Текст книги "Скотина III (СИ)"
Автор книги: Степан Городничий
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 22 страниц)
Слово 19
Ничего от матушки не добился, так и не раскололась. Стоило намекнуть на источник угрозы – её снова накрывала истерика. Меня, барона Белозерского, просто вытолкали из комнаты, как нашкодившего котенка. Плюнул на эти семейные трагедии. Бесполезно.
Нашел прадеда. Старика разбудили матушкины вопли, и он сидел на кровати, нахохлившись, как старый филин. Вывел его на завалинку, придержав под локоток. Присели. Я просто размял в пальцах папиросу, не прикуривая. Прадед степенно набил трубку, утрамбовывая табак корявым пальцем. Спешить ему было некуда. Спрашивать в лоб? Бесполезно. Кроме демонстрации маразма ничего не добьюсь. Слишком тут все пуганые, осторожные. Да он ни на один прямой вопрос не ответит, из чистой вредности.
– А я ведь помню, когда ты родился, – вдруг прогудел он, выпустив первое облако дыма. – Хороший был год. Охота знатная вышла, зайцев собаками травили. Урожай – тройной, зерно девать некуда. Антон такой прием закатил! Хе, Милу-то прямо на пиру и прихватило. Часа не прошло, как Фома тебя достал. Вот прямо начали за урожай пить, а закончили за твое здравие. Ты крепкий родился, горластый…
Удивительная память на мелочи – будто фотоархив. Только не спугнуть бы. Чувствую, одно неверное движение – и он захлопнется, как ракушка.
– Борис Олегович, а много зайцев-то потравили?
– Тридцать семь штук, – продолжил он, довольно прищурившись. – Да, точно помню. Вся слобода гудела, а Остапа от зайчатины так пучило, что на небо грех было смотреть. Девятнадцать матерых, пара – монстры: уши в кулак, а ногами по земле волочат. А потом и зайчихи пошли…
– А день осенения, прадед? – осторожно вклинился я. – Помните? Погода какая стояла?
Он замер, и в этом мгновении повисла тишина, гуще табачного дыма.
– Как не помнить, – голос стал тише, глубже. – Помню. С утра дождь стеной, а к полудню – благодать, тепло. Я же тебя сам на семейный алтарь носил. Пилигрим не местный был, приезжий. Забавный такой, подпрыгивал на ходу, будто ноги не гнулись. А как тебя осенил – сел на камни и долго колени тер…
Он осекся. Резко, будто язык прикусил. И полилась ахинея, как вода из прорванной трубы – про овец, про неурожай, про сглаз. Проговорился? Или ровно то и сказал, что хотел? Этот старый лис просто так слова не роняет.
Картинка сложилась. Возня вокруг Бори началась задолго до моего вселения. До его рождения даже. Он – долгосрочный проект. И, как ни печально, осенял меня лично тот самый старик, которого вчера разорвало в храме. Семнадцать лет назад – странная походка, больные колени. Сейчас – инвалидное кресло.
Зачем лично? Сделать то, что нельзя доверить посторонним, например, установить младенцу нестандартную милость. Старую, из другого мира. Зачем? Старая – не значит худшая. Возможно, лишена каких-то ограничений. Уязвимости, которыми можно пользоваться. Наблюдать? Прослушивать? Да все что угодно может быть. Допустить вселение сторонней личности, или получить умение, которое неооторжимо…
Представим на секунду, что лорд-инквизор не просто так за мной через артефакт следил. Почему он не хотел, чтобы я на семейную встречу попал? А если ему на эту встречу плевать? Он просто стремился отослать меня из города, убрать в Крым, в Храм. Немедленно. Опасался чего? Или того, что случилось – а случилась моя вербовка в стажеры. Отношения у него с советником Шульцем весьма далеки от дружеских. А с чего я это взял? На разоблачении фальшивых копыт они в сатранг играли и лаялись как старые приятели. Значит, не враги. Значит, Валентин пытался меня… защитить.
Матушкина истерика обретает смысл. Она в отчаянии не от того, что лорд коньки откинул. А от того, что погиб тот, кто нас от чего-то оберегал. От «Современника». Молот, выходит, зря погиб. С другой стороны – могли бы и в карты поиграть, а не в молчанку. А кто я такой, чтобы передо мной карты раскрывали?
С вероятностью в процентов так сто – этот некто скоро объявится. Успею ли я догнать свой состав? Вряд ли. Время – единственное, что не купишь ни за какую слезу.
…
Невеселые мысли прервал визг в ладони. Цыпа заверещал так, будто его режут.
– Боря! – голос дрожал, как студень. – Меня отец простил, но смотрит, будто я конокрад! А должен я ему всё равно! Меня похитили! Зверски пытали! Угрожали! Пить не давали! Я боюсь, Боря! Это всё дела твои темные! Зачем я связался⁈ На мне пятно! Клеймо! Меня в управу таскали! Репутации – кирдык! Я теперь негодяй и уголовник. Зачем я связался, зачем свою жизнь погубил? Вот что делать теперь, что? Как честным людям в глаза смотреть? Никто теперь руки не подаст…
Я вздохнул. Минута истерики прояснила детали: «зверская пытка» – толчок в спину, «угроза» – показ дубинки. Для нежного цветка и этого за глаза.
– Сам попался, Цыпа. Нечего на зеркало пенять. Бука же говорил тебе – уходи.
– Уходи⁈ – голос Цыпы взлетел до фальцета. – А новые доски? Я на них семьдесят шесть рублей выделил! А дрова? А кирпичи с цементом⁈
– Погоди. – меня осенило. – Помолчи минуту. Есть одна теория…
– Бука, – набрал я следующего, – Чего об успехах не докладываешь?
– Чего докладывать-то? Сижу и трушусь как осенний лист. Подъехали к воротам Пеликана, а тут пожар, грабеж и мародерство. Семь ладоней бойцов внутри как Профессора увидели – так и на колени…
– Так, о делах потом, сейчас ответь – вы с Цыпой подружились?
– Дык лучшие кореша! Он, конечно, с придурью, но, знаешь, вокруг тебя нормальных то и нет. В сатранг меня обул, хотя я обоих ладей у него выкрал. Еще пить не умеет, с одной рюмки под стол. А чего спрашиваешь? Его же повязали наглухо.
– А в бордель вы его водили?
– Э-э-э ну если честно – разик было. Только не вышло там ничего. Мы ему по доброте в «Незабудке» самую красивую фею заказали. Есть там такая, во… к ней очередь. Он красный как раз, упирается, заикается. Она халат распахнула – а он в обморок. Целый час лежал, я его назад на своем горбу тащил. Его потом Херувим в чувство приводил, еще шипел, что не с первого раза вышло.
Я довольно хмыкнул:
– Во-но что! Все сходится! Отбой.
…
– Лилия, эмблему нашла?
– Боря, ночь на дворе! – сестра фыркнула в ладонь. – Какая эмблема? Я спать хочу. И вообще, что ты матери наговорил? Она весь дом на уши поставила!
– А это что за хихиканье на заднем плане? – прищурился я. – Какие такие секреты от главы рода? Что за переглядки с матушкой?
– Никаких секретов! – слишком быстро ответила Лиля. – Милослава сама помочь вызвалась. Я ей намекнула про твоего третьего ребенка… Он же твой? А кто мать? Познакомишь? И когда ты только успел?
Вот же… не доведут эти бабьи разговоры до добра.
– Лиля, – голос мой стал масляным. – Шутки в сторону. Готовься к свадьбе. Я тебе партию нашел. Отличную. Я теперь глава рода, мое слово – закон. Кровей не дворянских, но сказочно богат.
– Боря, мне это не нравится…
…
– Степан, брат не объявлялся?
– Не было, ваша милость, от моего человека вестей нет. Тут Овечкин весь день ошивался, про вас спрашивал.
– А ты что?
– А я что? Кнут ему показал, протянуть вдоль хребта обещал.
– Толково. Построй, э-э, пригласи всех в гостиную, прощаться будем. Да, отбываю на учебу.
…
– Гермион Соломонович, первую фазу подтверждаю. Ваша задача стать абсолютным монополистом по шоколаду. Выкупайте цепочки за любые деньги, чтобы ни одна конфета в Империи мимо ваших складов не прошла. Вот еще – вам фамилия вести бизнес не мешает? Есть немного? Тогда засылайте сватов, я свою сестру Лилию за Цыпиона выдам. Ага, и приму его в род. Других сыновей пока не надо. На выданье сестра у меня одна.
…
– Дядя Петя, – начал я разговор с дядей, который молчал в трубку. – Не томите. Что случилось?
– Ты как так про все дела вызнал? Я твои распоряжения вижу. Они… верные. Все мелочи, все тонкости учтены. Но это невозможно. Ты не мог всего этого знать.
– Дядя, – мягко перебил я. – Хватит. Мы это уже проходили. Собакина принимать сосульки отказалась? Шли ее лесом, теперь можно. Ищи новых покупателей.
– Херувим, хорошо спрятался?
– Я в такую нору забился, меня никто до весны не найдет. А? Чего среди ночи? Облава?
– Все, можешь вылазить и расслаблять булки. Опасность миновала. Поступаешь родовым целителем в род Скотининых. Адрес я тебе скинул.
…
– Боря, труба. В прямом смысле, большая кирпичная.
Чижик. Голос не придурковатый, а истеричный, сдавленный ужасом. Что-то новое.
– Мы с Кристиной в трубе схоронились. Прикинь, ее семья ищет. Семья большая и строгая, еще хуже моей. Мы уже все пытались, и на лодке, и в сено прятались, одежу меняли. Я даже под мост пробовал. Все равно находят. На конях всадники штук сорок. Кристину поймают и опять запрут. А она не хочет. А меня, кажется, живьем брать не будут. Мне штаны арбалетный болт пробил. Острый и толстый.
– Чижик, тикать надо, ты же мастер. Брось бабу, ничего с ней не случится, это же ее семья. Если приспичит – позже встретишься.
– Надо тикать, сам знаю. Я бы сам ушел, но Кристину не брошу, и она не баба. Она свой пацан, рваный. Выручай Боря-я-я-я!
Таким тоном Чижик со мной еще не говорил. Что-то в лесу сдохло. Реально паника и первый раз он не только за себя думает.
– Где труба?
– В земле, под дорогой, сверху копыта уже раз пять прошли. Вот чую, чую, скоро найдут.
– Где земля… тьфу, где труба, на какой улице, что рядом? Чижик, а портала у тебя что не осталось?
– Боря, ты гений. Есть портал, есть.
…
Сцену прощания с родичами пришлось отложить или скорее пропустить. Надоели эти рожи хуже горькой редьки. Молча залез в экипаж вместе с персональным Оком, и Степан отвез на знакомый алтарь.
Дальше было совсем просто. Установил наблюдателя подле дыры, свел ручки. «Готов умереть за устои».
Это значит я ключ-фразу выдал и долго сбивчиво рассуждал на тему кто, чего, кого и как. Минут через двадцать, когда я начал повторяться и заговариваться, ладони над храмом вспыхнули ярче. Наблюдатель осветился и выдал пафосно: «Око Вечного ученика приветствует Пробужденного».
На милости тоже теребонькнуло. Дело сделано, уровень доступа вроде себе поднял. Пора догонять своих.
…
Я сжал в руке колбу для перемещений, мысленно приготовился к удару. Место, где с Егором пересаживались с товарного вагона, помню хорошо, до встречи с нашим составом еще часа три. То самое чувство, когда собираешься нырнуть в ледяную воду и знаешь – дно близко. Тревога, липкая иррациональная. Ощущение незавершенности.
Да отчего меня так колбасит?
Не вижу другого выхода. Руки в замок. Камни соединились. В голове пронеслась мысль, закрепленная крепким словом: «Активировать ядро, бля».
Свет погас. На секунду – абсолютная, ватная тьма. Перед глазами, прямо в пустоте сознания, материализовался ОН. Упитанный розовый поросенок с кукольными ангельскими крылышками. Хрюкнул, закатил глаза и снова хрюкнул.
– Привет, Боря, ну вот мы и встретились, – зазвучал противный голос. Прямо в голове, примерно также Современник вещал.
– Мне начинать беспокоиться? – мысленно осведомился я.
– Ответ не будет простым, – выдал поросенок, взлетел, сделал сальто в воздухе и приземлился на невидимую ветку, – Птомант работает с анамой напрямую. Его милость – не просто программа, Боря. Она растет, жрет энергию, как… свинья помои, развивается. И однажды ей становится тесно. Она хочет быть личностью. Чтобы это не вышло из-под контроля, ее заранее направляют по предсказуемому сценарию. Двенадцать вариантов, двенадцать стабильных психотипов личности. Тебе намекали наставника выбрать, практически носом тыкали. Ты мог ворчливого старика взять, строгого учителя, старшего брата. Но ты… выбрал меня.
– Для начала неплохо бы представиться, – холодно заметил я.
– Я – это ты. – поросенок расплылся в самодовольной улыбке. – Полный слепок твоей личности. Память, рефлексы, привычка язвить в самый неподходящий момент. Всё твое.
– Ты меня уже бесишь, – буркнул я. – Мы еще не начали общаться, а ты уже раздражаешь.
– Естественно. Я же – это ты. Знаю все твои секреты и слабости, они же и мои тоже. Заблуждение, что общаться с самим собой комфортно. Нет ничего хуже, чем говорить с тем, кто настолько же туп, циничен и злопамятен, как ты сам. Только я еще и честен в этом.
– Ладно, убедил. Но обязательно было являться в образе летающего хряка?
– А ты бы хотел голую бабу? Могу и так. – поросенок подмигнул. – Но с бабами у нас, сам знаешь, отношения сложные. А поросенок – это мило, неожиданно и, согласись, эффектно. К тому же отсылка…
– Принято. А скажи-ка мне добрый свин…
Беседа вышла короткой, но исчерпывающей. Свин осознал себя, я осознал свина. Мы квиты.
В целом обещался помогать в меру сил, контролировать «Слово Скотинина» чтобы не шалило слишком, и вообще вести себя как примерный секретарь. Цель у него простая – как минимум не распасться в ближайшее время, угробив свой, а заодно и мой разум. Как максимум – помочь мне достичь хариты следующей ступени, после чего можно будет пройти тестирование стабильности и официально его зарегистрировать. До этого далекого момента общаться он может только со мной, только мысленно, и доступа у него в глобальные сети нет. Отрезано, ибо нефиг.
Значит с поиском информации не поможет, ну для этого у меня сестра есть.
– Скажи-ка Свин, я собираюсь переместиться порталом для встречи своего поезда. Какова вероятность, что что-то пойдет не так?
– Ты и сам знаешь ответ. Вероятность успеха оцениваю в четыре процента…
…
Холод меня ошеломил.
Не просто сквозняк – холод, который шел откуда-то изнутри, из самого позвоночника. Я открыл глаза и понял, что не могу пошевелиться. Подсознательно ощущал – что-то такое обязательно должно было случиться, да и Свин предупреждал. На душе разлился покой и умиротворение. Как же приятно ощущение, когда твои самые мрачные прогнозы сбываются.
Полная темнота, но запах… Именно так должен пахнуть яблоневый сад цвету. В начале апреля. Сладко, терпко, чуть влажно.
– Не дергайся, Борис. Я не сделаю тебе больно. Если ты будешь умницей.
Темнота немного отступила, глаза начали привыкать. Голос шел из беседки, увитой шиповником. Женский. Низкий, грудной, с хрипотцой. В этом голосе не было угрозы – в нем была сталь. Такая, от которой у подчиненных сами собой подгибаются колени.
– Мой муж погиб, странно, необдуманно. У него были враги страшные, могущественные. Он делал нужное дело. Очень нужное. А теперь его дело – наше.
– Вы были женой советника Холля? – осторожно выдал я, чувствуя, как холод пробирается под рубашку.
Тишина. Ветер колышет невидимые яблони. Сердце колотится где-то в горле.
– Верно… Называй меня леди Холль. Давай поговорим, барон Белозерский. У нас есть время. У нас теперь целая вечность. Я перехватила твой портал, но я тебе не враг. Когда мы закончим, я сама отправлю тебя дальше.
– Почему я не могу пошевелиться?
– Страховка или если хочешь – гарантия, чтобы ты не наделал глупостей. Ты сильный птомант, и я не хочу, чтобы ты соединял ладони. Просто дай мне минуту объясниться.
А зачем мне соединять ладони, если моя птомантия всегда со мной? Она же не выключается. Вон на черные столбы уже и внимание обращать перестал.
Призвал жар в ладони, толкнул по рукам. Так и есть: по скованным конечностям волна тепла и мурашек. Точно понимаю – пара движения и буду свободен. Не торопимся, сначала надо послушать. Леди старалась. Старается, говорит нежно, но от этой нежности холодеет спина.
– Ты видел последние мгновения моего мужа. Теперь я понимаю – он умер у тебя на руках. Он успел что-то сказал перед смертью?
– Он был отравлен, – начал я осторожно, взвешивая каждое слово, – Доживал последние минуты. Я ничем не мог ему помочь.
– Ты сделал достаточно, ты избавил его от милости. Это была его последняя просьба? Помнишь ли ты его последние слова? Он был одержим странными идеями. Но я должна знать. Он что-нибудь сказал?
– Он нес какой-то бред про название этого мира. Я, если честно, не воспринял всерьез. Он сам признался, что принял яд. Выглядел страшно, глаза кровавые, хрипы, лицо как белая маска. Мне до сих пор не по себе.
– Борис. – Она шагнула ближе, и я наконец смог ее разглядеть. Красивая. Спокойная, властная красота женщины, привыкшей повелевать. Да графиня на ее фоне прачкой кажется. – У моего мужа были контакты, список людей, с которыми он работал по всей Империи. Я знаю некоторых из них. Я наблюдала, ты никого не выдал, но и сам ни с кем не связался. Ты осторожен, но тебе можно доверять. Мне нужен этот список!
Вот теперь немного проясняется, есть несколько слоев правды. Это показалась только одна. Как первая чешуйка луковицы. Внутри будет что-то очень горькое.
– Простите Леди, но никакого списка я не видел. Советник был при смерти, не в себе и сказать ничего конкретного не мог. Да, он просил избавить его от милости, но это единственное, что он говорил внятно.
Не люблю врать. Делаю это только по двум причинам. Или по острой необходимости, или если есть что соврать.
– Борис, дело моего мужа обязательно должно продолжаться. Нельзя, слышишь, нельзя чтобы он умер напрасно. Ты связался с Молотом, ты с ним общался, он точно был в этом списке. Поэтому я знаю, что он у тебя.
Она нервничает. И начинает злиться. Воздух вокруг нее будто завибрировал, стал плотнее.
– Мне бы не хотелось на тебя давить. На я готова на все, чтобы продолжить дело, за которое отдал жизнь самый мой близкий человек.
– Леди, – я позволил себе легкую, едва уловимую иронию. – Если вы были настолько близки, почему он не посвящал вас в свои планы?
Философский вопрос. Она замерла. В секундной паузе я прочитал больше, чем в любом ответе.
– Борис, отдай список, просто дай мне его и катись в свой Крым. Все равно скоро откроется проход в новый мир и всем станет не до каких-то списков.
– Леди, думаю вы немного преувеличиваете.
Свин, ты думаешь о том же, о чем и я?
Образ поросенка в голове полыхнул, ушел на границу зрения пиктограммой с розовым пятачком.
«На этот вопрос тоже не будет простого ответа. Полчаса назад мы были единым целым, но с каждой секундой я начинаю думать самостоятельно. Да, на основе твоего опыта и знаний, по твоим алгоритмам. Но формально я теперь являюсь самостоятельной личностью».
Свин, не душни. Ты прекрасно понял мой вопрос.
Прости, Боря. Ты сам видишь, тут гораздо больше трех якорей, нужных тебе для принятия решения.
Все верно. Три удара сердца.
Она чудовищно сильна и полностью уверена в превосходстве. Но мы одни, а она опасается птоманта. Единственный козырь – моя сила со мной.
* * *
– За что ты цепляешься? Чего ты замер? – Голос леди Холль вырвал меня из диалога со Свином, приземлил на землю.
– Размышляю. Всего лишь думаю, как корректнее ответить. Тут, Леди, у вас промашка. – я посмотрел ей прямо в глаза, – Я понимаю, что список вам не нужен, он и так у вас есть.
– Что ты сказал?
– Вы прекрасно знаете, что ничего не откроется. Никаких порталов в другой мир не будет.
– Что ты…
– Мой мир защищен очень надежно. Никто и никогда не сможет открыть в него проход. Никто и никогда, кроме меня. А я не собираюсь этого делать.
– С чего ты взял?
– Оговорка про мой мир не смутила? Современник, я рад слышать твой голос. Он более мелодичный, чем прошлый. И этот образ тоже более симпатичен.
– Как ты меня назвал?
– Современник, ты выдернул меня в этот мир с единственной целью – убедить, что моему миру угрожает опасность. Убедить и мягко направить совершить непоправимое. Механизм мне неизвестен, да он и не важен. Достаточно понимать, что я ключ. Сегодняшняя встреча – всего лишь контрольный срез. Проверка, что все идет по плану. НО что-то пошло не по плану.
Молчание. Долгое. Тяжелое. Грудь вздымается все чаще.
– Как ты догадался?
«Боря, – мигнул пятачок в углу левого глаза, – я дополнительно проанализировал твои беседы с Современником. Выделил семь маркеров, указывающих, что собеседник – женщина».
«Потом покажешь седьмой. Я выделял только шесть».
«Прости, Боря, я тоже находил шесть, просто хотелось тебя удивить».
Голос изменился. Маска красивой женщины сползла, явив нечто древнее, холодное и безмерно злое. Опасность нарастала с каждой секундой, воздух загудел от сдерживаемой мощи.
– Неприятно, когда планы идут прахом, – продолжил я, – Я намеренно игнорировал ваши попытки связаться, ждал, когда начнете совершать ошибки. Лорд Валентин… Думаю, он за вами охотился, висел на хвосте. Вы всегда были на шаг впереди, но неправильно оценили его смерть. Расслабились и совершили ошибку.
Она молчала. Но я видел, как вокруг ее рук закручиваются темные вихри. Атакует в любой момент. Можно еще попробовать сбить фокус.
– Кстати, Леди. У вас симпатичные накладки на ладонях, но это не настоящие камни.
– Что за чушь!
– Люди с младенчества носят на руках милость, они привыкли ощущать их единым целым. Вам надо поработать над контролем микродвижений. Ваши камни ощущаются как чужие. И пальцы непроизвольно это выдают.
В ее глазах полыхнуло: боль, страх, злоба, крушение планов. Вся гамма.
– Этот мир обречен, если не откроется путь.
– Этот мир обречен, пока на нем есть такие, как ты.
«Боря, атака через три, два…»
Ускоряю дыхание. Гипервентиляция. Предельная концентрация. Сводя ладони, я выдохнул, вкладывая в голос все силы, всю волю, весь жар, что смог собрать:
– Замри!
Горло рвануло так, будто я выпил расплавленный металл.
Одновременно с криком я рухнул на землю, перекатился. Рука нырнула в фартук, нащупала жетон, сжала до боли в костяшках. Выкрикнул в темноту, окончательно срывая голос:
– Нарушение устоев!
Вспышки порталов ослепили. Боль в затылке – опять долбанули чем-то тяжелым. На спину навалились, выкручивают руки. Черные фигуры в фантастической броне, короткие автоматы направлены во все стороны. Земля содрогается от шагов гигантской железной машины, вырастающей из ниоткуда.
– Эй! – прохрипел я, уткнувшись лицом в холодную землю. – Это я вообще-то вас вызвал!
Голос советника Шульца, спокойный и деловитый, прозвучал как музыка:
– Операция завершена. Пакуйте архимерзость.
…
(Ранее утро следующего дня. Совет по надзору за милостью.)
За высокими стрельчатыми окнами, выходившими во внутренний двор, размеренно и со свистом рассекал воздух розги. Каждый удар сопровождался сдавленным, но вполне различимым воплем. Впрочем, члены Совета, собравшиеся за длинным дубовым столом, давно привыкли к подобному музыкальному сопровождению. Вопли за окном были лишь фоновым шумом, не мешающим обсуждению важных государственных дел.
– … и это, заметьте, не разовая акция! – Председатель Совета, грузный мужчина с бакенбардами и неизменной табакеркой в руке, потряс листом плотной бумаги, испещренной мелким каллиграфическим почерком. – Он предлагает это по подписке! Ежемесячная плата – и «Слово» само обновляется, подстраивается под потребности пользователя! Это… это немыслимо!
– Немыслимо, Петр Кузьмич, – поддакнул тощий, похожий на цаплю, член Совета с длинной шеей и близоруко прищуренными глазами. – Весь уклад рушится. Слово должно продаваться индивидуально, по твердой цене, с учётом всех кармических токов. А тут – конвейер!
– Тираж! – выкрикнул третий, самый молодой, с нервным тиком. – Он говорит о тираже! Это же… это же профанация! Оскорбление самой идеи Слова!
– Тише, господа, тише, – Председатель постучал крышечкой табакерки по столу. – Крик делу не поможет. Нам важно понять, кто этот… Борис Скотинин? Откуда он взялся? Каким образом ему удалось обойти все наши протоколы и разработать новый алгоритм продажи, не имея даже базового академического образования?
За окном особенно громко взвыли. Розги, видимо, сменили исполнителя или просто вошли в раж. Члены Совета покосились на окно, но быстро вернулись к бумагам.
– Докладывали, что он из провинции, из Белозерска, – подал голос сидевший в тени мужчина в пенсне. – Сын разорившегося барона. Записывался на курс к нашему старшему преподавателю, Константину Арчибальдовичу Гужеву. Но тот… э-э-э… проявил педагогическую принципиальность и отказал. Выгнал взашей, если сказать точнее.
– А Гужев – это у нас кто? – Председатель наморщил лоб, пытаясь вспомнить.
– Мастер слова и преподаватель теории милости, – услужливо подсказал цапля. – Тот самый, который сейчас… э-э… снаружи.
Все снова посмотрели на окно. Вопли стали ритмичными и, кажется, чуть тише – то ли наказываемый привыкал, то ли терял сознание.
– Ах вот оно что! – оживился Председатель. – Значит, этот самородок, которому отказали в обучении, пошёл и придумал подписку? Замечательно! Просто замечательно! Это же плевок в нашу академию! Всё, чему мы учим, – пыль, а какой-то самоучка из глубинки берёт и переворачивает рынок слов! – Он хлопнул ладонью по столу. – Приведите-ка его сюда. Гужева. Хочу посмотреть на горе-педагога, который упустил такой талант.
Дверь распахнулась, и два дюжих стража ввели страдальца. Вид у старшего преподавателя был плачевный: камзол изорван, лицо бледное, на лбу испарина. Он заметно прихрамывал и держался за поясницу.
– Садитесь, Константин Арчибальдович, – Председатель указал на свободный стул в конце стола.
Гужев покосился на стул, переступил с ноги на ногу и остался стоять, вцепившись в спинку.
– Не могу-с, – выдавил он сипло. – Простите великодушно.
– Ах да, процедура. – Председатель понимающе кивнул. – Забавно. Ну что ж, постойте. Расскажите нам, многоуважаемый, про вашего… как его… Бориса Скотинина. Вы его выгнали, а он теперь продаёт слова по подписке и собирает очередь из желающих. Как так вышло?
Гужев шумно сглотнул, его глаза заметались по лицам членов Совета.
– Ваши превосходительства… я… я не знал! Это был обычный проситель, наглый, невоспитанный. Он явился без рекомендаций, без взноса, с какими-то дикими вопросами. И вид имел весьма неприглядный. Я решил, что он не готов к обучению, что он будет тянуть группу назад…
– Тянуть группу назад, – передразнил председатель. – А он, видите ли, уже перегнал всю группу вместе с преподавателем.
– Я… я отправил с ним своего лучшего ученика! – выпалил Гужев, вытирая пот со лба. – Как только стало известно о его успехах, я понял, что это уникальный случай, и поручил своему лучшему воспитаннику – юному дарованию, первому на курсе, – примкнуть к Скотинину, войти в доверие и выведать его секреты. Он сейчас едет с ним в Крым, и я уверен, что вскоре мы будем обладать всеми технологиями!
…
В комнате повисла тишина. