Текст книги "Скотина III (СИ)"
Автор книги: Степан Городничий
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 22 страниц)
Знакомый граф, но не лично. Одного такого пучеглазого я на дуэли успокоил. Второго вчера на вокзале с княгиней в вагон провожал. Его сиятельство, граф Власов.
Граф извлек из кармана руку, с зажатой черной грушей.
– А ты затейник, Борис. Я провел весьма незабываемый час, слушая твои перлы. Посмотрю, что ты придумаешь на этот раз? Как попытаешься выкрутиться? Буду краток. Ты убил моего сына и двоюродного брата. Ты лишил графство перспективного птоманта и оскорбил княжну. И сегодня ты умрешь…
(Сады. Перед беседкой, увитой плющом, стоит графиня Собакина, согнувшись в поясе. Рядом на коленях замер Павел Павлович Овечкин)
– Госпожа, бароном Скотининым стал совсем другой сын, и он… он отказался присягать, – шепчет Собакина.
Из беседки льется тихий вкрадчивый голос:
– Борис? Это было предсказуемо, Илона. Не вини себя.
– Госпожа, он точно причастен к смерти Анны Львовны. – скулит Овечкин, – Он намекнул явно.
– Насколько эта Анна Львовна контактировала с ним?
– Три или четыре раза, госпожа. Мелкая помощь, консультации по вопросам, типичным для подростка. Приводы в управу…
– Овечкин, если ты не прекратишь истерику – я поищу другого юриста.
– Это еще не все, – продолжила графиня, – Точнее все остальное не важно. Он сказал кое-что в конце. Его последняя фраза – «Мы теряем время». Он ничего не выделял интонацией, взглядом, но мне стало не по себе.
– Говори яснее.
– Госпожа, мой муж. Когда погиб. Те, кто напали – они искали древний документ, но ничего не нашли. Трактат о потерянном времени. Это не может быть совпадением, этот выскочка что-то знает…
– Хорошо, Овечкин, пригласи его сюда завтра. Пора побеседовать лично.
– Госпожа, как вас представить?
– Передай, что с ним хочет познакомиться Леди Холль.
Слово 17
Быстро купцы смылись. Главное у Гермиона спросить не успел: когда сына выкупал, не предлагали ли ему «два по цене одного» – скидочку на второго дебила? Наверное, нет. А то бы он про расходы не смолчал, обязательно впихнул бы сумму в наши новые партнёрские обязательства.
А ведь была почти минута свободы, после того как руки развязали. Можно было портальчик из глубин фартука достать и рвануть. Можно было. Но расслабился. Устал от ток-шоу «Кто хочет стать моим палачом?». Смена декораций утомляет.
На расфуфыренного графского петуха смотреть не хотелось, в отличие от его спутницы. Цепляла. Ростом почти с графа, платье-футляр, из которого, судя по насквозь фальшивым рюшам на груди, сбежало всё, что могло быть интересным. Зато ноги – загляденье. Прямо как у коня, только в сапогах со шнуровкой.
– Владимир, заканчивай побыстрее, – капризно выдавила дама, – Тут грязно и плохо пахнет.
– Да, милая, – пророкотал граф, – Спасибо за бесценное представление, я постараюсь сделать все быстро, а потом займусь своей частью сделки.
Чувство опасности, настоящей. Угроза почти осязаемая, неотвратимая. С этим графом договориться невозможно, разговаривать не стоит даже пытаться.
– Скажешь что-нибудь перед смертью? Или язык уже от страха отсох?
Странные у них отношения. Благодарил за представление. Подчеркнуто вежлив. Эта кукла организовала «трансляцию». А только ли? Все, что произошло в этом подвале – четкий сценарий. Рука умелого режиссера.
– Чего молчишь? Онемел или обосрался? – продолжил граф, – Обдумываешь, в каких выражениях просить о пощаде? Ха-ха, есть только один маленький нюанс. Перед тем, как ты избавишь этот мир от свой жалкой туши – тебя ждёт последнее путешествие. В один конец само собой!
В стороне загудел портал, из которого кубарем вылетел брат Петя, как пробка из дешевого шампанского. Так вылетают, если на той стороне дали смачного пинка.
Вскочил, отряхнулся, почесывая пятую точку. Уставился на меня, переливаясь всеми оттенками помойной жабы. Увидел графа с его игрушкой и злорадно захихикал.
– Что, жирный? Не такой теперь боевой? А ну-ка, поговори мне ещё!
Заговаривается. Я с ним и не собирался. Петя свой выбор сделал. Невозможно договориться с человеком, у которого вместо… – дырка от бублика. Вчера я в эйфории это упустил, сегодня – осознал. Поздно, конечно, но для отчётности сойдёт.
Я вытянул палец в сторону брата, прищурился. Милость не работает, анаму не ощущаю, но напоследок шугануть перепуганного шакала… не могу себе отказать в маленькой радости.
– Бу-бу-бу!
Петя за долю секунды оказался за спиной графа и мелко затрясся, как холодец.
– Ваше сиятельство! Он птомант! Сильный! Не дайте! Я всё сделал как вы велели, я…
Рука, сжимающая артефакт, поднялась. Шею сдавило привычное кольцо. Вторая рука графа неспешно поднялась к уху. Губы что-то неразборчиво шепнули.
Из портала, с видом человека, идущего на плаху, вышел Александр Евгеньевич. Поклонился господам, нахмурился и направил в мою сторону свой короткий жезл.
– Ваше сиятельство, пятый отдел получил и обработал записи. Подобная демонстрация силы… невозможна для птоманта первой ступени. Его надо изучать…
– Изучать? – граф фыркнул, – Саша, я позвал тебя не для дискуссий. Проконтролируй, чтобы не возникло ненужных сюрпризов. Готовь инструмент для принудительного изъятия слезы.
– Ваше сиятельство, этот такой уникальный шанс…
– Еще одно слово, и я потеряю терпение, – рявкнул Граф, – Подонок убил моего сына и его слеза по праву моя.
Плечи инквизора поникли. Вот теперь почти все понятно. Убивать будут не здесь, не зря граф про путешествие намекал. Для извлечения слезы есть инструмент, но делать это будут на алтаре. Брат слил про меня информацию, но зачем он тут? Зачем графу лишний свидетель? Похоже Петю ждет сюрприз, переживет он меня всего на пару секунд. У инквизора вид виноватый и напуганный. Он тут не по своей воле. Помочь явно не сможет граф его держит за что-то личное и болезненное.
Портал, закрылся. Вместо него загорелся новый. Засновали новые люди, охрана, слуги. На голову натянули старый добрый мешок. Голова потянулась, тело поплелось следом, не желая остаться бесхозным.
В переходе тряхнуло. Резанул яркий свет, дохнуло жаром, лицо обожгло песком и горячим ветром. Я на секунду задохнулся. Степь до горизонта, ковыль, колючки. Далеко мы от столицы, южнее. Полуденное солнце прямо над головой. Подобные пейзажи в Калмыкии видел. Если раньше кто-то и мог вмешаться, то тут полный безоговорочный трибунал. Интересно, не держит граф свою спутницу под локоть. Он просто держит сам локоть, а мадам касается его кончиками пальцев.
– Владимир, ты куда меня притащил? Это что за медвежий угол? Тут жарко и душно.
И взгляд у него на спутницу интересный – обожание, смешанное с опаской. Да тут она самая главная. Нет, главный все-таки граф, она самая сильная, но не рисуется. Именно она так артистично превратила слуг в лужи.
– Прелесть моя, сейчас будет самое интересное. Тебе же тоже любопытно, как…
Женщина едва заметно скривила губы и пошла по кругу, осматриваясь с видом критика на премьере плохой пьесы. Подставила лицо ветру, покружилась. Любуется собой? А что в глазах?..
Здоровенный алтарь, раза в полтора больше тех, кои встречал. Блестящие чистые камни. Ладони в воздухе, черная дыра со старой головной болью. Скулы сразу свело. Звон в ушах и нервные, рваные удары сердца. Никогда не забыть, что бывает, если заглянуть в бездну. Травма на всю жизнь. Шея скована, каждое движение через боль.
Александр Евгеньевич приблизился, нацепил на мои руки подобие колодок. Глаза упорно прятал в пол. Наклонился выдохнул в ухо: «Прости, Борис, у них…». Помощники дернули цепи, подтягивая меня ближе к центру. Над самой дырой водрузился треножник с гудящим светящимся шаром.
За границей алтаря у самого края материализовалось кресло, граф уселся и закинул ногу за ногу.
– Да, ублюдок, не зыркай. Сейчас ты отдашь мне свою слезу и сдохнешь. Александр, приступай.
Инквизор уныло засопел, трогая шар, в воздухе, загудело. Через пару минут щелканья повернул к графу озабоченное лицо, как у системного администратора, у которого сломался сервер.
– Ваше сиятельство, интерфейс не отвечает. Его милость не поддается синхронизации. Похоже установлена старая версия. Тут нужен другой модуль, или лучше в лабораторию.
– Прекращай эту свою… Хватит нести техномантру! – взорвался граф, играя артефактом. – Мне нужна его слеза! Слеза птоманта, который делает яды нулевого класса и может уговорить толпу прыгнуть с моста! Я теряю терпение, а моей спутнице скучно! Она не любит, когда скучно!
Дама подтвердила легким кивком. Дернула уголками губ, в руке у нее появилось яблоко. Острые зубы вонзились в красный бок. Удивительное кукольное лицо, профессионально прячущее эмоции. Если я еще не совсем ослеп – под маской шевелится что-то живое и очень уставшее. Интересное лицо. Можно дать и тридцать, и сорок пять. Взгляд – не скука. Это непрерывный внутренний диалог, перебор вариантов выхода из комнаты, в которой нет дверей.
– Ваше сиятельство, это опасно, – подал голос Александр Олегович, – Если запустить извлечение без синхронизации, это может непоправимо повлиять на разум.
– МЕНЯ НЕ ИНТЕРЕСУЕТ ЕГО РАЗУМ! – рявкнул граф так, что по степи пошла рябь. – Мне нужна слеза!
– Но, захват… я не могу настроиться, не смогу гарантировать, что эта будет птомантия.
– Хватит блеять, вытащи всё, что найдёшь! Всё, кроме птомантии, можешь оставить себе на сувениры. Немедленно!
Птомантия у меня неотторжимая. Не вытащить. Хоть чем-то напоследок графу нагажу. Лишиться всего? Не вижу проблемы, потеряв голову, по волосам не плачут.
Женщина, единственная фигура, которая не вписывается, не укладывается в мозаику. Что-то скрывает? Не важно, тут у всех свои тайны. Одежда, не типичная для того, что я видел? Опять не важно, я видел слишком мало. Движение? Обучена языку жестов и умеет их читать. Обучена где? Взгляд? Уже ближе. Актриса? Нет, сложнее, часть более цельного образа. Неестественное сглатывание, микродвижения век. Она презирает графа и всю компанию, но все же внимание ей нравится. В целом внимание мужчин. На меня смотрит странно. Жалость? Нет, предвкушение? Снова нет, скорее опасение, уважение. Откуда? Как охотник, загнавший матерого зверя, но разочарован трофеем. Явный внутренний конфликт. Можно ли одновременно любить и ненавидеть себя?
Наконец, оформилась мысль – она ненавидит свое тело. Идеальное, выточенное. В чём подвох? Оно чужое. Оно – костюм. Если вещь не та, зачем она? Чтобы обмануть. Первый слой – тело. Второй – страх инквизора. Третий – её собственный страх. Она меня боится. Решение принято.
Я поднял голову, насколько позволили цепи, и крикнул, глядя в бездонные глазищи:
– Молодой человек, можно вас на пару слов?
Граф дернулся, будто сел на гвоздь. Инквизор вздрогнул, ойкнул, зашипел, дуя на обожжённые пальцы. Женщина тоже вздрогнула, надкусанное яблоко выпало из руки и покатилось по камням беззвучно.
– Э-это… мне? – её голос дал трещину, сбросив томные нотки. – Что ты сказал⁈
– Хочу поговорить, – сказал я, растягивая слова, – Раньше это тебя интересовало… разговоры.
– Как ты меня назвал⁈ Ты меня узнал? Как? Стой, повтори, КАК ТЫ МЕНЯ НАЗВАЛ⁈
– Мы уже встречались, – напомнил я с иронией, – Но беседы не получалось. Судя по всему, у нас есть общие темы. Я долго думал, что могу предложить за билет в будущее. Цена найдена.
Женщина приблизилась резко, рывком. Развела ладони на манер хищной птицы. Граф поднял руку с конвоиром, но резко опустил. Застыл, хмурясь.
– Ничтожный червь… Что ты можешь знать? Что ты можешь предложить МНЕ?
