Текст книги "Культовая классика (ЛП)"

Автор книги: Стивен Блэкмур

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 19 страниц)

– Да поможет нам всем Бог.

– Угу. Что ты хочешь узнать?

– Между "Красным вагоном" и тем, что произошло вчера вечером в клубе, прослеживается связь с 1920-ми. Тогда Черное Пламя были на пике популярности. Здесь должно быть что-то еще.

– Ладно. К твоему приходу у меня будет копия конспекта. Можешь помочь мне с оценками.

– Еще один эвфемизм?

– Нет, но может быть и так. Скоро увидимся?

– Если не будет пробок.

Пробки не такие уж и редкие, как я надеялся. У меня много времени на раздумья, а это не всегда хорошо. Такое ощущение, что вот-вот случится что-то плохое. Много плохого. "Красный вагон", это как предвестник беды. По крайней мере, клуб был самодостаточным. А что будет, когда он станет чем-то большим?

Я включаю радио и настраиваюсь на новостную радиостанцию. Там рассказывают о "Красной вагоне", но преподносят это как несчастный случай на съемочной площадке, в результате которого пострадали люди, но никто не погиб. Не знаю, как они это оправдывают, но, похоже, люди до сих пор верят, что Лос-Анджелес сгорел дотла, а в "Токсичной зоне" просто "всякое бывает".

Как будто в подтверждение моих слов, когда я проезжаю перекресток на пересечении Голливудского бульвара и Фэрфакс-стрит, я слышу гудки машин, крики, взрывы. Посреди дороги появляется стая машин, и в меня врезается кабриолет "Бьюик" 1920-х годов.

Глава 14

Я угнал «Мерседес» последней модели, бронированный, как танк, с подушками безопасности в таких местах, где их, казалось бы, быть не должно.

И это хорошо, потому что, когда "Бьюик" врезается в "Мерседес", тот вылетает на соседнюю полосу. В меня врезаются другие машины, и я скачу по этой новой волне движения, как гребаный пинбол. Я слышу, как спускает колесо, а потом раздается скрежет металла. Я останавливаюсь, врезавшись в фонарный столб и сломав его у основания.

В голове у меня взрывается от десятков смертей, произошедших одновременно, как будто только что взорвалась бомба. Я теряю сознание, и, надеюсь, это продлится всего секунду, а не полчаса. Иногда такие вещи сложно предугадать. Когда я прихожу в себя, мне требуется некоторое время, чтобы прийти в себя. В ушах звенит, но, кажется, у меня нет ни переломов, ни порезов. Уже хорошо.

Я отстегиваю ремень безопасности и сдуваю подушки безопасности, хватаю сумку и пинаю дверь со стороны водителя. Она не открывается, поэтому я толкаю ее заклинанием с такой силой, что она слетает с петель.

Я выхожу из машины, опираюсь на нее и оглядываюсь по сторонам. Картина не из приятных. Около тридцати машин появились буквально из ниоткуда. В 1920-е годы дорога была уже, поэтому половина машин двигалась мне навстречу, а остальные – за мной.

Максимальная скорость тогда составляла около 25 миль в час. С учетом того, как быстро движутся современные машины, можно сказать, что все они были на одном уровне.

Машины в огне, люди кричат, некоторые ранены, но слишком оглушены, чтобы что-то делать, кроме как стоять и моргать. И это только обычные столкновения. А еще есть машины, которые внезапно оказались в одном физическом пространстве и каким-то образом слились.

Я вижу два из них, "Приус" и что-то похожее на черную "Модель Т", слитые воедино таким образом, что я не могу сказать, где заканчивается один и начинается другой. Одного взгляда в окно достаточно, чтобы понять, что выживших нет. Там два человека, но место только для одного.

Я испытываю то же самое чувство смерти в медленном гудении, что и в клубе, которое перемежается множеством быстрых смертей вокруг меня, когда люди умирают от полученных травм.

Я ковыляю к "Бьюику", который врезался в меня. Сверху вниз, две женщины и двое мужчин, довольно молодые, все одеты так, словно они из той же эпохи, что и машина. Все четверо, конечно, мертвы. В результате столкновения водитель погиб. Он ударился о рулевую колонку. Остальные трое, похоже, не получили вообще никаких повреждений, но они все равно мертвы.

