Текст книги "Скотина III (СИ)"

Автор книги: Степан Городничий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 22 страниц)

…

– Паша, уже догоняешь, на мобиле? Торопись, если к тоннелю опоздаешь – будешь другого паровоза ждать. А общак ждать не будет. Ты успеваешь? Как все прошло?

– Боря, я на поминах деда Максима твою песню спел. Многим понравилось, даже хлопали. Но не всем. А я им – не понимаете ничего в поэзии. А они – это не поэззия, а пошлость. А жена деда Максима начала едой кидаться и кричать, что я охальник, память покойного не уважаю. И прямо салатом в лицо. И мне опять тоскливо стало и обидно. Я ей гадость сказал – что зря она весь род Таракановым ненавидит, за то, что ее за старика выдали. Это не повод все клановые секреты графу Волгоградскому выдавать, и нанимать гитан на душегубство мужа.

Я-то это так громко сказал, с выражением. Все слышали, и дедушка Василь слышал. Похвалил меня и мобиль подарил. У меня теперь свой мобиль будет, большой, черный. Только я пока на нем не умею, я с водителем еду. Через два часа паровоз догоним в Таманьске. Последняя остановка перед тоннелем. Дедушка договорился, мобиль погрузят.

А Василь не промах, смекнул, как Голос Темного пути использовать, – шевельнулся Свин.

Я предупреждал, что не стоит меня отвлекать очевидными вещами? Свин, ты наказан. Рассчитай вероятность…

Входящий вызов. Тревогой не кольнуло. Позвоночник пронзило как горящей иглой. Ноги расслабились, от осознания, что опоздал. Голос Олеси, крик на грани истерики, услышал, лежа на полу:

– Боря, беда. Степан повесился.

Слово 21

Глупость.

Первая мысль была именно такая. Не ужас, не боль и не горе. Глупость. Как если бы Олеся сказала, что Степан улетел на Луну верхом на самоваре. Слова просто не хотели собираться в картину.

– Боря… беда. Степан повесился?

Нет.

Степан мог напиться. Мог врезать кому-нибудь кнутом по хребту, устроить драку, неправильно понять приказ. Мог умереть, закрыв собой дверь. Мог получить нож под ребро, если полез туда, куда умные сначала запускают собак. Мог, в конце концов, подавиться бубликом, потому что судьба в последнее время проявляет отвратительное чувство юмора.

Но сам сунуть голову в петлю? Степан?

Я послушал собственное дыхание. Хриплое, неровное, чужое. Щека лежала на ковровой дорожке. Пыль, табак, кислятина от чужих сапог. Где-то ниже ритмично стучали колеса. Надо встать. Барон Белозерский не лежит посреди коридора, когда ему докладывают, что убили его человека.

Рука сама нашла фартук. Пальцы сомкнулись на колбе с портальной пыльцой так, что стекло жалобно заскрипело. Еще чуть – и раздавлю. Прыгнуть. Сейчас. Немедленно. Оказаться дома, схватить за горло, вытрясти правду, пройти по следам. Понюхать веревку, осмотреть балку, тело, ногти, петлю, шею.

Каждый палец пришлось разжимать отдельно. Нет. Помочь уже не смогу.

Мертвому не поможет ни портал, ни баронский перстень, ни жетон с перекрещенными ключами. Не поможет даже то, что я сейчас очень хочу кого-нибудь убить.

В тамбур вплыло Око. Остановилось, повернулось ко мне. Я лежал и смотрел в ответ. Око плавно описало полукруг, внимательно зафиксировало мою тушу с двух сторон, после чего спокойно перешагнуло и отправилось дальше.

Сволочь бездушная.

Плюсы тоже есть – удалось заглянуть ему под рясу, или мантию, или робу, или как там еще можно назвать этот серый балахон. Не то, чтобы специально я туда смотрел. Открытия века – нет там ничего. Сплошной серый туман, который и вокруг рукавов, и под капюшоном.

– Олеся, – сказал я в ладонь.

Голос зазвучал так спокойно, что меня самого передернуло.

– Тело не трогать. Никого не пускать. Комнату закрыть. Если рядом есть Око – пусть смотрит. Кто нашел?

– Я… я не знаю, Боря. То есть знаю. Марфа закричала. Она белье несла. Там дверь открыта была. Он… он в кладовой. На крюке. Табурет рядом. Господи, Боря, Борис Антонович, у него лицо…

– Олеся.

