Текст книги "Культовая классика (ЛП)"

Автор книги: Стивен Блэкмур

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 19 страниц)

Глава 7

Этот клуб на Чероки, рядом с Голливудским бульваром, построен как склад. Дэнни высаживает меня неподалеку. Припарковаться негде, а у него есть другие дела. У людей своя жизнь. Кто бы мог подумать?

Я бывал здесь раньше, но такого еще не было. "Чероки" заполнен машинами полиции Лос-Анджелеса, которые выезжают на Голливудский бульвар, мигают фары, часть улицы огорожена лентой на месте преступления. Я не пользуюсь фломастерами. Хотя, наверное, стоило бы. У ленты меня останавливает полицейский.

– Вам придется пройти, сэр, – говорит она. – Вход воспрещен.

– Мне позвонила Летиция Уотсон, – говорю я.

– Ой. – Она оглядывает меня с ног до головы. – Вы консультант?

Я чувствую исходящую от нее легкую магическую волну, но, похоже, ничего не происходит.

– Это проблема?

– Это кровь на вашей рубашке?

– Немного, – говорю я. – Профессиональный риск.

– Что за херня за профессия...

– Он со мной, Жанна. – К нам подходит Летиция. Летиция, высокая темнокожая женщина в сером брючном костюме, на шее у нее на цепочке висит значок полицейского управления Лос-Анджелеса. – Не создавай проблем моим офицерам. Я прикажу им пристрелить тебя.

– По крайней мере, на этот раз я не удивлюсь, если это случится.

– Пойдем, – говорит она. – Жанна, попроси Паркера сменить тебя и встреть нас внутри.

– Да, мэм, – говорит Жанна.

– Она маг? – спрашиваю я, следуя за Летицией ко входу.

– Да, – отвечает она. – Ей нужно пройти обучение. Как и многим другим. Год назад она поняла, что может кое-что делать, когда это проявилось само собой. Теперь это просто так и прет из нее.

Когда дети узнают, что они маги, другие пытаются извлечь из этого выгоду. Иногда это хорошо, иногда плохо. Их либо обучают, либо используют. Многие дети-маги не доживают до подросткового возраста, если вы понимаете, о чем я.

– Плохо? – Когда маг обретает силу во взрослом возрасте, все может пойти наперекосяк. Но, поверьте, это лучше, чем в подростковом возрасте. Магия и гормоны, смертельная комбинация.

– Могло быть и хуже. – Для магов фраза "могло быть и хуже" может означать последствия вплоть до воронки на месте дома.

– В чем ее талант?

– Понятия не имею. Кажется, у нее нет особой привязанности к чему-то конкретному. Или к чему-то, что можно контролировать. Я нашла ее... С тобой все в порядке?

Нет. Я сгибаюсь пополам и падаю на колени, как только переступаю порог. Я чувствую себя так, словно меня ударили под дых. У меня гудит под кожей, как в "Харрисоне", только сильнее. Гораздо сильнее.

Сначала я думаю, что только что погибла куча людей, но, когда это происходит, все быстро заканчивается. Это просто продолжается.

Я чувствую, как кто-то хватает меня и вытаскивает обратно на улицу. Звуки отдаляются, перед глазами расплываются цветные пятна. Боль утихает, но теперь я чувствую себя так, словно только что принял дозу кокаина и засунул язык в розетку для лампы.

– Что случилось? —Слышу я. Габриэла? Может, Аманда. Звуки все еще искажаются.

– Да откуда мне знать, черт возьми, – говорит Летиция.

– Я в порядке, – говорю я, когда зрение проясняется.

– Тебя трясет, – говорит Габриэла.

– Черт, я же сказал, что со мной все в порядке. – Я сажусь и отмахиваюсь от них. – Я в норме.

– Что это, черт возьми, было?

– Сколько там трупов? – говорю я.

– Сорок восемь, – говорит Летиция. – Почти уверена, что мы нашли их всех. Трое были замурованы в стене. Если бы мы не увидели торчащую руку, мы бы их никогда не нашли.

– И все они мертвы?

– Чертовски надеюсь, что да, – говорит Летиция. – Мы все еще откалываем куски от тех троих, что замурованы в стене. И от того, что в туалете. Боже мой.

– Что случилось в туалете?