Взгляд изменился, растворилась тщательно скрываемая скука. Азарт, предвкушение, любопытство и скрытая тревога.
– Решение. Твоей главной проблемы. Не той, что с графом, а той, что с тобой. Настоящей.
– С чего ты взял, что у меня есть проблема? Ты…
– Ты принимаешь женскую форму. Был моей матушкой, был мачехой, дважды я тебя переиграл. Ты обучен в Храме. Понимаешь, что люди не делятся на друзей и врагов. Есть интересы, цели и инструменты для их достижения. У тебя есть цель. И ты – неверный инструмент для неё.
Её рука описала в воздухе резкий жест. Александра Евгеньевича отшвырнуло за пределы алтаря, как пустую бутылку. Нас двоих накрыло куполом из мерцающей плёнки.
– Ты уверен, что хочешь моего внимания? Думаешь, смерть от моих рук будет изящной?
Выдыхаем, попал в яблочко. Остались детали, но в них и может скрыться проблема.
– Ты парень лет двадцати пяти – тридцати. И тебе не просто нравится быть женщиной. Ты не можешь без этого жить. Я могу сделать тебя ею навсегда. Не иллюзией. Не костюмом. А плотью и кровью. Поменять то, что дала природа, когда… ошиблась.
Лицо спутницы графа превратилось в камень, не маску, а просто моргающий булыжник.
– Поменять пол? Бред. Сказки. Этого не может быть. Никто, даже в высших мирах… С чего ты взял, что мне это интересно? Никто и никогда не сможет изменить то, что заложено Создателем.
Граф что-то кричал снаружи, размахивая руками. До нас не долетело ни звука. Значит наш разговор тоже никто не услышит.
– Даже если Создатель или природа ошиблась? – ответил я с усмешкой, – Есть целители, что могут приделать копыта вместо ног, почему не может быть и более искусных?
– Откуда ты… что ты…
– Ты с детства знал, что живёшь не в своей шкуре. Представляю, сколько усилий стоило добиться своего положения. Ты тайком носил платья. Играл в куклы. Примерно в десять лет тебя поймали «более традиционные» товарищи и устроили… воспитательную беседу. Наглядно.
– Да что ты можешь знать… Замолчи…
– Ты научился менять тело, но это – костыль. Артефакт, да? У него лимит. Ты устал. И есть кто-то… тот самый, кто не видит тебя настоящего. Кто любит картинку, а не содержание.
Она отшатнулась, ногти на безупречном маникюре почернели и удлинились.
– Это невозможно, – зашипела она, – ты еще более опасен, как ты залез ко мне в голову?
– Мы будем обсуждать мою проницательность, или перейдем к делу? Скажи вслух – на что ты готов, чтобы твоя самая большая ложь стала правдой?
– Я… не верю тебе, это слишком просто… это ловушка.
– Слишком просто? Слишком хорошо, чтобы быть правдой? Я не сказал, что это будет легко, дёшево и безболезненно. Это будет долго, мучительно и чертовски дорого.
…
Тишина, необъятная, звенящая. На сотни километров вокруг никого. Граф исчез в портале, обгоняя вопящего инквизора. Реально из оружия у него была только груша, которая вот, в метре валяется. Брат Петя не успел. Не весь. От него на камнях осталась филейная часть, приличного такого размера. Нелегко ему теперь будет – без пятой точки думать нечем.
Поверил мне Аврор Персеевич – сын греческого комиссара, изгнанный из семьи за неподобающее поведение. Не слишком хотелось, но пришлось выслушать про тяжелое детство, беспросветную учебу и жизнь, лишенную смысла. Классический случай дисфории в мире, где магия есть, а психотерапевтов – не завезли.
Долго мы разговаривали. Сначала надо было преодолеть недоверие, потом сомнения, потом собственные терзания. Спокойствие, профессионализм и непоколебимая уверенность, и так по кругу.
Договорились. Не сложнее, чем уговорить ипохондрика на операцию по пересадке головы. Процесс займёт месяцев шесть, серия сложнейших вмешательств. Будущая Аврора Персеевна упорхнула в Крым готовить лабораторию, собирать целителей и тонны необходимого по списку. Деньги, слава богу, для неё не проблема.
Ну и бонусом дочь Александра Олеговича отпустили сразу. Захватили ее также, как мою сестру когда-то.
А еще я слово дал на алтаре. Приложив баронский перстень. Слово Скотинина теперь что-то значит, учитывая, как полыхнули над головой ладони. Да-а.
…
Приятно лежать на прогретых черных камнях и смотреть в бескрайнее степное небо. Удивительное небо на юге, красивее только его закат. Цвета размазаны кистями ветров, краски двигаются и меняют оттенки. Широко от горизонта до горизонта по всему кругу.
– Товарищ майор, – крикнул я в пустоту, – принесите чашечку кофе через десять минут.
…
Над головой треснуло. Не портал, а будто расстегнулась невидимая молния. Прямо из воздуха на камни выпрыгнул суровый мужик в камуфляжном костюме. Следом шлепнулся круглый камень, похожий на тележное колесо. Мужик знакомый и камень, к несчастью, тоже.
– Здравствуйте э… советник Шульц, – поздоровался я, даже не пытаясь встать.
– Советник – для посторонних, а Шульц для близких. Кофе нет, но есть горячий чай в термосе.
– Простите, господин птомант четвертой ступени, что-то голова не варит. Сегодня был тяжелый день.
– Вижу, как не варит, – заметил птомант и кивнул в сторону камня. – Присядь, у меня к тебе будет много вопросов.
Я вздохнул, потер затекшие лодыжки и пополз к камню.
…
– Борис, начал птомант, – Всего за полтора часа ты до икоты напугал столичного барона-психопата, поссорил двух главных криминальных авторитетов столицы, обвел вокруг пальца пару самых матерых торгашей и умудрился продать операцию по смене пола высшему химеру, имея в кармане только голую наглость. Не подскажешь, как? Если бы у меня не было записей всего, до последней секунды, я бы сам себе не поверил.
Я взгромоздился на камень. Поверхность оказалась неожиданно прохладной, почти живой. Неудобно. Ощущение, будто сидишь на коленках у гигантского, каменного и крайне недоверчивого старика.
Шульц устроился напротив, на корточках, по-походному. Достал из рюкзака два помятых стаканчика, налил из термоса темного, дымящегося чая. Пахнуло полынью.
– На, – протянул он один стакан. – Сахар есть, но ты, поди, не любишь.
– Спасибо, – взял я, обжигая пальцы. Держать в руках что-то горячее – уже благо. – Не люблю. Притупляет реакцию.
Шульц причмокнул, сделал глоток, не моргнув.
– Ну что, Борис Антонович. Давай по порядку. Начнем с Ястребженского. Старый, матерый садист, с охраной. Ты – связанный, в носках-наручах. И ты его не просто переубедил. Ты его расколол. Словом. Как?
Я прикинул. Камень подо мной не вибрировал, не жужжал. Просто был. Врать нельзя. Но можно… выбирать слова.
– Страх, – сказал я, смотря в чай, – У каждого свой. У Якова – страх быть смешным. Перед собой. Перед призраком молодого офицера, которым он когда-то был, а потом закопал под тоннами цинизма. Я обратился не к барону. Я обратился к Яше. К тому, кто боялся насмешки Антона Скотинина больше смерти. Я напомнил ему об этом. Это ключ. Нашел ключ – открыл дверь.
– Ключ, – повторил Шульц, делая заметку в милости. – Продолжай. Теперь бандиты.
– Там проще. Это был бизнес. Они пришли за прибылью или уменьшением убытков. Пеликан – грубая сила, собственник. Счетовод – скрытая угроза, бухгалтер, который ведет двойную запись. Мне нужно было не убеждать их в себе. Мне нужно было показать Пеликану, что Счетовод – большая угроза его прибыли, чем я. Я знал про общак. Да, я знал. Видел на вокзале. Но я не сказал «я знаю». Я сказал: «Все ли ящики учтены?» Это вопрос. Вопрос заставляет думать, искать ответ в своей памяти, а не в моих словах. Он сам додумал, сам убедил себя. Я лишь подкинул спичку в бочку с порохом недоверия, которая у них и так уже была полна.
Шульц кивнул, прихлебывая чай.
– Купцы. Фридман и Елисеев. Обида, жажда мести, честь семьи. Ты продал им воздух. Конфеты с игрушкой.
– Не воздух, – поправил я. – Мечту. Гермиону Соломоновичу – мечту о монополии, о том, чтобы его имя гремело. Григорию – мечту о восстановленной чести без риска. Не компромисс, а синергию. Они оба получают то, что хотят, но в другом, безопасном и прибыльном формате. Я превратил их из палачей в партнеров. А партнеры не убивают актив, который может принести дивиденды. Просто перевел разговор из эмоций в плоскость цифр. Цифры – они рациональны. С ними проще.
– Цифры, – проворчал Шульц. – Ладно. Самый интересный фокус. Аврора Персеевна. Вернее, Аврор. Химера четвертой ступени. Ты не только узнал в нем… ней… мужчину. Ты предложил невозможное. И тебе поверили. Объясни. Без мистики.
Камень подо мной как будто стал чуть горячее.
– Наблюдение, – сказал я медленно. – Не магия, не птомантия. Взгляд. Выученная, неестественная грация. Слишком идеальная внешность. Маска, за которой прячут боль. А боль всегда ищет выхода. Я увидел момент слабости. Внимание для нее – это бремя. Значит, эта роль ее утомляет. Дальше – логика. Зачем играть роль спутницы графа? Не для власти. Для чего-то личного. Что может быть настолько личным? Тело. Идентичность. Я рискнул. Сделал ставку на самое тайное, самое болезненное желание. Предложил не волшебство, а процесс. Долгий, дорогой, болезненный. Люди не верят в халяву. Но верят в высокую цену. Я назначил цену. И подтвердил ее своим словом.
Шульц замер, его глаза, холодные и оценивающие, впились в меня.
– Слово на алтаре. Ты связал себя клятвой с силами, которые сам не до конца понимаешь.
– Я связал себя клятвой выжить, – поправил я его. – Чтобы иметь возможность выполнить обещание. Это разумный обмен.
– А если не сможешь? Что ты знаешь о смене пола? О тончайшей телесной алхимии?
– О реконструктивной хирургии высочайшего уровня? О создании новых органов из лоскутов ткани? О тончайшей микрохирургии нервов и сосудов? Достаточно, – повторил я, и камень остался холодным. Я достаточно знаю о лечебном деле. Настоящем. Том, что делают руками, а не анамой. Вы же видели, на что я способен, когда в руках скальпель.
– Ты уже делал такое прежде?
– Нет. Но я знаю принципы. Знаю анатомические ориентиры. Знаю, как минимизировать риски, обеспечить иннервацию для чувствительности. Знаю этапы, сроки, возможные осложнения и методы их коррекции. Это не фантастика. Это сложнейшая, но ремесленная работа. Требующая безупречного знания анатомии, прямых рук и… веры в результат.
Шульц вдруг хмыкнул. Звук был неожиданно живым, почти человеческим.
– Любопытно. И все это – на чистой наглости и умении видеть слабые места?
– На понимании, что все хотят одного и того же, – сказал я, наконец отпивая чай. Он оказался ожидаемо горьким. – Все хотят быть услышанными. Понятыми. Уважаемыми. Или богатыми, или сильными, или просто – собой. Я просто… слушаю. Смотрю. И предлагаю истории, в которых желание становится возможным. Направляю их энергию в нужное русло. Иногда – друг против друга. Иногда – на общую цель.
Наступила тишина, нарушаемая степным ветром. Шульц допил чай, смял стаканчик и убрал в рюкзак.
– Ты опасный тип, Борис Скотинин. Не силой. Не птомантией. Ты видишь связи. И ты играешь на них, как на струнах. Ради чего?
Вот он, главный вопрос. Камень замер в ожидании.
– Ради порядка, – ответил я, – Хаос меня утомляет. Белозерск – хаос. Семья – хаос. Столица – дикий, кровавый хаос. Я не могу все контролировать. Но я могу расставить ключевые точки опоры. Создать устойчивую конструкцию. Чтобы было где спрятаться от ветра. Чтобы было на что опереться. Укрыть близких. Договаривался с одними, нейтрализовал других, превратил третьих из угроз в активы. Я всего лишь строю свою систему выживания.
Шульц долго смотрел на меня. Потом встал, разминая затекшие ноги.
– Систему. Понимаю. Ты настолько искренне веришь в свою ложь, что она стала для тебя правдой. В любом случае, я расследую смерть лорда-инквизора и инцидент в Храме. Не вставай, еще рано. Сначала я хотел просто задать дежурные вопросы. Но теперь, после того, что я видел сегодня, для меня твоя причастность очевидна.