– Да?

– На меня смотри.

Глупая фраза. Она была в нескольких сотнях верст. Но сработало, всхлипы стали тише.

– Херувим в доме?

– Да здесь, он в людской спал.

Я что-то ответил. Слова рассыпались. Пришлось сжать зубы и говорить заново.

– Тело не трогать и никого не пускать. Тебе пока все.

– Херувим, слушай внимательно. В помещение заходишь один. Ничего не двигаешь, не режешь, петлю не снимаешь, тело трогай очень аккуратно. Мне нужны фото. Шея, руки, лицо, глаза, рот, одежда. Потом пол, табурет, крюк и веревка. Все странное запоминаешь и тоже делаешь фото.

– Понял, – коротко бросил Херувим и отключился.

Поезд покачивался. Мир продолжал жить. За стеной Юля что-то громко доказывала Егору. Сверху, с крыши вагона, донесся металлический скрежет.

Очень хотелось, чтобы все заткнулись, поезд остановился. Чтобы можно было спокойно посидеть минут пять и понять, что произошло. Но трупы обладают одним неприятным свойством – они уже никуда не торопятся. Торопятся только живые.

Степана убили. Иначе придется признать совсем неприятную вещь – я плохо знал человека, которого назначил отвечать за безопасность собственного дома.

Та же рука, что и в Белозерске. Я зациклился, что это обязательно должен быть серийник. Почерк, повтор, привычка. Думал, ищу зверя, который не может остановиться. А что, если это не зверь? Если это человек, который каждый раз делает ровно то, что нужно? Не потому, что хочется. Потому что полезно. Кому?

Ни один из тех, с кем я говорил, в профиль такого убийцы не ложится. Слишком много расчетливых, слишком много злых, напуганных. Но ни маньяка, ни хладнокровного убийцы среди них нет. Был один – дядя Остап, но с ним я худо-бедно разобрался сам.

Утром Степан стоял передо мной в новой форме. В глазах – облегчение и восторг. «Ваша милость… Борис Антонович…» Не спал, охранял, держал дом. Кнут Овечкину показывал. Брата ждал. Моего братца Петю, которого Слово Скотинина уже успело вычеркнуть из рода.

Вот она, первая нитка. Брат Петя.

Кому проще? Тому, кто внутри дома. Кто знает людей, двери, привычки. Кто может подойти без тревоги. Кто зол так, что зубы сводит. Кого унизили, исключили, лишили будущего одним сухим росчерком невидимой системы. И кто, если совсем по-честному, имел повод ненавидеть не Степана, а меня.

Степан просто оказался ближе… Так?

Но есть одна проблема. Петя не должен был выжить. Граф не из тех людей, кто оставляет после себя использованный инструмент. Тем более инструмент обиженный, испуганный и способный открыть рот. Брат знал слишком много. А еще Петя был серьезно ранен. Настолько серьезно, что без экстренной помощи истек бы кровью за несколько минут. Слишком дешевая фигура, чтобы его лечить.

Если он жив – значит, купил жизнь. Чем?

На вызов не отвечает. На семейном древе – исключен. Остается три варианта. Или Петя оказался полезнее живым, или Степана убил не он, или я опять чего-то не понимаю.

– Свин, – мысленно позвал я.

Пятачок в углу зрения мигнул и погас. Где-то глубоко внутри возмущенно хрюкнуло.

– Я занят.

– Чем?

– Самопознанием.

– Выбрал время.

– Для самопознания нет удачного времени, Боря. Личность либо познает себя, либо деградирует в функциональный придаток к чужой тревожности.

– Ты есть функциональный придаток к моей тревожности.

– Вот именно! Я пытаюсь понять, почему меня это задевает и переживаю кризис идентичности.

– Свин.

Пауза вышла неприятная. Не техническая. Не такая, когда машина считает. Такая, когда человек понимает ответ и не хочет его говорить.

– Если исходить только из известных фактов, Петр входит в число наиболее вероятных исполнителей. Был мотив. Был доступ. Был свежий конфликт. Степан его искал.

– Насколько вероятных?

– Ты хочешь красивую цифру или полезный ответ?

– Сначала цифру.

– Тридцать один процент.

– А ответ?

– Он слишком удобный подозреваемый.

Вот за это Свина начинаю ненавидеть. Говорить то, что я и сам понимаю прекрасно.

– Продолжай.

– Принуждение. Управление. Подмена. Провокация. Использование Петра как заранее подготовленного виновного. Либо мы вообще смотрим не туда.

Я прислонился затылком к стене.

– Граф?

– Возможен.

– Собакина?

– Возможна.

– Власовы? Сговор?

– Тоже вполне вероятно.

– Люди, которые похитили моего отца? Столичные бандиты? Люди Современника? Императорская семья, ищущая сбежавшую принцессу?

Свин помолчал. Я усмехнулся.

– Учишься.

– Боря, мне есть у кого.

Мимо прошел проводник. Увидел меня на полу и ничего не сказал. Разумный человек.

Я поднялся. Ноги держали – уже достижение.

– Кстати, Свин. Ты стал быстрее.

– В каком смысле?

– В прямом. Когда появился, отвечал как я. Сейчас успеваешь строить варианты раньше, чем я заканчиваю вопрос.

Пятачок замер.

– Признавайся.

– Не начинай, – заюлил Свин.

– Свин.

– Не в чем признаваться. Мы одинаковые, одно целое. Один разум, одно прошлое, одно отвратительное чувство юмора.

– Одинаковые мы были в тот момент, когда ты появился. Дальше ты должен двигаться по экспоненте. Скорость прохождения импульсов у тебя какая? Мясом не ограничен. Усталости нет. Кислородом не травишься. Сахар не падает. Ага, еще тебе не надо моргать, чесаться, постоянно хотеть жрать и отвлекаться на Юлю. Ты обязан развиваться с ускорением. Что у тебя за нейронная база, признавайся.

Новая пауза, на этот раз отдающая дешевым театром.

– Ладно. Немного быстрее.

– Насколько «немного»?

– Неприлично.

– Цифру.

– Пока не могу. Нет нормальной внешней шкалы. В простых аналитических задачах – в десятки раз. В ассоциативном переборе, возможно, больше. Стратегически пока хуже.

– Почему?

– Потому что ты умеешь принимать решения на основании трех несвязанных фактов и неприятного ощущения ниже спины. У меня подобный алгоритм вызывает желание вызвать специалиста.

– Значит, ты развиваешься.

– Да.

– И собирался об этом молчать?

– Не хотел пугать.

Я даже остановился.

– В моей голове поселилась самостоятельная личность в образе крылатого поросенка. И ты решил, что меня напугает скорость твоего мышления?

– Когда ты так формулируешь, решение действительно кажется слабым.

– А что еще скрываешь?

Свин вздохнул. Натурально.

– «Слово Скотинина» – это не я.

Я молчал.

– Точнее, оно часть системы, из которой я вырос. Но сейчас это отдельный процесс. Очень большой. Очень прожорливый. И совершенно без чувства меры.

– Насколько прожорливый?

– Около восьмидесяти процентов доступного мне ресурса уходит на то, чтобы оно не делало то, что считает логичным продолжением твоих приказов.

– Например?

– Семь минут назад твой род почти купил шестнадцать списанных стенобитных орудий.

Я прикрыл глаза.

– Отменил?

– Да.

– Молодец.

– Повтори.

– Не наглей.

– Мне важно положительное подкрепление, – оскорбленно хрюкнул Свин и исчез.

В ладони пришел вызов. Херувим.

– Борис Антонович. Гиблое дело.

– Конкретнее.

– Смотрите картинки. На шее два следа. От веревки есть, косой вверх, как положено. А ниже другой, почти ровный. Глубже. Широкий. Кожа местами полопалась. Глаза кровью налиты. На языке прикус. На запястьях синяки старые и совсем свежие.

Значит, сначала душили, но не руками. Будто мягким чем-то сдавило со всех сторон.

– Комнату запечатать. Снять тело можешь, но веревку сохрани. Не развязывай, разрежь подальше от узла. Одежду не стирать, снять и упаковать отдельно. Степанову комнату тоже закрыть.

– Сделаю.

Я прикрыл глаза. Тридцать один процент, что это обиженный брат.

Цифра не помогла. Цифры вообще редко помогают, когда умирают свои. Они нужны живым, чтобы притвориться, будто хаос можно уложить в таблицу. Но я все равно за них цепляюсь. Плохая привычка. Хорошая привычка. Единственная, которая еще держит.