– Когда это произошло, в мужской уборной кто-то был в кабинке, – говорит Габриэла. – А потом вдруг там оказался еще кто-то.

Мне требуется секунда, чтобы осмыслить услышанное.

– Боже мой. Там, наверное, было ужасно.

– Не так ужасно, как можно было бы подумать, – говорит Габриэла. – Они погибли, но я не видела ни крови, ни каких-либо явных повреждений. Они просто слились.

– А что, черт возьми, только что произошло с тобой? – спрашивает Летиция.

– У меня было то же чувство, что и когда я оказываюсь рядом с большим количеством умирающих людей, – говорю я. – Только оно не проходит.

– Ты все еще это чувствуешь? – спрашивает Габриэла.

– Немного. Здесь не так сильно. В основном это просто застало меня врасплох. – Мне кажется, что момент их смерти растягивается, как ириска. Я встаю. – Я в порядке. Давайте попробуем еще раз.

– Ты уверен? – спрашивает Летиция, но я уже вхожу в дверь, прежде чем она успевает договорить.

На этот раз я готова, и это не застает меня врасплох. Это не менее неприятно, но, по крайней мере, меня не вырубает. Это как головная боль, которая чуть сильнее обычной и сигнализирует о том, что вечер будет очень паршивым.

– Ты немного позеленел, – говорит Габриэла. – И весь в крови. У тебя что, вечеринка, а меня не позвали?

– Чувствую себя немного позеленевшим, – говорю я. – Нет, это даже не вечеринка. Нашел Николь. Она мертва. А вот Рейчел, оказывается, жива. Джимми черт знает где.

– Похоже, вечер у тебя выдался тот еще, – говорит она.

– Я тебе все расскажу. Думаю, это тоже может быть связано с этим.

– Черт.

– Я чувствовал примерно то же самое, – говорю я. – Но ты отлично выглядишь. Тебе идет маленькое черное платье. Что, черт возьми, случилось?

– Спасибо. Нам понадобится больше поводов, чтобы я его надела, – говорит она. – Вспышка магии, и все изменилось.

 – Как изменилось? – спрашиваю я, проходя через затемненную штору в клуб. – О.

В последний раз, когда я здесь была, все стены были выкрашены в черный цвет. В центре главного зала была сцена, а в другом зале – танцпол. По всему помещению были расставлены три барных стойки, а металлическая лестница в дальнем конце вела в кабинет с панорамными окнами, выходящими на все помещение.

Планировка осталась прежней, но теперь половина ее выкрашена в грязно-белый цвет, и есть белые кабинки с красными кожаными сиденьями вперемешку с теми, что выкрашены в черный цвет и обиты кожзаменителем.

На сцене в первом зале причудливая смесь музыкальных инструментов: тромбоны, трубы, бас-гитара и...

– Это что, бондажное снаряжение?

– Да, – произносит хриплый голос, которого я никак не ожидал услышать. Джо Санди, друг Габриэлы, немертвый, с одним из опалов в груди, который поддерживает в нем жизнь и позволяет двигаться, спускается по лестнице из офиса. – По вторникам у нас БДСМ-клуб.

– И ты все время держишь огромный деревянный крест на виду?

– Она привинчена к полу, – говорит он. – И готам по четвергам это нравится.

– Подождите минутку. Мы?

– Это место принадлежит мне, – говорит он. – Вроде как досталось мне по наследству.

Я не очень люблю воскресенье. Помимо того, что он мертв и я не понимаю, как он все еще передвигается, просто находиться с ним в одной комнате нервирует. И в моих устах это о чем-то говорит.

Он дышит, только когда говорит, и я не думаю, что когда-либо видел, чтобы он моргал. Если он управляет этим заведением, ему приходится проводить много времени наверху, в своем кабинете, чтобы не пугать натуралов.

– Он работал на парня, который оставил это место ему, когда умер, – говорит Габриэла.

– Его съели, – говорит Санди. – Вообще-то, я был вторым кандидатом. Другого парня тоже съели.

– Много людей съели рядом с тобой? – говорю я.

Он постукивает себя по груди, где за грудиной находится опал, поддерживающий его в вертикальном положении.

– Больше нет.

– Все инструменты новые?