Двое на заднем сиденье вскакивают, их спины выпрямляются. Глаза смотрят в никуда.

– Она приближается, – говорят они. Черт возьми.

Взрослые выпрямляются на своих сиденьях, водитель с влажным хлюпаньем отрывается от рулевой колонки. Полярная звезда. Древо жизни. Семь труб. Полярная звезда. Древо жизни. Семь труб. Он поет, и пение становится громче, когда остальные трупы присоединяются к веселью.

На этот раз я ничего не сделал. Что, черт возьми, вызвало это? Неужели это все равно должно было случиться, и я просто нажала на кнопку, вернувшись пораньше в клуб?

Это чувство становится невыносимым. Перед глазами все расплывается, а голова, кажется, вот-вот лопнет. Мне нужно убираться отсюда. Я не знаю, что произойдет, если я останусь с этим ощущением слишком долго, но я действительно не хочу этого выяснять.

Затем эти ублюдки начинают вылезать из своих машин. Сначала это не имеет большого значения. Люди, которые бегут на помощь, выводят их из-под завала, думая, что они просто оглушены, а не мертвы. Возможно, они не понимают, что означают все эти скандирования, но могут списать это на шок.

Пока один из них не поворачивается к парню, помогающему ему перейти улицу, и не разрывает ему горло зубами. Остальные трупы присоединяются к действию. Я вижу, как падают еще три человека. И все это время пение продолжается.

Кто-то хватает меня за плечо и с силой тянет назад. Это один из ходячих мертвецов. У него отсутствует вся нижняя челюсть, но, похоже, от этого ему не меньше хочется откусить мне лицо. Я вгоняю его в машину на бок с нажимом заклинание, затем потянуть машину на него сверху вниз.

Семь труб, Май Май Май, Северная звезда, Древо Жизни, и так далее. Я достаю свой телефон и быстро отправить текст на Габриэла.

Извиняюсь

Для чего?

Zmbs Hwd Ffx

Она довольно быстро поймет, что я имел в виду зомби в Голливуде и Фэрфаксе и что я, вероятно, мертв, как и в клубе. Но ситуация становится все хуже, и я не могу этого допустить. Некромант оказался в эпицентре зомби-апокалипсиса, и это случилось не по его вине? Мне нужно поддерживать профессиональную репутацию.

Я протягиваю руку, ощущаю энергию, окружающую их всех, как сеть, и втягиваю ее внутрь. Я едва замечаю, как трупы падают на землю, когда я замерзаю, горю и превращаюсь в ничто одновременно. Я чувствую, что меня разрывают на части, как крошечную луну между двумя сердитыми звездами.

Мое зрение сужается, боль достигает такой степени, что я не могу с ней справиться, и все погружается во тьму.

Только это не я теряю сознание. Это чернота пустоты. Я в пустоте. Я ничего не чувствую. Боль ушла. Интересно, как Древо Жизни устроило нам настил, на котором мы могли стоять, когда я был здесь в последний раз.

Интересно, работает ли это так же, как в Миктлане. Там я бы сказал миру, что пол есть, и он будет. Я создавал целые пейзажи таким образом. Кажется, это было целую вечность назад.

Какого черта. Давайте попробуем. Я решаю, что здесь есть пол. Внезапно пол появляется. Как насчет мебели? Может быть, стены. Вуаля, стулья, стол и четыре белые стены.

– О, очень хорошо, – говорит Древо жизни, сидя на столе, скрестив ноги, а по нему ползают семь ее щенков. Она оглядывает комнату. – У меня ушла целая вечность только на то, чтобы застелить пол.

– У меня была практика, – говорю я. – Приятно видеть тебя снова.

– О, мы уже встречались? Нет. Ты, должно быть, познакомился со мной позже. – Один из ее щенков тявкнул, и она поднесла его к уху. – О, это он? В этом есть смысл. Я удивлена, что он не приехал сюда раньше. – Пауза. – Верно. Что ж, тогда я удивлена, что не приехал раньше. И да, я знаю, что ничего не могу с этим поделать. —Древо Жизни отрывает взгляд от своего щенка и говорит: – Привет, Эрик. Приятно познакомиться. Чем я могу тебе помочь?

– Я не знаю. Может быть, объяснишь мне, что, черт возьми, происходит?

– Эти два Свидетеля завершат семь труб Гавриила и возвестят Апокалипсис, – говорит она так, словно это самая естественная вещь. И кто знает, может, так оно и есть.

– Я понятия не имею, что все это значит.

Она смеется.

– Я тоже, – говорит она. – Предполагалось, что я должна, но я никогда не придавала этому особого значения. Я знаю, что у тети Мэй есть план, согласно которому я должна стать одной из одиннадцати королев, но... – Она хмурится. – Что-то случилось. Что происходит? Я не знаю, что именно. Итак, я здесь. Жду.

– Что бы это ни было, я думаю, они немного опаздывают, – говорю я. – Уверен, что это должно было случиться почти сто лет назад.

– Так и было, – говорит она. – И так и будет. Просто нужно придать этому немного импульса. Тетя Мэй объяснила, что это похоже на резиновую ленту, которую нужно долго растягивать, прежде чем она порвется, возвращая все к началу.

– Итак, она растягивается и растягивается, а затем обрывается. Вернуться в 1920-е?

– Так и должно быть. Но этого никогда не происходит. Это просто повторяется снова и снова. За исключением сегодняшнего дня. Я думаю, это может быть из-за тебя. Тебя и этой леди. Она очень умная. Но очень боится. Ты должен сказать ей, что все будет хорошо. Она делает то, что должна.

– Как зовут эту женщину?

– Она мне не говорит.

Это ни к чему меня не приведет. Я решаю сменить тактику.

– Откуда ты знаешь Джимми?

– Кого?

– Джимми Фрибург. Говорящая голова?

– О, это он, – говорит она. – Он мне не нравится. Он хочет все разрушить. Но, с другой стороны, ты это знаешь.

А я? А, ладно.

– Ты уже познакомился с этим?

– Пока нет. Скоро. Ты назвал его говорящей головой? Я не помню, чтобы он выглядел так. Я не жду с нетерпением встречи с ним. Он пытается все испортить.

– А ты не знаешь почему?

Она смеется.

– Ты мне рассказал, или расскажешь мне? Это потому, что, как ты там сказал? Верно. Потому что он придурок.

– Это похоже на меня.

– Независимо от того, позволишь ты этому случиться или нет, – говорит она, – у этого будут последствия.

– Как и у большинства вещей, – говорю я.

– Ты не сможешь этому помешать. Но, возможно, ты сможешь изменить эти последствия.

– Почему я не могу этого предотвратить?

– Потому что ты все это разбил давным-давно. Если ты починишь треснувшую чашку, ты все равно увидишь трещины.

– Что я должен делать? На самом деле, ты мне почти ничего не рассказываешь.

– Потому что я не знаю, – говорит она. – Ты еще этого не сделал. – Собака, которую она держит на руках, тявкает. – О. Рэй думает, что ты сделаешь только хуже.

Умный пес.

– Рэй?

– Мммм. – Она показывает на каждого из щенков по очереди. – До, Ре, Ми, Фа, Со, Ля и Си

– Понял. Весы. Я слышал и похуже.

– Думаю, будет больно, – говорит она. – Многое будет потеряно. Или уже потеряно. Но ничего страшного. Этого и не должно было случиться.

Вот что бывает, когда ты суешь свой нос в магию времени. Причинно-следственные связи стираются, и то, что было, чего не было, что произойдет и чего не произойдет, превращается в какую-то временную кашицу.

Если я правильно понимаю ее уклончивые ответы, тетушка Мэй сделала что-то, что должно было привести к Апокалипсису, но этому нужно время, чтобы набрать силу. И что будет, когда это произойдет?

О каком, черт возьми, Апокалипсисе она говорит? Я видел по меньшей мере дюжину ситуаций, которые люди называли Апокалипсисом, и ни одна из них, черт возьми, не сбылась.

– Что ты можешь рассказать мне о культе Черного пламени?

– Это не секта, глупенький! Тетушка Мэй и Рути – это Два Свидетеля. Они хотят сделать мир лучше для всех.

– Тетушка Мэй, это Мэй Блэкберн, верно? А ее дочь Рути Блэкберн?

– Риццио, – говорит она. – Она замужем за Сэмом Риццио. Точнее, была замужем. Думаю, его убила тетушка Мэй. Или Рути. Я не уверена.

– Тебя это, похоже, не очень волнует.

– Они сделали то, что должны были сделать, – говорит она. – Ты же знаешь, каково это.

– Знаю.

– О, – говорит она. – Тебе пора идти. Прощай.

Я собираюсь спросить, что она имеет в виду, но меня пронзает боль, и я открываю глаза, глядя на затянутое дымкой небо Лос-Анджелеса. Надо мной склонился фельдшер с дефибриллятором.

– Мы его достали, – говорит он.

– Я думала, мы договорились, что ты больше не будешь так делать, – говорит Габриэла.

– Поверь, я не хотел, – говорю я. Я пытаюсь сесть, но тело меня не слушается. Она оглядывает перекресток, усеянный телами, и не все они анахронизмы.

– Я тебе верю.

Глава 15

– Твоему парню нужно поспать, – говорит доктор Хиллиард, убирая стетоскоп в сумку. – И подумать. О чем ты только думал? Не отвечай. Это риторический вопрос, и я правда не хочу знать ответ.

Я уже имел дело с Хиллиардом. Иногда он работает на Вертеров. Он хороший специалист, но при этом довольно грубый. Теперь, когда Аттилы нет в живых, он работает на Аманду.

– Спасибо, Уолтер, – говорит Аманда, открывая перед ним дверь. – Я с тобой свяжусь.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает Габриэла.

– Я не так уж долго был без сознания.

– Достаточно долго.

Я слышу раздражение в ее голосе.

– Да, ну, в следующий раз, черт возьми, не оставляй меня в таком состоянии.

Мы с Амандой и Габриэлой вернулись в приют и сидим в одной из смотровых в крыле для сверхъестественных существ. Она больше похожа на смотровую в ветеринарной клинике при зоопарке, чем на все, к чему я привык. Да, здесь стерильно, есть шкафы, тумбы и все обычное медицинское оборудование, которое можно ожидать увидеть. Но все остальное просто больше обычного.

Например, смотровой стол. Он размером почти с двуспальную кровать, установлен на электрическом подъемнике, так что его можно опустить почти до самого пола, а откидные секции позволяют разместить любые конечности, с которыми приходится иметь дело.

Мне и в голову не приходило, что у разных сверхъестественных существ могут быть разные потребности. В смысле, это логично. Если к вам придет асванг, ему понадобится много места, чтобы расправить свои языки. Эти твари могут вырастать почти до трех метров в длину. А горный тролль? Лучше иметь что-то, что выдержит как минимум пару тонн.

Не знаю, как парамедики добрались до меня так быстро. Габриэла сказала, что мне пришлось пережить пару электрошоков, чтобы прийти в себя. Еще пара таких, и, может быть, я привыкну.

– Эй, – говорит Аманда. – Прекратите, вы оба. Иисус. Не могу поверить, что я здесь главная.

– Прости. Смерть делает меня раздражительной.

– Серьезно, как ты себя чувствуешь? – Спрашивает Аманда.

– Я в порядке, – отвечаю я, хотя я очень далека от того, чтобы быть в порядке. Я не уверена, как выразить это так, чтобы они поняли и не взбесились. Жужжание, которое я ощущала под кожей, теперь не проходит. Его легко игнорировать, но оно определенно есть.

– У тебя черные глаза, – говорит Габриэла.

– Все еще? – Я хочу, чтобы они снова стали такими, но мне кажется, что это неправильно. – Что-нибудь случилось?

– Нет, – говорит Аманда.

– Прошлой ночью они снова изменились довольно быстро, – говорит Габриэла. – Что изменилось?

– Разоблачение? – Говорит Аманда. – Ты сказал, что впитываешь в себя энергию. Возможно, накапливаешь.

– Мне не нравится эта идея, – говорю я. – Но, думаю, ты, возможно, прав. Поднимать это тело в Сторер-хаусе было ни на что не похоже.

– Не просто тренироваться? – Говорит Аманда.

– Немного, да. Определенно, становилось легче, но сегодня было намного легче. То же самое и с уничтожением зомби в автокатастрофе.

– Мне это действительно не нравится, – говорит Габриэла. Дерьмо.

– Я не хотела ничего говорить, но теперь я постоянно их чувствую.

– Что ты имеешь в виду?

– Как будто под кожей что-то жужжит. Ощущение медленной смерти. Не то чтобы я умирал. Как будто иголками колют. Я несу какую-то чушь.

– То есть это не как у Оби-Вана: "Миллиарды кричали и вдруг замолчали"? – спрашивает Аманда.

Подожди. Кажется, она что-то нащупала. Я закрываю глаза и сосредотачиваюсь на своих ощущениях.

– Да, на самом деле. Это почти то же самое, – говорю я. – Только эти люди умирают постепенно, и я чувствую каждую частичку их смерти.

– Больно? – спрашивает Габриэла.

– Нет. Это просто есть. Когда я нахожусь достаточно близко, это вызывает дискомфорт. Когда я столкнулась с этим в клубе, это было скорее неожиданностью, чем чем-либо еще. На самом деле это не больно, пока я не соберу всю свою энергию.

– Это меня немного беспокоит, – говорит Аманда. – Куда это девается?

– Я думаю, это становится частью меня, – говорю я. – Это то, о чем упоминала Миктекациуатль. Миктлан видел во мне больше Миктлантекутли, чем следовало бы. Она подумала, что я каким-то образом склонила чашу весов так, что стала больше похожа на него, чем он был на самом деле. Все это, должно быть, связано с тем, что натворили Блэкберны. Заклинание, которое вот-вот разрушится.

– Как так? – Спрашивает Аманда.

– Не уверен, просто кое-что из того, что мне сказало Древо Жизни. Мне нужно узнать ее имя. Я думаю, это Уилла. Это одна из тех фраз, которые скандировали трупы в клубе.

– Уилла Роудс, – говорит Габриэла.

– Как ты это раздобыла?

– Я же говорила тебе, – говорит она, – что у меня стажер учится на работе. – Она берет с прилавка планшет и книгу и бросает планшет мне. "Божественный орден Королевского герба Одиннадцати Великих" написано в верхней части экрана крупными жирными буквами.

– Господи, сколько же названий у этого культа?

– По крайней мере, полдюжины, – говорит Габриэла. – Великие Одинадцать, Королевский герб Великих одиннадцати. Подбирай и сравнивай.

– Мэй Блэкберн заполучила ребенка, который должен был стать следующей звездой. Уилла Роудс. Ей было шестнадцать. Приехала из Портленда со своими приемными родителями.

– Она сказала, что станет одной из Одиннадцати королев, – говорю я. – Но я не знаю, что это значит.

– После Апокалипсиса Одиннадцать королев станут правительницами и получат все золото и драгоценности мира, – говорит Габриэла. – И они будут жить в особняках в Голливуде.

– В Голливуде?

– Я думаю, это было самое близкое к раю, что могли себе представить ее поклонники. Богатство, гламур, комфорт.

– Это, должно быть, самый культовый Лос-Анджелес за всю историю, – говорит Аманда.

– Определенно, там, – говорю я. Я читаю немного вперед. – В распоряжении каждой из них будет гарем из двенадцати мужчин.

– Мне начинают нравиться эти ребята, – говорит Аманда. – Они что-нибудь говорили о спа-днях и рольфинге?

– Как и большинство культов, это было более запутанным, чем может показаться на первый взгляд, – говорит Габриэла. – И это о чем-то говорит.

– Жертвоприношения животных, – говорю я. – Люди пропадают без вести, возможны убийства. И все это было сосредоточено вокруг Мэй Блэкберн и ее дочери Рут.

– Кто автор? – Спрашивает Аманда. – Потомок? Один из ее последователей?

– В списке никого нет, – говорит Габриэла. “Похоже, что это было сделано в издательстве vanity press. Дата публикации не указана, переплет разваливается. Не могу даже найти упоминаний об этом в Интернете.

Все начинает налаживаться. Глинобитный дом, Уилла, то, что она рассказала мне о том, как все вокруг растянется, как резинка, а потом снова натянется, и снова наступит 1924 год. Я как будто вижу, что они связаны и почти понимаю, как именно, но чего-то не хватает. Чем больше я думаю об этом, тем меньше мне это нравится.