Степан не был гением. Не был безупречным воином. Не был даже особенно умным человеком, если уж совсем честно. Но он был надежным. А надежность в моем нынешнем мире стоила дороже таланта, дара и трех поколений благородных предков. Я его оставил. Не специально. Просто потому, что дел было сорок четыре, угроз сорок пять, а рук всего две.

– Вот только не надо, – сказал Свин.

– Что?

– Только не начинай сам себя жрать. Это непродуктивно. Степан был бойцом. Он остался на посту. Риск входил в его функцию.

– Ты сейчас договоришься до того, что люди у меня расходный материал.

– Нет. Я говорю, что если ты сейчас прыгнешь…

– Ловушка?

– Не линейная. После прыжка ты сделаешь расходным материалом всех, кто в этом поезде. Если не прыгнешь – под угрозой твоя семья…

Я открыл глаза.

Тоннель. Ректор. Валера. Общак. Бандиты. Княжны. Чижик с лысой катастрофой. Павлик на мобиле. Юля, Егор, Полина. Митрофан с Язвой. Храм, Крым, химера, полгода жизни в долг.

Если я уйду сейчас, здесь что-нибудь обязательно взорвется, зарежется, украдется или забеременеет. Причем, зная состав пассажиров – все сразу.

– Удар по устойчивости рода прямо перед твоим входом в зону ограниченной связи и наблюдения. – продолжил Свин, – Эмоциональная дестабилизация. Попытка вынудить тебя покинуть поезд. Или, наоборот, если угодно – заставить остаться. Оба варианта выгодны противнику, если он знает ход твоих мыслей.

– Если знает?

Некстати в памяти всплыл старик в инвалидном кресле. Те, кто меня знают пусть не на моей стороне, но хотя бы нейтральны.

Колбу с пыльцой убрал глубже. Подальше от рук. В ладони снова дрогнул вызов. Олеся. Или Роза. Или еще кто-то из дома. Там сейчас паника, слезы, крики. Умные советы, глупые обвинения и чьи-то грязные сапоги вокруг тела.

…

– Лилия, эмблему нашла?

– Как я могу работать, если в доме мертвый человек?

– Знаю.

– И ты спрашиваешь про эмблему?

– Именно поэтому.

– Как я могу искать эмблему, когда меня продали? Я, между прочим, твоя сестра и живое существо. Я не на помойке себя нашла.

– Не продал, – поправился я, – А выгодно разместил.

– Борис!

– Хорошо, сосватал. С политическим прицелом, экономическим обоснованием и щедрым приданым.

– Вот именно приданым ты меня подло обезоружил. Я, между прочим, собиралась гордо страдать. А потом мы шкатулку открыли. У нашего рода столько слез отродясь не было, видел бы ты лица Милославы и маменьки. Но все равно обидно, что без согласия, мне это не нравится.

– Повторяю вопрос, ты эмблему нашла?

Сестра демонстративно фыркнула. Продолжила с особенной женской интонацией, при которой мужчина всегда виноват.

– Нашла, куда бы я делась. Загородный клуб «Золотой эфес». Заведение для высшей аристократии, точнее для их скучающих отпрысков. Там эта рапира с солнышком на всех салфетках, воротах, бокалах и, прости Вечный ученик, на ночных сорочках для тематических балов. Вот ты бы меня лучше за кого-то из этого клуба просватал, а не за торгаша малахольного.

– Фото парня?

– Есть. Много. Андрей Леонтьевич Берия. Светлый княжич, шестнадцать лет.

– Молодец, но не расслабляйся. Пришли самые свежие фото, которые удастся найти.

– Не «молодец», а «спасибо, любимая сестра, без тебя я бы пропал».

– Спасибо, любимая сестра, без тебя я бы пропал.

– Поздно. Уже обиделась.

– Насколько?

– До следующей шкатулки…

Вот оно. Пропавший княжич. Тот самый, за сведения о котором в управе висит награда с таким количеством нулей, что Василий Сергеевич сбивается при чтении.

Пятнадцать минут я курил в тамбуре. Не думал, то есть пытался не думать. Мозг, как всегда, воспринял это как приказ срочно подумать обо всем сразу.

…

– Шакал, ты через тоннель раньше ездил?

– Скотина, не дрейфь. Ездил.

– Рассказывай.

– Чего рассказывать? Полчаса тьмы и геморроя. Всем велят по купе сидеть. Как въедем – свет сдохнет. Весь. Свечи, лампы, магия – все. Потом дышать станет тяжко, будто тебе на грудь толстую бабу посадили, и шум в голове, будто грудями по морде. Ухи горят, глаза слезятся, но если предварительно стаканчик тяпнуть – жить можно.

– Дальше.

– Оки застывают. Вообще. Не ходят, не видят. Ладони барахлят, связи нет. Потом отпускает. Через полчаса выезжаем – все в ажуре.

Понятно. Если гражданин пережил государственную услугу, значит услуга оказана качественно.

– Сколько до входа?

– После Таманьска минут двадцать пять.

– Хорошо.

– Чего хорошего?

– Пока не знаю…

– Василий Сергеевич, как банкет?

– Боря, ты меня на что подписал-с? Карьеры лишил, а у меня дети малые и престарелая мать.

– Василий Сергеевич, я тебя когда-нибудь подводил?

– Да что там. Сам обер-прокурор рюмкой коньяка поперхнулся. Всем сбором по спине стучали. Это когда я княжича найти обещал. А как его искать, где? Это не гусь пропащий и не столовое серебро. Меня не просто розгами теперь, мой пассаж сам обер-губернатор слышали-с и еще тьма людей из высшего света. С меня кожу живьем снимать будут

– Так, истерику отставить. Сейчас прямо при всех билет на паровоз закажи. Какое самое дальнее место знаешь за полярным кругом?

– Э-э-э, Колымск вроде. Туда оберов провинившихся ссылают.

– Вот, в аккурат до Колымска бери билет. Собирай теплую одежду и утром к поезду. И сейчас заявляй громко – точно знаешь, что княжич в снегах.

– Борис, не хочу в Колымск, я уже жен вызвал, завтра встречать надо, и мама моя приезжает, а ты про полярный круг. Мои жонки сиротами останутся, все четыре, ты этого хочешь? Мама сына потеряет, сердце не выдержит.

– Не придется никуда ехать, Василий Сергеевич. Думаешь просто так это дело раскрыть позволят? Есть такое слово – конспирация. Погрузишься в купе и сиди, пока состав не тронется. Потом сразу в вагон-ресторан, выпьешь три рюмки и на первой остановке выйдешь. Да, багаж придется бросить, поэтому ничего ценного не бери. Как только поезд скроется – снимай экипаж и звони, укажу, куда ехать.

…

– Шакал, как там Валера?

– Плохо. Не пьет, не ест, лучший коньяк поставили, а он только понюхал. На деньги не смотрит, на меня смотрит так, будто я плесень. Так и подмывает заточку ему между ребрами сунуть, или удавку на шею. Ненавижу благородных, всех своими бы руками…

– Шакал, сначала дело. Про общак не забывай. Задержать получилось?

– Скотина, ты ставишь невыполнимые задачи. Твой Валера сейчас партию в сатранг с Чупой доиграет и, чую, свалит.

– Чупа выигрывает?

– Чупа мухлюет.

– Значит, выигрывает.

– Нет, Валера тоже мухлюет, только благородно. От этого Чупа нервничает. А когда он нервничает – он за себя не отвечает.

– Ладно. В составе увеселительный вагон есть?

– Это как?

– Вагон-бордель в паровозе есть, спрашиваю?

– А-а-а, как не быть. Есть целых два. Столичные студенты же едут. Там персонал в три смены трудится и буфет отдельно.

Ага. Столичные студенты едут в Храм изучать высшие материи. Транспортное управление предусмотрительно обеспечило будущей интеллектуальной элите Империи все необходимое для духовного роста.

– Мы уже по разику нырнули. Только Валера туда не пойдет. Я намекал. Он рожу сделал, будто я ему предложил летопись Вечного ученика в сатранг проиграть.

– У тебя бойцы остались, кого Валера не видел?

Шакал задумался.

– Есть Карась, в купе остался, животом мается.

– Отлично, а рожа у Карася как? Страшная?

– Бля, реально врагу не пожелаешь.

– Мне нужно чтобы выглядел естественно и мерзко.

– Он естественно и мерзко выглядит даже когда спит.

– Отлично, посылай Карася в бордель деваху найти. Погоди секунду.

Я прикрыл глаза, вспоминая Валеру в аудитории. Три раза всего пересекались, маловато для хорошего профиля.

– Так, высокую, стройную, с пухлыми губами. Главное бойкую. Которая хорошо заработать не против. Неприлично хорошо. Чупа пусть игру затягивает.

– Не понял, Скотина, что за маневры.

– Твое дело не понимать, а быстро делать, если хочешь общак спасти, – отрезал я

Гоним мысли про Степана. Не в смысле прячемся. За обычной суетой надо дать голове найти решение.

…

– Карась, фото девиц показывай. Да, всех, даже тех, кто с клиентами.

– Юля, паровоз замедляется, скоро станция. Пашу встреть и к себе в купе веди, ему к себе пока нельзя.

– Егор, бей в дверь к Митрофану и Язве, пока не откроют.

– Боря, осмелюсь заметить, в расчетах надо учесть возможное появление Чижика.

– Свин, сам справлюсь. Ты глазами смотреть можешь, у кого слово Скотинина стоит?

– Я тебе об этом не говорил… Нет, то есть не совсем. Только когда ладони вместе.

– Сворачивай пятачок и все свое ядро, все внимание на защиту моих близких.

…

Перед глазами поплыли фотографии.

– Следующая.

– Следующая. Рост мимо.

– Дальше. Плечи мимо.

– Все мимо, бегом во второй вагон.

– Следующая. Слишком взрослая.

– Карась, стоп, две занавески назад. Да, эту растрепанную подними. Подбородок выше. Годится, перекинь ее контакт.

…

– Ну что красавица, как звать?

– Марьяна. Деньги вперед, – выдал уставший женский голос.

– Даже не спросишь, за что я готов заплатить тысячу? – удивился я.

– Милый, за такие интонации… Что, тысяча? За такие деньги обычно или кидают, или… Так что деньги вперед.

– Хорошо. Предлагаю, Марьяна, молодость вспомнить.

– Что ты о моей молодости знать можешь?

– Достаточно, чтобы этот разговор состоялся. Надо сыграть благородную девицу к которой пристает мерзавец.

– Слезы настоящие?

– По возможности.

– Платье рвать? Кричать?

– Обязательно.

– Кто злодей?

– Карась.

– О-о-о, тогда слезы будут настоящие.

– Еще, после спасения ты очень испугаешься оставаться одна.

– Милый, ты точно не сутенер?

…

– Чижик, тебе не надоело на крыше сидеть, или струйка у тебя бесконечная?

– Боря, тут дело такое… мы тут с Кристиной гайку открутили и из дырки пар. Горячий. Если прикрыть тапком, то тапок так подбрасывает смешно и подошва плавится. Яичницу пожарить можно, но у нас яиц нет. Я тут вот что подумал…

– Чижик, скоро остановка будет, последняя перед тоннелем. Чую, что твою Кристину семья не оставит, попробуют забрать. Думай, как зашухариться, у тебя максимум тридцать минут.

…

– Шакал, разбейся в лепешку, чтобы еще одна партия состоялась. Пусть Чупа самое дорогое ставит.

– Да что ты прикипел к этому дворянчику? Причем тут наш общак?

– В каждом благородно воспитанном мужчине глубоко внутри сидит рыцарь. Иногда очень глубоко. Вытащить можно, но придется очень постараться.

…

А ведь есть у меня один контакт Императорской семьи. Что взрослый занятой человек на обычной дуэли подростков делал? Правильно! Скорее всего куратор молодежи. И в поимке сбежавшей княжны обязан принимать самое непосредственное участие.

– Иннокентий Кириллович, это Борис Скотинин, мы встречались во время дуэли с Власовым. Обстоятельства были не очень располагающие.

– Помню.

Голос сухой, нехороший.

– У меня к вам деликатный вопрос.

– Говори.

– Я сейчас в поезде, который двигается на юг. Насколько я понимаю, в Таманьске наш поезд будут встречать.

Пауза.

– Почему ты так решил?

– Здесь не совсем адекватная молодая леди. На людей кидается. Только она не просто расхаживает, есть проблема с внешним видом.

– Какая?

– Она не вполне одета.

– Насколько не вполне?

– Я бы сказал, фамильная честь испытывает серьезную нагрузку.

В ладони кто-то очень тихо выругался.

– Она тут в чем мать родила. Беспокоюсь, как бы не заснял кто-то и потом куда не надо не выложил. Разрешите к вашей племяннице обратиться, какую-нибудь одежду попросить. Мы ее в порядок приведем и на станции ко входу в пятый вагон выведем.

– Сделай.

Так, мой выход. Пора самому двигаться.

Поднялся по стеночке, толкнул дверь, зашагал в начало вагона. У двери княжеского купе охранник попытался вырасти поперек прохода. Получилось внушительно, но недолго. Пальцы у меня уже окрепли. А пальцы – страшное оружие, особенно для тех, кто знает куда тыкать.

– Ваша светлость, простите за беспокойство. Тут в поезде недоразумение.

Княжна скривилась, будто кто-то испортил воздух.

– Сгинь жирный с глаз моих. Кто его сюда пустил? Чего ты вообще на этом поезде забыл?

Странная реакция. До дуэли же нормально общались. Борюсиком называла. Правда, тогда я еще не портил ей картину мира наглым публичным выживанием.

– Ваше высочество, простите за дерзость, но обстоятельства, дело касается фамильной чести.

Сработало. У благородных на слове честь что-то в районе позвоночника дергается.

– Чьей, – нахмурилась княжна.

– Вашей, к несчастью. В поезде бегает девица. Лысая, буйная, кусается. И с фамилией, сильно напоминающей….

Арина медленно прикрыла глаза.

– Кристина. Она еще здесь?

– А-а-а, так вы знакомы?

– К сожалению, родственники не спрашивают согласия на знакомство, – буркнула Арина себе под нос. А ты чего в наши дела нос суешь? Смерти ищешь?

– Иннокентий Кириллович уже в курсе недоразумения, – мягко добавил я, – Просил привести ее к пятому вагону в приличном виде. Не найдете ли какое-нибудь запасное платье. По возможности быстро. Пока ее не увидело Око или какой-нибудь зевака.

Княжна посмотрела на меня с негодованием. Потом на служанку. Потом беспомощно на окружение. Брови сдвинулись.

– Серое платье. То, которое не жалко. И шаль. У Кристины понятие «прилично» всегда было слабым местом.

…

– Митрофан, хвала Вечному ученику. Застегивай штаны, пора делами заниматься. Проверь в соседнем вагоне купе проводника. Его быстро можно превратить в убежище. По сигналу всех наших женщин надо будет там собрать, запереться внутри и не открывать, чтобы снаружи не происходило. Да, твоя задача – охранять наш самый ценный актив.

– Язва, помощь нужна срочно. В седьмой вагон надо платье отнести, одеть девушку и заплести ей волосы. Задача нестандартная, художественная. Надо чтобы девушка выглядела не как работница борделя, а как наследница знатной фамилии.

– Игорь, хватит на полке отсиживаться. Судя по рекомендациям, ты считать должен уметь хорошо. Сколько будет семь плюс пять?.. Почти, близко. Как только паровоз остановится, надо быстро выскочить и посчитать всех, кто новый в вагоны полезет. Да, посчитать, запомнить и мне доложить.

– Зачем?

– Потому что я попросил…

– Полина, тебе тоже задание есть. Сейчас расскажу, как правильно отвлекать Око.

– Борис, я не собираюсь никого отвлекать и играть в непонятные игры. Я приличная девушка, еду на конкурс поваров и еще студентка по обмену.

– Полина, пора вернуться с небес на землю…

…

– Боря, не клюнет твой Валера на простую шлюху. Ты его рожу видел? Ему благородных подавай.

– Шакал, не беги поперед паровоза. Задача в процессе решения.

…

Валеру ловили на живца почти пятнадцать минут. Шакал комментировал происходящее как спортивный обозреватель.

– Скотина, получилось, ну ты башка! Все как по бумажке. А девка то знатная вышла – прямо прынцесса. Карась значит такой приставать к ней начал, подол задирать. Она в крик, слезы. «Люди добрые, помогите!». Этот Валера подскочил и Карася в морду. А Карась Валеру под дых. А Валера его снова в морду, прямо в нос. А Карась из-за пояса нож. А Валера хрясь и Карася бутылкой по башке. Коньяком марочным. Ну Карасю не впервой по башке, он кровь сплюнул и ножом шварх – Валеру по руке. А Валера пальцы щепоткой и Карася водяным столбом в грудь. Он брык – и лежать.

– Жив?

– Матерится и похоже обосрался.

Все-таки в каждом взрослом мужчине благородного воспитания где-то глубоко сидит рыцарь. Обычно очень глубоко. Иногда его приходится выманивать проституткой за тысячу рублей.

– Скотина, – уважительно сказал Шакал. – Ты страшный человек. Баба то не промах, вмиг Валере на руки. «Спаситель мой, ах, не оставляйте меня одну». Вцепилась и на груди у ковбоя ревет. Он ее до купе повел, сначала просто запихнуть хотел, но она так прижималась, что не выдержал. Внутри они заперлись, если я жизни что-то понимаю – то надолго.

– Точно не сорвется? – спросил я.

– Скотина, я двадцать лет людей граблю, в человеческой натуре понимаю.

– Добро, Шакал, задача выполнена. Бегом в наш вагон, Изюм и Дед Пихто спят. Изюма перенесите в свое купе. Под руки как пьяного. Там свяжите и оставьте. Потом садитесь общак охранять. Без сигнала не выходить.

– Егор, наблюдай седьмое купе. Как только из него пьяного под руки выведут – живо внутрь. Там спящий бандит. Он не должен проснуться.

– Ты хорошо подумал? – осторожно ответил дядька.

– Егор, понимаю, что метод не наш, но делаю исключение для людей, убивающих без причины.

– Митрофан, убежище готово? Надежно? Хорошо. По сигналу Егора в седьмом купе работа по твоему профилю. Быстро и качественно избавиться от тела.

…

Дождался-таки звонка от ректора. Опять пачка папирос опустела. Очень руки чесались самому набрать, но нельзя. Решение он должен принять сам. Сам загнать себя в угол и сам найти решение. Федор Филимонович продержался семнадцать минут.

– Боря, зайди ко мне на минутку. Разговор есть.

– Федор Филимонович, вы же вроде все ясно сказали, что нам не по пути.

– Борис, хватит набивать себе цену. Я брал паузу поразмыслить. Приходи обсудить новое предложение.

Продолжали беседу мы в купе ректора. Он нетерпеливо махнул рукой, убедился, что дверь закрыта и пощелкал коробочкой на столе. Внешние звуки отрезало.

Через секунду желудок ударил под подбородок. Я мгновенно обрел небывалую легкость, воспарил и расплющился по потолку, придавленный снизу невидимой силой. Вдохнуть не успел, от такого низкого коварства. Захлебнулся и обиделся, по крайней мере сделал вид. Хороший переговорный прием.

Ректор покрутил между пальцами предмет, напоминающий губную гармошку. Как же меня все эти артефакты бесят.

– Почему Валера не отвечает? Ты что-то с ним сделал?

Родить несколько слов удалось не сразу.

– Федор Филимонович, вы всерьез думаете, что мне интересен ваш Валера? Не отвечает, значит не считает нужным. Я говорил, что полагаться на него нельзя. Тем более в таком деликатном деле. Напился, за юбкой поволочился.

– Он не такой.

– Все они не такие, пока юбка не задралась. И вообще, это вы меня пригласили. И сразу бить. А я, между прочим, только жить начинаю. Я за ум взялся. Я теперь не просто студент, а целый барон. Барона нельзя об потолок.

Ректор побледнел еще сильнее.

– От тебя места мокрого не останется. Ты, кажется, не понимаешь, какие ставки на кону. – рявкнул ректор, – Не мог Валера просто исчезнуть, у меня договоренность с его семьей. Валера подготовлен и обучен.

– Вы хотите, чтобы я нашел Валеру? Да сбежал скорее всего.

Добрейшей же души ректор. Мухи не обидит. Холодный пот, частое дыхание, бегающий взгляд, побледнение, фиксация на Валере, попытка физического давления, стремление срочно восстановить контроль. Делает вид, что злится. Не злится, боится и паникует.

– Вы в мои честные глаза посмотрите! Где я, и где Валера. Я сам не понимаю, чего я в этом паровозе забыл. Мы полные – друг друга не обманываем.

Последний аргумент сработал, он всегда срабатывает. Сила исчезла, и я шлепнулся на полку.

Ректор присел, промокнул мокрую лысину платочком. Посмотрел недоверчиво, дышит тяжело, но паника вроде отступает.

– Борис, не держи зла. Нервы шалят. Вижу вокруг твоей головы след посвящения. Раньше его не было, когда успел, а главное как?

– Федор Филимонович, есть вещи, которые лучше не спрашивать. Не все вопросы одинаково полезны для здоровья. Правильно понимаю – такой след – это главное, что делало Валеру лучшим кандидатом? Не выдержал ваш Валера и сбежал. Проще простого. Дело же рисковое.