– Не знаю, как насчет новых, но я не была здесь раньше, – говорит Габриэла. Я беру трубу. Я понимаю, что она имеет в виду. Она отполирована, но очевидно, что ею часто пользовались.

– Давай, – говорит Габриэла. – Эта часть странная, но остальное еще более странное. – Я следую за ней в другую комнату.

Из всех людей, находящихся там, живы только Кайл и Аманда. Независимо от того, приехал ли Кайл из офиса коронера по просьбе Габриэлы или из полиции Лос-Анджелеса, я рад его видеть. Он осматривает трупы, а Аманда, кажется, задает ему вопросы, хотя я не слышу ни одного из них.

На танцполе лежат десятки тел. Все они одеты в смокинги и коктейльные платья, как официанты и кухонный персонал. Ощущение смерти усиливается. У меня перед глазами все расплывается. Затем я понимаю, что происходит. Вроде

– Они не мертвы, – говорю я.

– Что? – говорит Летиция. – Да, они выглядят чертовски мертвыми.

– Нет, они все еще умирают”. Мне кажется, что момент их смерти растянулся, потому что так оно и было.

Но напряженность не имеет смысла. Если бы это было просто замедлено, разве я не чувствовал бы этого меньше? Но ощущение такое же сильное, как если бы все произошло внезапно, за исключением того, что это продолжается и продолжается.

Я присаживаюсь на корточки рядом с одним из людей в смокингах, чтобы получше его разглядеть.

– Его одежда устарела, – говорю я.

– Прошлогодняя мода? – Говорит Летиция.

– Конечно, если под прошлым годом ты имеешь в виду 1920-е. У этого парня бумажный воротничок. Вся его одежда выглядит винтажной, за исключением того, что она новая.

– Ты специалист по мужской моде 1920-х годов?

– Раньше я покупал много одежды на распродажах недвижимости, – говорю я. – Да, я знаю, это звучит странно. Отвали.

Было время, когда мне было легче сблизиться с мертвецами, когда я окружал себя вещами, принадлежащими мертвецам. Почти вся мужская одежда, которую можно найти на распродажах недвижимости, это старые костюмы. Мне больше не нужна одежда покойника, но у меня вошло в привычку носить костюмы.

– Я не критикую чужой стиль, – говорит Летиция. – В конце концов, я прожила девяностые.

– У тебя есть удостоверения личности на кого-нибудь из этих людей?

– На некоторых, – спрашивает она. – На остальных, похоже, ничего нет.

– В раздевалке?

– Мы ничего не нашли, – говорит Летиция.

– Потому что она была замурована, – говорит Санди. – За барной стойкой есть потайная дверь, через которую можно попасть внутрь. Мой бывший босс Саймон хранил там всякое барахло, которое не хотел показывать людям.

– А сейчас? – спрашивает Летиция, прищурившись. Может, она и маг, но при этом еще и полицейский.

– Много лет назад мы все оттуда вынесли, – говорит Санди. – Там мы храним закуски для бара. Если хотите коробку с солеными крендельками, пожалуйста. Защелка за старой бутылкой "Егермейстера" вон там, на барной стойке.

– Спорим, там вы найдете еще какие-нибудь улики, – говорю я. – И, возможно, мертвую девушку из гардероба.

– Боже правый, – говорит Летиция. – Жанна, займись этим, пожалуйста.

– Да, мэм. – Новенькая подходит к барной стойке и начинает рыться за бутылками.

– У тебя что, своих дел мало?

– Она ученица, – говорит Габриэла. – Для этого и нужны ученики.

– Она не... Да пошли вы оба, – говорит Летиция.

– Я не вижу на них никаких ран. Они просто появились и рухнули на пол?

– В общем, да, – говорит Габриэла.

Мне действительно сложно понять, какая энергия исходит от этих людей. Я боюсь, что она на меня обрушится, как в тот раз, когда я вошла в дверь, если я буду смотреть слишком пристально. Но если я хочу лучше понять, что здесь, черт возьми, произошло, я не могу придумать другого способа.

– Ладно, думаю, будет неприятно, – говорю я. – Если я начну кричать и пытаться выцарапать себе глаза, бейте меня по голове, пока я не выручусь.

– Зачем ждать? – спрашивает Летиция.

– Забавно.

Я закрываю глаза и сосредотачиваюсь на телах. Я чувствую инерцию, движение по инерции. Как будто машина катится вниз по крутому склону и набирает скорость. Или как будто растягивают резиновую ленту до предела.

Что бы с ними ни происходило, дело не только в том, что их смерть затягивается, они как будто одновременно и живы, и мертвы. Я мысленно тянусь к телу, лежащему передо мной, пока не чувствую его энергию. Я пытаюсь ухватиться за нее. Посмотрим, что будет.

И, черт возьми, что-то происходит.

Тело резко садится, его молочно-белые глаза распахиваются. Он раскидывает руки в стороны и начинает махать ими, как ветряная мельница, и бешено дрыгать ногами. Он пытается встать, но не может подтянуть ноги к себе.

– Полярная звезда, – говорит он. – Уилла. Древо жизни. Полярная звезда.

Его голос звучит как шепот сквозь толщу воды, как хрип в легких, в которые не поступает достаточно воздуха.

– Ладно, что ты, черт возьми, натворила? – спрашивает Кайл. Они с Амандой подбегают к нам, оставив тела в покое.

– Ничего особенного, – отвечаю я. Хотя, кажется, меня сейчас стошнит. Мне показалось, что я заглядываю под капот. Не думал, что жму на газ. – Эй, Спарки, – говорю я телу, вкладывая в свои слова немного волшебства. – Почему бы тебе не притормозить немного.

Есть разница между трупом и мясом. Я могу оживить тело, но, например, ничего не могу сделать со стейком. Иногда трудно определить, где находится граница. Сколько времени, сколько энергии осталось, насколько сильно я применяю свою магию.

Были трупы трехнедельной давности, забальзамированные и лежащие в гробах, которые я смог оживить, и несколько свежих трупов, с которыми я ничего не мог поделать. Но я никогда не видел, чтобы кто-то просто сел и начал говорить.

Другой труп садится и начинает говорить синхронно с первым.

– Она идет, – говорят они. – Северная звезда. Древо жизни. Уилла. Уилланортстарвилла-Виллавилла. – Слова сливаются воедино, пока не остается ничего, кроме странного гудящего звука, исходящего от них двоих.

Я приказываю ему отойти на хрен, но вместо этого в дело вступают еще двое, затем еще пятеро, еще десять. Вскоре они все начинают бормотать одно и то же снова и снова, как монахи в монастыре, которые просто не могут перестать петь. И ни один из них, черт возьми, меня не слушает.

Потом они понимают, как встать.

– О, черт возьми, – говорит Летиция. Она выхватывает табельное оружие и стреляет одному из них в голову. Он падает, и в тот же момент жгучая боль пронзает мои глаза, как раскаленная кочерга. Еще один выстрел, и я лежу на полу, боль ослепляет меня.

– Эрик?

Габриэла.

– Прекратите... – говорю я. Снова выстрелы. В дело вступают копы, у которых руки чешутся пострелять. Еще больше боли. Я даже говорить не могу.

– Прекратите стрелять, черт возьми! – кричит Габриэла. Выстрелы стихают, и я, превозмогая боль, фокусируюсь на происходящем и вижу, что около дюжины тел расстреляны. Остальные по-прежнему не подчиняются моим приказам, как будильник, который не заткнешь, сколько бы по нему ни стучали.

И тут мне в голову приходит идея. Если кнопка выключения не останавливает часы, нужно выдернуть их из розетки. Я нащупываю источник энергии, нахожу все детали и края. Тянуть.

Я и раньше поглощал души, призрачную энергию. Это никогда не было весело. На самом деле это чертовски мучительно. Некоторые некроманты получают от этого удовольствие. Для меня это все равно что полоскать горло бритвенными лезвиями. Но это ничто по сравнению с тем, что происходит сейчас. Я чувствую, как энергия налетает на меня, словно товарный поезд. Мой разум и тело словно одновременно давят на меня и поджигают. Меня словно разрывают на части и снова собирают воедино, снова и снова.

Кажется, это длится вечно. Я не могу ясно мыслить. Слова и фразы проносятся в голове так быстро, что сливаются в оглушительный шум на фоне агонии. А потом в голове словно что-то щелкает, как будто ломается что-то важное, и все меняется.