– Кажется, Мэй управляла своими последователями железной рукой, – говорит Габриэла. – Между ней и Рут никому из них не разрешалось делать ничего, о чем им прямо не говорили. Все заработанные деньги они отдавали Мэй. В общем, она выманила у своих последователей несколько миллионов долларов в сегодняшних деньгах.

– Как? – Спрашивает Аманда. Она берет книгу и смотрит на обложку. “Мэй похожа на разъяренного морского льва, а у Рут выражение лица, как у куклы Барби.

– Да, и тебе можно дать шестнадцать, – говорю я. – Дело не во внешности. Дело даже не в силе. Дело в присутствии. Они были действительно хорошими мошенниками.

– И у них были отличные оценки, – говорит Габриэла. – Я знаю имена некоторых из ее последователей. Среди них было немало магов. Если вы в чем-то убедите мага, он скорее унесет это с собой в могилу, чем признает свою неправоту.

Наступает неловкое молчание.

– Многие обычные люди тоже, – говорит Габриэла. – Большие деньги для того времени. Какой-то парень из трастового фонда по имени Дэбни профинансировал большую часть этого. Похоже на нефтяные деньги. Интересный. Здесь много светских львиц. У некоторых из них такие же имена, как у девушек, которых я знала в женском клубе.

– Подождите. Это имя. Дэбни. Клиффорд Дэбни?

– Да, а что?

– Я видела какую-то связь между ним и Домом Сторера, но не смог найти никаких подробностей. Строительство дома было завершено в 1923 году.

–Думаешь, Джимми мог быть там именно поэтому? – Говорит Аманда.

– Отель "Харрисон", – отвечаю я. – Там была вся эта странная сатанистская хрень, когда они арендовали целый этаж. Ты когда-нибудь слышал об этом?

– Мой отец рассказывал мне об этом, – говорит Аманда. – Я уверена, что это было в двадцатых годах. Я помню, он говорил, что это было вскоре после Первой мировой войны.

– Это соответствует хронологии, – говорит Габриэла. – Я попрошу стажера разобраться в этом.

– В любом случае, – говорит Аманда, – какое это имеет отношение к Древу Жизни?

– Мэй нравилось раздавать всем причудливые титулы, – говорит Габриэла. – Уилла получила Древо Жизни. Мэй была Полярной звездой, хотя ее странный муж-извращенец получил "Полярную звезду всего мира".

– Странный извращенец Иисус Христос.

Там есть фотография Уорда Блэкберна и целый абзац о том, что его подозревают в педофилии. И он выглядит соответствующе. Жуткие глаза, странная сутулость, усы, которые выглядят так, будто их выдернули из медвежьей задницы.

– Я думаю, она была под кайфом, когда придумывала что-то из этого, – говорю я, пролистывая дальше. – Четыре ветра Бога Вихря? Притяжение вверх? Королева обжигающего дыхания внутри тела? Что, черт возьми, это вообще значит?

– Дальше еще страннее, – говорит Габриэла. – Мэй и Рут якобы писали книгу. Так они заманивали своих жертв.

– Семь труб Гавриила? – спрашиваю я, вспоминая слова Уиллы.

– Да, эту. Якобы ее диктовал им ангел Гавриил. Их называли...

– Два свидетеля.

– Свидетели чего? – спрашивает Аманда.

– Апокалипсиса, – отвечает Габриэла. – Они из Откровения 11:1–13. Они твердили, что книга будет готова к концу 1924 года, а в 1925-м все изменится. Только книги не было. Была лишь горстка машинописных страниц и пачка чистой бумаги под ними, которую они хранили под замком в сундуке. Они доставали ее только для того, чтобы убедить жертв, что она существует.

– Тогда зачем им была нужна Уилла? – спрашивает Аманда.

– В книге сказано, что она была ключом, – говорит Габриэла. – Но к чему, я не знаю.

– Только она прожила недолго, – говорю я. – В конце 1924 года она заболела и умерла в первый день нового 1925 года. Либо это очень удачное, либо крайне неудачное совпадение.

– Похоже, они подарили ей семь щенков в качестве дара богине, а когда она умерла, щенков тоже убили, – говорит Габриэла.

– Боже. Это объясняет, почему они до сих пор с ней. Они что, положили их в ее гроб? – спрашивает Аманда.

– У них был свой гроб, – говорю я. – Один для нее, другой для них. Сделаны на заказ из железа и меди. И я правильно понимаю? Они хранили их на льду?

– Да, около полугода, – говорит Габриэла. – Они спрятали ее под половицами в доме в Венеции и каждый день привозили несколько сотен фунтов льда.

– Так вот что это было. Когда я впервые увидела ее, мы были в помещении, похожем на мавзолей, если бы его сделали из старого парусника. Повсюду капала вода. Было холодно.

– Мэй твердила всем, что Уилла вернется к жизни, – говорит Габриэла. – Она делала все возможное. В конце концов приемные родители Уиллы не выдержали. В конце концов, они спали прямо над ее могилой. Они вызвали полицию, и все начало рушиться.

– А при чем тут саман?

– Я попросила одного из своих людей покопаться в земельных документах, – говорит Габриэла. – Этот участок никому не принадлежал, но в 1923 году Мэй Блэкберн купила соседний, менее чем в миле отсюда.

– Значит, местоположение было важным, – говорит Аманда.

– Думаю, это как-то связано с историей о том, что мать пыталась воскресить своих сыновей, – говорю я. – Когда я вернулся в глинобитный дом, то услышал, как две женщины говорят по-английски. Я был почти уверен, что это Мэй и Рут, а теперь я в этом не сомневаюсь.

– У них был какой-то способ перемещаться во времени, и они начали с того, что убили всю семью? – говорит Габриэла. – Ладно. Я могу согласиться с этим.

– Почему именно они? – Спрашивает Аманда.

– История гласит, что мать пыталась воскресить своих детей, – говорит Габриэла. – Может быть, им было нужно что-то, что только она умела делать?

– Что бы они ни хотели, чтобы она сделала, это было сделано по принуждению, – говорю я. – Звучало так, будто они убивали ее детей прямо у нее на глазах. Назвали это крещением.

– Итак, все началось, – говорит Габриэла. – Что-то должно было произойти в 1925 году с Уиллой, но она умерла раньше, чем это произошло.

– После того, как все развалилось, похоже, Мэй отсидела некоторое время за мошенничество, – говорю я. – Судья не позволил привлечь к делу какие-либо культовые мероприятия, заявив, что они не имеют отношения к делу. Я полагаю, это были действительно прогрессивные идеи в отношении религии для того времени. И никто не смог доказать обвинения в убийстве.

– Звучит как волшебство, – говорит Габриэла.

– Я ничего не знаю об этом, – говорит Аманда. – Если бы это было так, я сомневаюсь, что ее вообще арестовали бы. С ними что-то случилось. Может быть, эмоциональное выгорание.

– Это понятно, – говорю я. – Рут пропала из поля зрения. Мэй умерла где-то в пятидесятых, я думаю.

– И это все? – Говорит Аманда. – Столько проблем, и они просто сдались?

– Похоже на то. Они, или, по крайней мере, одна из них, была магом. Что-то случилось. Но я не знаю, с кем бы мы могли об этом поговорить. Я не знаю никого, кто жил бы в городе в двадцатые годы.

– Мой отец был таким, – говорит Аманда. – Он бы знал.

Ха. Начинают вырисовываться смутные очертания идеи.

– Ты когда-нибудь выясняла, в какой году была отправлена его душа?

Когда дядя Аманды, Лиам, убил ее отца, он изгнал душу Аттилы из его тела. Тем не менее, это все еще связано, и Аманда держит тело в комнате, замороженной во времени, чтобы оно не разлагалось. Мы определили местонахождение души до Юнион Стейшн. Но мы не нашли никаких следов этого.

Причина в том, что это было не просто отправлено из его тела и оставлено в определенном месте, а отправлено в прошлое, на какую-то дату, известную только Лиаму.

Как только я рассказал об этом Аманде, она решила, что пришло время еще раз поговорить со своим дядей. Она работала над ним с тех пор, как я вернулся из Вегаса. Я не знаю, рассказал ли он ей что-нибудь. Возможно, его труднее сломить, чем я думал. Или, может быть, ей просто доставляет удовольствие мучить этого ублюдка. Видит бог, он этого заслуживает.

– 1948 год, – говорит Аманда. – 18 апреля. Именно тогда папа фактически вышвырнул мою тетю Хельгу из Штатов. Я не знаю подробностей, но знаю, что ему было очень больно. Лиам говорит, что у него что-то вроде зацикленности, поэтому он продолжает переживать это событие снова и снова.

– Твой дядя мудак, – говорит Габриэла.

– Да. Время от времени я вывожу его из стазиса, чтобы напомнить ему об этом, а также о том, кто здесь главный, – причем весьма болезненными способами.

– У меня есть одна дурацкая идея, – говорю я. – Это заклинание, которое наложили Блэкберны. Что бы они ни сделали, думаю, оно действовало с самого начала. Теперь его действие подходит к концу. И что бы оно ни делало, это как-то связано с воскрешением и временем.

– Пока не так уж и глупо, – говорит Габриэла.

– Потому что самое дурацкое в этом то, что, как мне кажется, мы можем использовать это, чтобы вытащить отца Аманды из той передряги, в которой он оказался.

– Как?

– Я все еще думаю над этим, но два места, которые не вписываются в общую картину, – это глинобитный дом и дом Харрисонов. Оба этих места, как мы знаем, можно посетить физически.

– Ты хочешь сделать это снова, – говорит Габриэла. – Но в 1948 году.

– Да, хочу попробовать. Уилла была почти уверена, что все идет по плану. Что время, которое потребовалось на это, было выбрано не случайно. Нужно было набрать обороты. Когда я подключилась к силе тех трупов из двадцатых, я как будто оседлала волну.

– Как при серфинге? – спрашивает Аманда.

– Может быть. Уилла сказала, что заклинание похоже на резиновую ленту, которой нужно время, чтобы растянуться и порваться. И она ждала меня. Я каким-то образом с ним связана.

– Как ты собираешься контролировать дату? Разница в двадцать четыре года. Не думаю, что ты собираешься торчать в старом Лос-Анджелесе до окончания Второй мировой войны, – говорит Габриэла.

– Как ты собираешься вернуться? – спрашивает Аманда.

– Пока не знаю. Но эти, не знаю, вторжения из 1920-х, все они разные, – говорю я. – Дом Харрисонов почему-то важен. Как и глинобитный дом. И я не удивлюсь, если дом Стореров, это то же самое.

– Оно протекает, – говорит Аманда.

– Что?

– Заклинание. Оно дает течь. Вот почему сегодня и вчера сливаются воедино, – говорит она. – Чаще всего появляются вещи и люди из прошлого, и все умирает. Но иногда между ними возникает трещина.

– То есть дело не только в Харрисоне, – говорит Габриэла. – Могут быть и другие утечки.

– Я тебя понимаю, – говорю я.

– Если дом Сторера был связан с Блэкбернами, – говорит Аманда, – то утечка может быть и там.

– Но я не понимаю, как мы можем управлять этими утечками, – говорит Габриэла.

– У меня есть идея на этот счет, – говорю я. Я хватаю свою сумку и достаю карманные часы.

– Смотри, куда ты направляешь эту штуку, – говорит Габриэла.

– Карманные часы? – спрашивает Аманда.

– Модель 1919 года, железнодорожная, "Сангамо Спешиал", – говорю я. – И это одна из самых страшных вещей, с которыми я когда-либо имел дело. Можно мгновенно состарить что угодно, направив на него циферблат, повернув заводную головку и нажав на нее. Но я думаю, что с ее помощью можно сделать гораздо больше.

– Да, но ты же говорила, что не можешь ее контролировать, – говорит Габриэла.

– Вот тут-то и появляются эти трещины. Что, если я поработаю с часами над одной из них?

– Звучит грязно, – говорит Габриэла.

– Что, заставим время двигаться вперед? – спрашивает Аманда.

– Что-то вроде того. Я понимаю, что выдумываю на ходу.

– Надо подумать, – нерешительно говорит Габриэла. – Но мне это совсем не нравится. Тем более что это продолжает тебя убивать.

Габриэла, похоже, никак не может смириться с тем, что я умираю. Я на секунду задумываюсь об этом и понимаю, насколько странно звучит эта фраза.