Текст книги "Скотина III (СИ)"
Автор книги: Степан Городничий
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 22 страниц)
Я закрыл подростку глаза. Бесполезный жест. Потом нащупал саквояж. Кожа была скользкой от крови и жижи, но ручки уцелели. Нить Полины тоже осталась на месте. До ректорского купе – четыре двери и один большой узел.
Я встал на колени и пополз дальше. У большого узла остановился.
– Фёдор Филимонович.
Дверь распахнулась. Меня схватили за ворот и втянули внутрь вместе с саквояжем. Поезд качнуло. Я навалился на ректора, ректор – на столик, столик оказался единственным, кто перенёс встречу молча.
Фёдор Филимонович попытался меня оттолкнуть, ухватился за голую ногу и застыл.
– Борис… Почему ты без штанов?
– Они временно работают доспехом.
– Где?
– На руке.
– Где ты возишься? – прошипел ректор. – Я решил, что ты заблудился. Закрывай.
Я нащупал дверь ногой и толкнул. Фёдор Филимонович придвинулся, шумно втянул носом воздух и немедленно отодвинулся.
– Ты во что вляпался?
– В местную фауну.
– От тебя несёт дохлятиной.
– У нас возникли профессиональные разногласия.
– Ты ранен?
Вопрос прозвучал не из заботы. Ректор оценивал сохранность будущего костюма.
– Царапины. Сознание ясное, крупные сосуды целы. Для вашей затеи гожусь.
Он провёл рукой по моему плечу, наткнулся на кровь и резко отдёрнул пальцы.
– Это ты называешь царапинами?
– Пока кровь течёт наружу, всё идёт по плану.
– Времени мало.
В купе было жарко, душно и тесно. Фёдор Филимонович сопел напротив. Судя по звуку, сидел на полу и вытирал пальцы обо что-то, что позже предстояло носить мне.
Я поставил общак слева от двери – там, где ректор должен будет искать свой багаж, и накрыл его свисающим покрывалом.
Справа в колено упёрся угол чемодана.
– Здесь одежда и мои личные вещи, – сказал ректор, – Переоденешься. Мундир парадный, награды в левом кармане. Не перепутай порядок планок.
– А если спросят, за что награды?
– Не спросят.
– Обычно так говорят перед тем, как обязательно спросят.
Он снова коснулся моего плеча, спустился по руке и разжал пальцы. В ладонь ткнулся продолговатый металлический футляр. Холод обжёг кожу.
– Серебряная Игла, – прошептал Фёдор Филимонович. – Осторожно. Футляр открывается как пенал для очков. Бери за середину. Кончика коснёшься, когда будешь готов. Если руки трясутся – скажи сразу.
– Не трясутся.
– У тебя голос дрожит.
– Это от восхищения вашей щедростью.
На самом деле дрожь уже прошла. Военные врачи делают тонкую работу в любых обстоятельствах. Руки начинают трястись потом, когда всё закончено и никому не мешает.
Я провёл пальцем вдоль футляра, нащупал защёлку. Пенал раскрылся почти беззвучно. Внутри лежало что-то настолько холодное, что подушечки пальцев сразу онемели.
– Проколи палец, – велел ректор. – Потом зажми Иглу между ладонями. Держи крепко. Может жечь или морозить. Может показаться, что она ползёт под кожей. Это нормально.
– У нас очень разные представления о нормальном.
– Делай.
Я коснулся кончика. Игла проколола кожу сама. Что-то тонкое и злое метнулось внутрь пальца. Холод пробежал по запястью, достиг локтя и рванул к груди. Я успел ощутить чужеродный предмет под кожей – и он исчез. Не растворился постепенно. Впитался мгновенно, словно капля воды в сухую землю.
Я сжал пустые ладони.
– Ну? – нетерпеливо спросил Фёдор Филимонович.
– Ой.
– Что «ой»?
– Кажется, уронил.
– Что⁈
Я опустился на четвереньки и принялся шарить по полу. Пыхтел, ругался, дважды ударился затылком о край полки – второй раз для убедительности – и протиснулся между ректором и багажом.
– Кретин криворукий! – рявкнул он. – Я тебе такую вещь доверил!
– Фёдор Филимонович, попрошу без оскорблений. Возможно, под стол закатилась.
– Ищи!
Я искал.
Заодно передвинул чемодан с одеждой к себе, ректорский саквояж подтянул вправо, а общак протолкнул ближе к его ноге. Покрывало скрыло углы. Ручку оставил открытой. Человек в темноте ищет не предмет. Он ищет подтверждение того, что предмет там, где должен быть.
Ректор задел меня коленом.
– Ты где ползаешь?
Для надёжного отвлекающего манёвра пришлось поднапрячься. После встречи с тварью организм охотно пошёл навстречу.
Получилось убедительно. В тесном купе наступила особенная тишина.
– Борис… – сдавленно произнёс ректор.
– Нашёл! Вот же она, под стол закатилась.
– Открой дверь. Или окно.
– В тоннеле?
– Тогда хотя бы отодвинься. Игла в руках?
– Нет. Палец уколола и исчезла.
– Так и должно быть, болван! Она растворяется.
– Может, бракованная?
– Такие вещи не бывают бракованными.
Он нащупал мою кисть и провёл пальцами по ладони.
– Следа нет. Когда выйдем из тоннеля, Игла проснётся и откроет настройки виртуальной личности.
– Почему нельзя было сделать это раньше? Или позже?
– Потому что при работающей милости активация такого артефакта немедленно отправит сигнал в третий отдел Инквизория. И здесь будет корпус полным составом.
– Любого запрещённого артефакта?
– Нет. Только из опасного списка.
Интересно. Серебряную Пелену я осенял без тоннеля. Ни лорд-инквизор, ни птомант четвёртой ступени даже намёком не показали, что про неё знают. Пелена скрывает часть умений, но не меняет саму милость, не добавляет новых данных. Значит, в опасный список не входит. Игла умеет гораздо больше.
– Футляр сохрани, – продолжил ректор. – Он сам по себе ценность. С его помощью Иглу можно извлечь. Кроме того, внутри можно хранить другие запрещённые предметы.
Я ощупал узкий пенал.
– Мелковат.
– Боря, предметы, за которые развоплощают на месте, крупными не делают. Поздравляю с началом карьеры контрабандиста.
Знал бы ты, сколько всякой дряни прошло через мои руки.
– Ещё несколько вещей напоследок, – сказал Фёдор Филимонович и замолчал.
В темноте его дыхание стало неровным. Не одышка, вдохи глубокие, между ними слишком длинные паузы. Человек собирался признаться не в преступлении. Преступники обычно говорят охотнее – им важно объяснить, почему они были правы.
В пальцах у него тихо щёлкнуло кольцо или пуговица. Один раз. Второй. На третьем он поймал себя и перестал. Я не торопил. Хороший допрос держится не на вопросах, а на тишине, которую собеседнику хочется чем-нибудь заполнить.
– Я говорил, что жена ушла двадцать лет назад, а детей нам не дал Вечный ученик.
– Было такое.
– Это не совсем правда.
– Дети нашлись?
– Борис, не перебивай.
Он снова замолчал. Поезд грохотал вокруг. В купе пахло кровью, мертвечиной и последствиями моего отвлекающего манёвра. Более подходящую обстановку для исповеди подобрать трудно. Разве что морг, но там обычно лучше вентиляция.
– Женитьба была договорной, – наконец произнёс Фёдор Филимонович. – Варвара знала заранее. Её устраивали положение и свобода. Меня – прикрытие.
– От чего? – спросил я, уже зная ответ.
– Меня никогда не интересовали женщины, если ты понимаешь, о чем я.
Вот тот редкий случай, когда лучше промолчать. В прошлой и нынешней жизни мне доводилось изображать кого угодно. Но престарелого ценителя мужчин я ещё не играл. Роль не пугала. Слегка беспокоило отсутствие репетиции.
Поезд качнуло. Наши колени столкнулись. Фёдор Филимонович отодвинулся так резко, словно признание сделало любое прикосновение уликой.
– Был человек, близкий друг, – продолжил ректор. – Давно. Он умер одиннадцать лет назад. После него никого не было. Варвара уехала ещё раньше. Мы иногда переписываемся. Она не враг.
– Кто знает?
– Варвара. Брат. Племянник догадывается. Возможно, Хрущёвы. Если начнут давить – не отрицай слишком яростно, но и не признавай. Для человека моего положения это не вопрос пристрастий. Это готовый поводок.
– Имя того человека?
Ректор назвал.
– Он чем занимался?
Фёдор Филимонович ответил. Я задал ещё три коротких вопроса: где познакомились, кто бывал у них дома, какую ложь они использовали, когда хотели остаться вдвоём.
На последнем вопросе он замолчал так надолго, что я решил – не ответит.
– Сатранг, – наконец сказал ректор. – Мы якобы играли в сатранг.
– Кто обычно выигрывал?
– Он. Что за допрос ты устроил?
– Просто собираюсь жить вашей жизнью. В ваших интересах, чтобы я продержался подольше.
– Теперь всё, – произнёс ректор. – Не пытайся изображать мои увлечения. У тебя недостаточно вкуса.
Вот сейчас стало обидно.
Ректор зашевелился, натягивая пальто.
– На дне чемодана прозрачный диск с моим образом. Когда вернётся свет, прижми его к лицу и представь меня. Изменение займёт несколько секунд. Там же документы, деньги и всё необходимое.
– Денег много?
– Борис.
– Я вживаюсь.
Фёдор Филимонович поднялся. По шороху я понял, что он повернулся к двери. Его ботинок коснулся общака. Пауза. Рука прошлась по покрывалу. Пальцы нашли оставленную ручку. Сердце ударило чуть сильнее.
Ректор крякнул и поднял саквояж.
– Мне пора, – произнёс Фёдор Филимонович. – Дальше справишься сам.
– Удачи.
Он открыл дверь и растворился в темноте.
Настоящий ректорский саквояж остался в углу. Я подождал, пока шаги стихнут, подтянул его к полке, сел и прислонился затылком к стене.
Оставалось дождаться света…
Слово 23
Тоннель тянулся дольше, чем обещал Шакал.
Я считал удары колёс. Сбился на двухстах семнадцати, начал заново, потом попробовал определить время по пульсу. Сердце после встречи с тварью колотилось так, что часы из него вышли неточные.
За окном то и дело что-то ударялось о вагон. Иногда глухо, снищу. Иногда совсем близко: шлепок, скрежет по стеклу, короткая дрожь под ногами. Между ударами слышались колёса. Поезд шёл, а рядом с ним в темноте продолжалось что-то, чего лучше было не видеть.
В дверь периодически кто-то скребся, пару раз трогали ручку. Не слишком разумно было соваться в темный коридор, успел в первую минуту и столкнулся только с одной тварью. Что было бы, если бы чуть помедлил?
Под ключицей саднило. Кровь пропитала рубашку, но течь перестала. Порезанную ладонь и раны на груди следовало промыть, осмотреть и зашить там, где понадобится. Желательно прежде, чем местная зараза решит получить дворянство через мою кровь.
Давление на грудь понемногу слабело. Стучать колёса стали звонче. В оконном стекле проступила серая точка. Потом вторая.
Одновременно запекло обе ладони.
Активирована Серебряная Игла. Доступны настройки виртуальной личности.
Следом появилась вторая строка.
Обнаружен совместимый интерфейс. Доступно слияние.
Ниже мигнул шрифт помельче с возможными ограничениями, предупреждениями и последствиями.
Прекрасно. Самое время принять необратимое решение на основании двух строк неизвестного происхождения. В медицине это называется «информированное согласие», больной успел расписаться до потери сознания.
– Интегрировать, – велел я мысленно.
Ладони свело. Холод пошёл вверх по рукам, добрался до груди и разошёлся под кожей тысячами тонких нитей. Что-то внутри натянулось, будто невидимый портной примерял меня к чужой мерке.
Слияние завершено.
Активирован артефакт: Серебряная Вуаль.
Свин молчал. Либо тоннель всё ещё мешал ему, либо слияние задело и его.
Я нащупал чемодан ректора и вытащил одежду. Окровавленную рубашку пришлось стягивать медленно, рукав прилип к раненой руке. Новая налезла. Брюки сошлись с трудом. Мы с Фёдором Филимоновичем действительно похожи комплекцией, но он питал нездоровую веру в возможности собственного пояса.
Под мундиром лежал обещанный жёлтый футляр. Внутри – тонкий прозрачный диск.
Я прижал его к лицу.
– Активировать образ.
Диск рассыпался серебряной пылью. Часть попала мне в нос.
Я чихнул. Лампы вспыхнули прежде, чем я успел подивиться всерьёз.
Зажмурился, проморгался, досчитал до пяти и посмотрел в стекло. Из отражения на меня глядел ректор столичного университета. Любо-дорого смотреть. Лысый, бледный, потный и очень недовольный жизнью. Похож безупречно. Только по его щеке текла кровь, мундир был застёгнут не на те пуговицы, а от правого рукава пахло так, что легенда могла вызвать сомнения.
Милость развернулась.
Котеночкин Федор Филимонович, дворянин по праву рождения.
– Харита, ступень 4 (Профессор магической истории, действующий член академии наук Палма-16).
Финансовый баланс: 0 рублей.
Доступны умения 10 из 12
– Магия земли, ступень 3 (приобретённое), прогресс из 2001 из 2016
– История магии, ступень 5 (открыто самостоятельно), прогресс 10 из 4752
– Филология, ступень 4 (открыто самостоятельно), прогресс 109 из 2736
– Мастер слова, ступень 3 (открыто самостоятельно), прогресс 897 из 1008
– Архивариус, ступень 3 (открыто самостоятельно), прогресс 191 из 1008
– Языки иных миров, ступень 3 (открыто самостоятельно), прогресс 163 из 1008
– Педагогика, ступень 4 (открыто самостоятельно), прогресс 1742 из 2016
– Оценка редкостей, ступень 2 (приобретённое), прогресс 681 из 1728
– Управление, ступень 3 (открыто самостоятельно), прогресс 1003 из 1008
– Сатранг, ступень 2 (открыто самостоятельно), прогресс 307 из 864
Сильно подробно можно не рассматривать. Только для общего понимания, это же просто картинка. В сатранг Федор Филимонович не игрок. Педагогические профессии развиты хорошо, первый раз четвертую ступень вижу. История магии вообще светится желтым цветом. Нормально это или нет, за шестьдесят без малого годков до пятой ступени в единственной дисциплине прокачаться? Видно, серьезно к магической истории относился, с чувством.
Денег нет, но я же тут теперь любую сумму нарисовать могу.
Генеалогическое древо куцее, не то, что славный род Скотининых. Молодой дворянин во втором поколении. Отец Филимон Котеночкин получил дворянство за военную службу, передал сыновьям и почил с миром. Федор – значит это я, Фома – брат. Племянница Фиона мертва. Племянник Феофан светится, значит жив. Нездоровая тяга к букве «Ф».
Как нищий дворянин-выскочка стал ректором главного вуза Империи? Хлебная же должна быть должность, такие за отличное знание истории магии не дают. Один только напрашивается вывод – компромиссная фигура.
В углу зрения появился пятачок.
– Боря?
– Жив, – буркнул я, захлопывая милость.
– Что произошло? Я потерял связь. Теперь половина структуры милости перестроена. Кстати, отлично выглядишь.
– Серебряная Игла сожрала мою Пелену и превратилась в Вуаль.
Пятачок мигнул всеми цветами сразу.
– Название сменилось. Заметил. Но неизвестно кто кого пожрал. Ректор говорил, что Игла создаёт одну виртуальную личность?
– Было такое.
– Я тут в настройках копаюсь. Вуаль удерживает три.
Я перестал застёгивать мундир.
– Три облика?
– Трёх людей. Один узел занят тобой. Ещё два можно связать с другими. После связи Вуаль сможет менять то, что проверяющий артефакт видит в их милости. Показывать способности, которых нет, или скрывать настоящие.
Два места. Перед глазами сразу встали все, кого хотелось спрятать. У артефактов, как у спасательных шлюпок, неприятная привычка заканчиваться раньше пассажиров.
– Язва и Митрофан, – сказал я, – Навыки Темного пути в Храме не приветствуются.
– А Павлик?
– Голос Павлика слышала половина княжества, его поздно прятать. У Язвы слишком много непонятного. Митрофану пригодится возможность выбирать, как выглядеть для чужой проверки.
– Ясно. Связывать сейчас?
– Нет. Сначала поймём, кто как пережил тоннель.
Я ещё раз посмотрел в оконное стекло. Фёдор Филимонович в мундире, с тяжёлыми щеками, окладистой бородой и носом, который за годы руководства университетом привык смотреть на людей сверху вниз.
– Еще нюанс, – сказал Свин. – Вуаль тоже умеет менять облик.
Я посмотрел в стекло. Фёдор Филимонович посмотрел в ответ заинтересованно.
– Для троих?
– Нет, облик только один.
– Можно было раньше сказать? До того, как я ректорскую перхоть носом втянул.
– С диском проще. Там готовый образ. А с Вуалью придётся пыжиться самому – подробно представлять лицо, тело, голос. Чем хуже представляешь, тем больше отсебятины получится.
– Отлично.
– Боря, я сейчас объяснял, почему это сложно.
– А я услышал, что можно сделать два слоя.
Пятачок на секунду замер и засиял всеми цветами радуги.
– Верно! В Храме наверняка умеют заглядывать под чужие личины. Снимут ректорский – увидят меня, то есть тебя. Нехорошо получится. Поэтому под ним тоже будет Фёдор Филимонович.
– Ага, – добавил я, – Нижний – без бровей и с бородавкой на носу. Пусть проверяющий увидит человека, который чуть приукрасил себя перед поездкой.
Я закрыл глаза и принялся вспоминать ректора. Тяжёлые щёки, складки возле рта, мочки ушей. Форма черепа, которую до сегодняшнего дня совершенно напрасно считал бесполезным знанием. Брови убрал. На нос мысленно посадил небольшую бородавку.
– Держи лицо целиком, – подсказал Свин. – Ты сейчас так стараешься с бородавкой, что всё остальное плывёт.
Кожа на лице потянулась. Щёки налились тяжестью, плечи изменили наклон. Остатки волос втянулись в голову с отвратительным шорохом. Пальцы укоротились, суставы заныли. Вместо моих обгрызенных сосисок ощутился аккуратный ректорский маникюр.
В горле что-то хрустнуло, я попытался вдохнуть.
– Твою мать, – произнёс голос Фёдора Филимоновича.
Открыл глаза. В стекле по-прежнему отражался благообразный ректор с диска.
– Получилось?
– Нижний образ держится. Проверим, когда верхний сможем ненадолго убрать, но слишком часто не щелкай. Запас диска пока не ясен.
Я выдохнул и потёр лоб.
– Это не просто чужой облик, похоже на реальную перестройку тела. Можно ли таким способом похудеть? Ладно. Надеюсь, дальше двух слоёв в Храме не полезут.
– На чём основана надежда?
– На горячем желании остаться живым. Пока это мой самый убедительный довод.
…
Я вытер щёку чистым краем старой рубашки, наскоро перевязал руку и перестегнул мундир. Потом руки потянулись к добру, с которым ректор собрался в изгнание, поколдовал с замком.
В красной пасти саквояжа лежали семь одинаковых серых свёртков. Тяжёлых – килограммов по четыре или пять каждый.
Я расстегнул один. Нехорошее предчувствие шевельнулось между лопаток и медленно спустилось в место, которое никогда не ошибается.
На коленях развернулся серый балахон с капюшоном, широкими рукавами и завязками. По краям ткани шевельнулся знакомый туман. Под ним обнаружилась гладкая белая маска.
Полное облачение Ока.
Остальные шесть свёртков были такими же. На самом дне лежала связка металлических жетонов.
– Фёдор Филимонович, – сказал я. – Где награбленные за годы ректорства сокровища? Во что ты меня втянул?
– Боря, с этим лучше не попадаться.
– Спасибо. Сам бы не догадался.
Семь комплектов Корпуса наблюдателей не берут на тихую старость у моря. Их берут на дело, или ушлый ректор собирался облачения продать. Кому они могли понадобиться? Знал одних отмороженных, которые гуляли по столице без милости и чуть не пустили ее на воздух. А если бы у них была возможность заходить в любой дом и слушать любые секреты?
Я завернул балахон. Туман ещё секунду цеплялся за пальцы. Засунул один сверток себе в фартук, как раз песка в нем уменьшилось. Отцепил один жетон. Остальное закрыл и отпихнул ногой. Надо думать.
Динамик над дверью треснул.
– Уважаемые пассажиры, поздравляем! Состав благополучно покинул аномальную зону и приближается к конечной остановке. Просим пассажиров оставаться в купе. Идёт проверка состава. Не выходить до отдельного объявления.
В коридоре загремели сапоги.
Я задвинул саквояж под полку, сунул футляр Иглы во внутренний карман и сел у окна, раскуривая трубку. Хорошего табака ректор зажал.
За дверью проверяющие шли от купе к купе. Стук. Несколько коротких вопросов. Визги, грохот, снова стук. Потом постучали ко мне.
– Проверка. Откройте.
На пороге стояли трое в тёмной броне. У двоих оружие висело на ремнях, третий держал плоский прибор, похожий на теннисную ракетку. На нагрудниках виднелся оранжевый ромб.
– Предъявите ладони, господин, – выдал вежливый голос.
Я прижал руки к прибору, камень в рукоятке вспыхнул. Старший склонил голову, изучая что-то на своей стороне.
– Я вижу, вы ранены, Фёдор Филимонович. В тоннеле выходили из купе?
– Не приведи Вечный ученик, – вскрикнул я, – В темноте столкнулся с мебелью.
– Приносим извинения за беспокойство. Оставайтесь на месте до объявления.
Ушли. Быстро, шустро, без бюрократии.
– Могу сказать, что маскировка сработала и нас не задержали, – пискнул Свин.
– Прекрати комментировать очевидное, я предупреждал. Лучше доложи, как мои родственники? Чем занято слово Скотинина?
– Мог бы и сам посмотреть. Фрахтует пароход. Завтра вся семья отправляется домой.
…
Объявления пришлось ждать. За это время я промыл порез водой из графина, насколько позволяли обстоятельства, и перевязал заново. Рана под ключицей отзывалась на каждый поворот плеча. До нормального осмотра было далеко, но рука двигалась, дыхание оставалось ровным. Пока хватит.
Наконец динамик разрешил пассажирам покидать купе и попросил не приближаться к повреждённым участкам состава.
Я поднял тяжелый саквояж и вышел в коридор, в котором запахло хлоркой. Светло и чисто. Полчаса назад, в темноте, у шестого купе лежал мальчик. Теперь тела не было. Не было и его очков. Пол вымыли добросовестно.
У окна стояли два Ока. Между ними висела плотная чёрная ткань, закрывая дыру в стекле. Очень хотелось увидеть окно, пальцы помнили теплые гладкие края. Подозреваю, что оно оплавлено с внутренней стороны. Только ректору столичного университета будет трудно объяснить интерес к железнодорожной раме.
Я прошёл мимо медленно. Отверстие находилось рядом с купе, где по купленным билетам должны были ехать мы с Егором. Нельзя во всем подозревать заговор, или можно?
Своих я нашёл там, где оставил, – в купе спящего проводника.
После стука внутри затихли. Щёлкнула задвижка, дверь приоткрылась на ширину ладони. В щели показался глаз Митрофана.
– Фёдор Филимонович, простите…
– Раненые есть? – коротко спросил я.
Дверь открылась шире. Кот высунул голову из коробки и зашипел.
– У Павлика локоть. Кот Алене руку подрал. Чижик на что-то жалуется, но он всегда на что-то жалуется. Снаружи дергали дверь, но мы не открывали.
– Правильно сделали.
– А где Боря? – спросила Юля.
– Жив. Занят. Велел готовиться к выходу и держаться вместе.
У княжеского купе пришлось постоять. Внутри возились, шуршали, судя по звукам – двигали мебель. Охрана с каменными мордами распахнули передо мной двери.
– Все целы? – спросил я.
Цвет столичной аристократии не пострадал. Арина сидела бледная и злая. Служанка собирала с пола рассыпавшиеся шпильки. Власов сидел весь зеленый, будто проглотивший кол.
Мне ответили наперебой. Каждый пережил тоннель тяжелее остальных и теперь требовал, чтобы это признали официально.
В соседнем вагоне народу было больше. Студенты притихшие, с ошалелыми глазами. Сновали целители, проводники утешали плачущих женщин. Наблюдатели стояли у каждого третьего купе.
Шакал нервно курил возле открытой двери. Внутри купе всё было чёрным. Обивка сгорела, полки покоробились, металл креплений торчал из углей. От мокрого пепла сразу запершило в горле.
– Что произошло? – спросил я.
Шакал оглядел мундир, задержался на орденах. Взгляд переполз на саквояж в моих руках.
– После света вернулись. Из-под двери дым. Чупа открыл, думал, вещи спасёт. Хорошо хоть внутрь не полез.
– Люди пострадали?
– Наших не было. Скотина велел в другом месте схорониться.
Он затянулся, выпустил дым через нос.
– Будто знал, беду отвел.
– Да, Борис предусмотрительный молодой человек. Вот, просил вам передать, – сказал я и поставил саквояж.
План не меняем. Планировал изначально поменять багаж, значит облачения пойдут с воровскую казну. Только Павлика близко подпускать не нужно, пока братва содержимое не рассмотрела.
В следующем вагоне я догнал и пристроился в хвост комиссии, которая завершала обход состава. Солидная внешность оказалась полезной. Никто не спросил, кто я и зачем здесь. Дважды дали расписаться в ведомости. На третий раз я сам потребовал бумагу, уточнил число пострадавших и велел разнести повреждения по вагонам.
Послушались.
Вот так, оказывается, люди и получают ответственные должности. Главное – вовремя попросить ведомость и выглядеть недовольным.
Чем дальше от головы состава, тем больше повреждений. Сломанные двери, вырванные замки, кровь на стенах. Последний вагон уцелел примерно наполовину, торчали перекрученные балки, сломанные доски, будто хвост откусил неведомый зверь. Ведомость целиком поручили мне, я начал активно комментировать ущерб, командовать напуганными людьми и членами комиссии. Короче, немного развлекся, чтобы убить время, не думать о проблемах, не вспоминать Степана.
Весьма кстати обнаружились останки Валеры, обкусанные со всех сторон и прикрытые ковбойской шляпой. Напряжение немного отпустило. Нехорошо, что чужая смерть на пользу, но он реально единственный знал про обмен и мог доставить проблем.
Ущерб железная дорога понесла знатный и не только материальный. Шесть человек разорваны и загрызены, еще пара зарезана. Похищено пять студенток и один студент, отягощенный лишним весом. Последнюю строчку я аккуратно подправил.
Нормальная оказывается ситуация, даже можно сказать – штатная. По уставы железной дороги, оказывается, допускается потеря до десяти процентов пассажиров, а тут и одного процента не съели.
Внезапная мысль остановила так, что члены комиссии врезались мне в спину.
Степан висел в чулане. Почему именно там?
Я ухватил кончик, напрягся. Куски мозаики начали мелькать перед глазами. Картинки, обрывки фраз понеслись с пугающей скоростью. Я извинился и отстал в момент, не совсем удачный. Комиссия закончила работу и возвращалась в вагон-ресторан, где ожидалась накрытая поляна.
– Свин, искать брата Петю больше не надо, наблюдать за воздушными магами тоже.
– Боря, у тебя вид, будто ты что-то понял.
– Не что-то, а кое-что. Архивы записей наблюдателей усадьбы нам доступны? Родной, Белозерска, двое суток до моего отправления в столицу?
Свин завис на несколько секунд.
– Нет, на милости хранится только три последних дня. Но ты как глава можешь запросить у Ока, закрепленного за родом. Два из них сейчас в доме мамы Розы, а одно сопровождает дядю Петю. Что искать? Ты кого подозреваешь?
– Эх, Свин, ты же умнее меня, неужели ничего не заметил?
– Боря, я не умнее, а быстрее, причем в расчетах, а не в ассоциативных связях.
Я присел на пол в тамбуре, развернул милость и включил свой архив. Хорош архив, ровные ряды папок, досье на каждого, с кем я касался ладонями.
– Читай открытую папку, анализируй.
– Марфа Сергиевна Волоть (служанка Олеси)
Сдержанность, терпеливость, развитое чувство меры. Высокая бытовая организованность. Приверженность привычному укладу, требовательность к качеству собственной работы. Умение учитывать особенности чужого характера, избегать ненужных споров и сохранять доброжелательность при неблагоприятном отношении. Забота выражается преимущественно в повседневных действиях. Потребность быть полезной, привычка отодвигать личные интересы ради исполнения обязанностей. Самоуважение основано на внутренней оценке выполненного дела, похвала и благодарность имеют второстепенное значение. Самооценка сформирована преимущественно через полезность для значимого лица. Низкая склонность к поспешным решениям. Неудачи переживает сдержанно, настойчива в исправлении их последствий. Рекомендована для длительной доверенной службы, требующей добросовестности, выдержки и сохранения личных секретов.
– Хорошая служанка, – сказал Свин. – Работящая. Не ворует, не болтает, не скандалит. Госпожу любит, чужого положения не ищет. Хоть сейчас ключи от кладовой выдавай.
Я перечитал предпоследнюю строчку.
– Но что она считает неудачей?
– Боря? Не улавливаю ход твоих мыслей. Зависимая самооценка. Привязанность. Консервативность. Для служанки ничего необычного.
– Привязанность к кому?
– К госпоже.
– «К значимому лицу». Олесю ты сам подставил. В досье её нет.
Пятачок перестал покачиваться.
– Согласен. Но это пока ничего не меняет.
– А должно. Я искал человека, которому нравится убивать. Потом человека, который ненавидит меня. А дело может быть совсем в другом.
– И какой у неё мотив?
– Сейчас проверим одну мысль.
Чижика нашёл у перехода между вагонами. Он пытался заглянуть за спину проводнику, перекрывшему дорогу в ресторан. Кристина стояла рядом и поддерживала его под локоть. После тоннеля они даже ругались тише обычного.
– Женя, здравствуй. Зови меня дядя Федя. Борис просил за тобой присмотреть.
Чижик посмотрел недоверчиво и сплюнул через губу.
– Дядя Федя, а вы знаете, почему вагон-ресторан закрыт? Нам с Кристиной после этой жути горло просушить надо.
– Не просушить, а промочить, – поправил я в стиле профессора филологии. – Ответь на пару вопросов, и я попрошу вас пустить. Взрыв на мосту помнишь? Когда за тобой деревянная нога гналась?
– Не, ну тут такое не забудешь. Я такого страху натерпелся. Страшнее только когда мне прививку делали от стол-бя-ка, семеро держали, я доктора за жопу укусил. Представляешь, Кристине тоже такую прививку делали, она лекарю клок из бороды вырвала и очки разбила.
– А нога как выглядела?
– Ну палка и есть палка. Тяжелая, кривая и старая. Ножиком изрезана.
– Откуда знаешь, что тяжёлая? В руках держал?
Чижик посмотрел на Кристину. Кристина – на меня, а потом на Чижика. Очень содержательный обмен мнениями.
– Чижик, ничего не говори без раз-два-ката. Это мне клановый решала говорил на занятиях, пока я ему крышкой пианины пальцы не прищемила. Без раз-два-ката говорить низя.
– Мне можно, я и есть раз-два-кат. – сказал я терпеливо, – Значит ты ее в руках держал. Резьбой покрыта, следовательно рассматривал вблизи. Чует мое сердце, ты ее с места взрыва прихватил.
– Не, ну че. Я же не пальцем деланный. Так бабахнуло, что с меня штаны слетели. А чего добру пропадать. Я эту палку завернул в штаны и тикать.
– Куда потом дел?
– Хотел пацанам показать, а они ржут как кони. Я её в чулане бросил и рогожкой прикрыл.
– Спасибо, Женя…
– Ну что Свин? Надо ли сообщать, что в доме мамы Розу только один чулан? Херувим показывал снимки комнаты. Никаких рогожек и деревянных ног, идеальная чистота. А я в том чулане ночевал на куче угля. По описанию – это трость, которой пользовался глава той группы. Людей без камней на ладонях, прямой слуга архимерзости. Представляешь ее ценность в глазах тех, кто понимает?
– Банальное ограбление?
– Теперь практически уверен. Посторонний не увидит предмет, прикрытый рогожкой. Марфа нашла во время уборки и поделилась с тем, кто знает ценность находки. Женщина примерно сорока лет, есть сообщник, настоящая эмоциональная привязанность сродни материнской. Скорее всего взрослый сын, брат, племянник. Сообщник пытался забрать трофей, но Степан вмешался.
– Так вот, для чего тебе архивные записи. Ты думаешь…
– Не перебивай, рассуждаем дальше. История с сестрой Дашей. Егор говорил, что в похищении с обменом телами обязательно участвует загонщик. Тот, кто уговорит жертву согласиться.