Глава 8

Я стою на четвереньках в грязи, пытаясь сдержать рвоту. Я чувствую запах полевых цветов, манзаниты. Я поднимаю глаза и вижу глинобитный дом. Сейчас день.

Из трубы валит дым. Перед входом стоит фургон, запряженный парой лошадей. Я поднимаюсь на ноги.

Вой в моих ушах начинает стихать, а затем звук снова усиливается. Только теперь это не бессмыслица, от которой у меня лопаются барабанные перепонки, это плач. Дети, взрослый. Через несколько секунд он переходит в крик.

И тут я ощущаю волшебство. Его много.

Все говорят на повышенных тонах, все говорят одновременно. Я не могу разобрать, что они на самом деле говорят.

Пошатываясь, я добираюсь до двери, но прежде чем успеваю ее открыть, она бесшумно распахивается сама по себе. Внутри небольшая комната с камином, парой стульев и столом. Вся мебель украшена витиеватой резьбой, и ни один предмет не был произведен массово. Мне действительно не нравится, к чему все это клонится.

Крики раздаются на испанском. Кто-то называет кого-то убийцей.

Затем женский голос говорит по-английски.

– О, может, вы уже заткнете ей рот?

– Она нам нужна, – произносит другой голос. Похожий, но старше. Я могу различить звуки плеска.

– Я не имею в виду убивать ее, – говорит первый голос. – Просто заткни ей рот.

– Я перейду к делу. Ты начал крещение, ты, блядь, и заканчивай. Блядь, неужели я тебя ничему не научил? Так что придержи коней, этот сопляк умрет через минуту.

Плач внезапно прекращается.

Я не знаю, что, черт возьми, происходит, но это дерьмо сейчас закончится. Я бегу на голоса, но как только добегаю до двери, меня снова охватывает чувство, что меня разрывают на части. У меня подкашиваются ноги, и я падаю на землю.

Только земли нет. Нет ни верха, ни низа. Все вокруг пустота. Ничего нет. До тех пор.

– О, привет.

Я... поворачиваюсь? Сдвигаюсь? Внезапно появляется пол, пространство, свет, гравитация. Я в мавзолее, построенном не из камня, а из дерева, плохо сколоченном, скрипучем, с ледяными стенами, по которым стекает вода. На земляном полу лежат два металлических ящика. Нет. Это шкатулки.

Девочка лет пятнадцати, шестнадцати, босоногая, в длинной белой ночной рубашке, с цветами, вплетенными в густые волосы, сидит на более длинной из двух шкатулок. Она держит щенка. У ее ног играют еще шестеро, натыкаясь друг на друга и покусывая друг друга за задницы.

– Вас здесь быть не должно, – говорит она. – По крайней мере, пока.

– Где это, черт возьми, находится?

Она смеется.

– Мама никогда не позволяла мне ругаться. А тетя Мэй была очень строга на этот счет. Но у тебя ведь нет такой проблемы, не так ли?

– Кто ты?

– Я, Древо Жизни, – говорит она. – А ты, Эрик Картер.

– Ты знаешь, кто я? – Кто называет своего ребенка Древом Жизни? Потом я вспоминаю, что живу в Лос-Анджелесе, и, честно говоря, это почти нормально. Но почему эта фраза звучит у меня в голове, как церковный колокол?

– Конечно, глупенький. Я... – Щенок у нее на руках тихо тявкает, и она подносит его к уху. – Ах да, точно. – Пауза. – Мне жаль. Мы еще не знакомы. – Щенок снова тявкает, и она снова прижимает его к уху. – Да, я знаю, что он тебе нравится. И да, убить его было бы милосерднее. Но ты же знаешь, что мы не можем этого сделать. – Наступает пауза, пока она слушает своего щенка. Я ни черта не слышу.

– Конечно, будут последствия, – говорит она щенку. – Что бы он ни сделал, последствия будут.

– Ты, э-э, часто разговариваешь со своей собакой? – Спрашиваю я, стараясь не обращать внимания на то, что она говорит о том, что мне лучше умереть. Не то чтобы я с этим не соглашался. – Я имею в виду, когда они огрызаются?

Словно в ответ, все семеро щенков начинают лаять на меня, издавая очаровательные, но в то же время чертовски жуткие пронзительные звуки.

– Тише, – говорит девочка, и все собаки замолкают. "мне жаль. Они все очень упрямы.

– Я это вижу, – говорю я.

– Тебе пора уходить, – говорит Древо Жизни. – Но не волнуйся. Мы скоро увидимся. Или очень скоро. Это может сильно сбить с толку.

– Подожди, что?

– Прощай, Эрик.

Боль снова пронзает меня, и я надеюсь, что, может быть, все уже позади, а если нет, то да, было бы милосерднее убить меня.

Я за рулем красного "Кадиллака Эльдорадо", который не видел много лет, еду по дороге, выложенной из перемолотых костей, колеса поднимают белую пыль. За окном я вижу обширную пустыню, усеянную сломанными бедрами и раздробленными черепами. Грубые изображения растений, сделанные из высушенной кожи, развеваются на ветру.

Это Миктлан. Или, по крайней мере, таким был Миктлан до того, как я занял первое место и начал приводить его в порядок. Без Миктлантекутли в течение пятисот лет пейзаж превратился из зеленого и оживленного в этот кошмар, состоящий из кожи и костей. Я отсутствовал всего несколько месяцев. Как все могло так быстро испортиться?

– Привет, Эрик. – Я поворачиваюсь и вижу молодую азиатку на пассажирском сиденье. На мгновение ее кожа становится прозрачной, и я вижу ее кости.

– Табита?

– Даже когда ты был здесь, ты не называл меня так. Все действительно изменилось.

Миктекасиуатль. Ацтекская богиня смерти. Слияние Санта Муэрте и Табиты Чунг, женщины, принесенной в жертву богине, потому что я не мог двигаться достаточно быстро, чтобы спасти ее.

Моя бывшая жена.

Я останавливаю машину, из-за нее вылетает пыль. Я распахиваю дверцу и выхожу. Небо цвета синяка, фиолетово-зелёное. Какого хрена я здесь делаю?

– Я что, снова умер? Скажи, что я снова не умер. Если я умер, то не должно быть так больно, черт возьми.

– Формально да, – говорит она, выходя из машины. – Ты умер. Но это ненадолго. По крайней мере, не в этот раз. – Ее кожа срастается с костями, она становится выше, а ее синяя фланелевая рубашка и джинсы превращаются в красное свадебное платье. – Так что, насколько я могу судить, нет, ты не умер.

– Какого черта я здесь делаю? И какого черта все это здесь происходит? Мы избавились от всего этого много лет назад. – Красное платье сбивает с толку. Платье Муэрте меняет цвет в зависимости от настроения и от того, для чего ее призывают.

Санта Муэрте, это нечто гораздо большее, чем просто смерть. В белом она олицетворяет очищение и невинность, в черном месть и защиту. В красном любовь. Серьезно.

– Это упрямый участок миктлана. До недавнего времени он был не очень большим.

– Это не большой участок?

– Я сказала "до недавнего времени", – говорит она. – Он распространялся, как вода из прорванной плотины. Мне удалось замедлить худшее, но оно все равно выползает наружу.

Для богов время течет по-другому. Что бы ни случилось, здесь это могло показаться десятком лет, а могло пролететь и в мгновение ока.

Я не понимаю, что происходит, то ли это видение, то ли галлюцинация, то ли я действительно в Миктлане, но у меня очень плохое предчувствие по этому поводу. В последний раз, когда я видела Миктлана, это было глазами моей второй половины, когда он сказал мне, что Миктлан не знает, кого из нас слушать.

– Что, черт возьми, произошло?

– Ты это сделал, – говорит она.

– Что, черт возьми, я сейчас натворил?

В прошлый раз, когда это случилось, у меня был кризис, не знаю, существования? Как только я осознал, что меня разлучили с Миклантекутли и я жив и являюсь человеком, это прекратилось. Но теперь?

– Я надеялась, что ты сможешь мне рассказать, – говорит она.

– Поэтому ты привел меня сюда?

– Ты сделал это сам, – говорит она. Мне требуется секунда, чтобы осознать это, и когда до меня доходит, у меня кровь стынет в жилах.

– Этого не должно быть, – говорю я. – Я больше не Миктлантекутли. Я порвал все связи, которые были у меня с этим местом, несколько месяцев назад.

Она бросает на меня обвиняющий взгляд. Впечатляет, учитывая, что ее лицо – это просто череп.

– Становится лучше. Миктлантекутли Спит.

Я слышу заглавную букву в слове "Спит".

Я знаю, что она имеет в виду. Я помню, как проспала пятьсот лет в заточении в нефрите, пока какой-то придурок-некромант не пришел и не убил меня.

Ее фигура меняется, становится выше, платье чернеет. Дерьмо. Я знаю этот взгляд.

– Что, черт возьми, ты натворил, Эрик?

– Трупы в клубе, – говорю я. – Должно быть, так и есть.

– Расскажи мне.

– Да что тут рассказывать, – говорю я. Но чем больше я рассказываю, тем яснее понимаю, что это не так. Трупы, отель, глинобитный дом, Николь, Рэйчел, Джимми, Вегас сегодня, Вегас тридцать лет назад. А потом, глинобитный дом и пустота. Древо Дизни и её очаровательные, но жутковатые щенки. Миктекациуатль терпеливо слушает, как может только скелет.

– А потом я очнулся здесь, в "Кадиллаке". Подожди. Почему здесь "Кэдди"? До моего отъезда его здесь не было. И это не сон. Не так ли?

– Не совсем, – говорит она. – Физически тебя здесь нет, но ты здесь. Миктлантекутли понравилась машина, – говорит она. – Так вот, он воссоздал ее.

Я испытываю внезапную вспышку гнева. Это был мой чертов "кадиллак". Потом я понимаю, как глупо это звучит, ведь еще несколько месяцев назад мы были одним человеком, и я чувствую себя идиоткой. Добавлю это к куче глупостей, из-за которых я завидую своей второй половине.

– Не могу придраться к его вкусу. Что ты думаешь обо всем этом?

– Я думаю, Ты каким-то образом склонил чашу весов власти между вами двумя.

– Что это значит?

– Это значит, что в настоящее время Ты более Миктлантекутли, чем он.

– Мы меняемся местами? Как в прошлый раз? Трахни меня.

Как и сказал этот человек, дежавю возвращается.

– Я так не думаю. Скорее всего, ты получил мощный удар, и Миктлан как бы...

– Сбился с толку? Такое часто случается, не так ли?

– Только с тех пор, как ты переехал, – говорит она. – Миктлану никогда не приходилось сталкиваться с подобными ситуациями. Возможно, ты и отказался от каких-либо притязаний на трон, но земля по-прежнему знает тебя.

Земля все еще знает меня. Это хорошая мысль. Миктлан, это больше, чем просто место. Это концепция, индивидуальность, то, чем дышат, что знают.

Я закрываю глаза. Я чувствую это. Я думаю, она права. Это сбивает с толку. Оно знает меня и в то же время не знает. И вот почему мы стоим посреди этого ландшафта из костей.

– Все будет хорошо, – говорю я. – Мы разберемся с этим.

– Черт возьми, так и будет, – говорит Муэрте.

– Я не с тобой разговаривал.

Я чувствую легкость в окружающем мире, как будто дыхание, которое задерживалось слишком долго, наконец-то отпускает. У меня под ногами что-то скользит. Зеленые побеги пробиваются сквозь кости. Они быстрые. Через несколько секунд здесь уже появляется тонкий слой травы, первые ростки деревьев, кости осыпаются с земли, обнажая почву и камни под ними.

Муэрте оглядывается, и если бы она не была просто лишенным плоти и глаз черепом, я знаю, что увидел бы шок на ее лице.

– Что ты сделал?

– В следующий раз просто подбодри меня, – говорю я.

Трудно понять, на что смотрит скелет, учитывая отсутствие глаз и все такое, но я знаю Муэрте, какую бы форму она ни принимала.

– Что?

–Как будто с ребенком разговариваю, – говорит она. – Или с напуганным домашним питомцем. Ты что, размяк?

– Когда это я размякал рядом с тобой?

– Ха. Забавно.

– А теперь что… Ты это почувствовал? Низкий гул, как будто стоишь слишком близко к колонке на концерте Metallica. Дерьмо. Это снова происходит. Только на этот раз под моей кожей что-то жужжит.

В ушах нарастает пронзительный визг, и меня начинает разрывать на части. Я сопротивляюсь изо всех сил, но кажется, что что-то пытается вырваться из моего тела.

Миктлан исчезает в волнах агонии.