Приехали…
– На записях Храма видно, как за четыре часа до взрыва вносят связанное тело столичного маньяка, Молота, доставленного по приказу лорда Валентина. К сожалению, никто из помощников лорда не выжил, но интересное совпадение. Ты же Молота знал. И, как я выяснил, недавно оказывал ему медицинскую помощь.
– Все верно, – ответил я, – Удалял арбалетный болт. Он застрял глубоко в мышцах живота, была задета петля тонкой кишки и поцарапано ребро.
У меня есть заключение по снимку, когда Молота тащили из кареты. Заключение уважаемого столичного лекаря. Знаешь, что его смутило? Длина послеоперационного рубца. Она… избыточна для простого извлечения стрелы. Словно кто-то проводил более обширную полостную операцию. Например, чтобы разместить в брюшной полости что-то объемное.
Пауза. Ветер свистит в ковыле. Я пожал плечами.
– Пришлось иссекать поврежденные ткани широко. Риски осложнений перевешивали косметический дефект. Хирургия – не всегда ювелирное дело. Особенно, когда нет ресурсов на дорогих целителей.
– Взрыв в Храме такой чудовищной силы, что сделать подобное можно использую очень специфические материалы. Связанные с очень опасными людьми. Как раз один из таких людей задержан простым столичным обер-сержантом. Человеком на редкость… эффективным и мотивированным. Что удивительно – этот сержант буквально пару дней назад прибыл из Белозерска. Странное совпадение. Все ниточки ведут к тебе.
Вопросов вроде нет. Просто рассуждения. Удивительный человек, поразительная целеустремленность. В паре с таким мы бы раскрыли любое преступление.
– Еще факт, в покоях ректора полимагической академии, знакомого нам Федора Филимоновича – бардак. Следы поспешного отбытия. Сейчас он в вагоне, направляющемся на юг. В камине сожжены бумаги, остался просто пепел. Эксперты не смогли распознать все, но поняли, что это оттиски карты столицы. Подобные оттиски делает артефакт, которым как раз заведовал Лорд Валентин. Артефакт должен был наблюдать за архимерзостью, но он ее проворонил. Значит он был занят чем-то другим. Не интересно, чем?
– Не понимаю, господин птомант четвертой ступени, какое это имеет отношение ко мне?
– Еще, Борис, очень настораживают твои связи в криминальном мире. Деятельность новых преступных сообществ. Перемещения, связи, странные разговоры. Следы последователей темного пути. Минимум два случая в твоем окружении. Твои отношения с аристократами, странная дуэль. Могу продолжать и дальше… Я привел десяток фактов, но даже пары из них достаточно, чтобы ты висел на крюке.
– Вы строите цепь из воздушных замков, – ответил я спокойно, – Знакомый обер-сержант – значит, я связан с террористами. Лечил маньяка – значит, начинил взрывчаткой. Это не улики. Это подозрения. И знаете, что меня в этой истории удивляет больше всего?
Делаем паузу, пора выгонять из голоса оттенки защищающегося.
– На ваших глазах два часа назад бандиты убили аристократа. Столичного барона. Купцы первой гильдии жестоко расправились с криминальными авторитетами. Граф Владимир дружит с химерой Храма, которая явно стоит над законом. Похищает детей служащего инквизория с обменом разума. Где аресты? Расследования? Развоплощения на месте? Нарушение «устоев», о котором вы говорите, – оно в пользу кого? Где логика, господин птомант?
Шульц нахмурился.
– Ты опасен, Скотинин. Но ты все равно инструмент. Предсказуемый в своей непредсказуемости.
Фамильярничает, теряет терпение. Предсказуемый в непредсказуемости, как поэтично.
– Давайте отбросим игры, – выдохнул я, – Если бы у вас были реальные улики, точнее – если бы они были вам нужны, мы бы не беседовали здесь, в степи, за чаем. Мы бы говорили совсем в другом месте. Значит, вам нужно что-то другое. Не доказательство вины. Скажите прямо – что?
– А вот ты мне сам скажи, Борис, неужели еще не понял? Не сложил картину?
– Вы мне льстите, господин птомант. Я могу и нафантазировать… Ладно, понимаю, что мы теряем время. Вы никому не подчиняетесь в этом мире, значит имеете доступ ко всему, вхожи в любые двери. Но вам никто не покажет того, что не предназначено для чужих глаз. Вам нужны глаза и уши в Храме.
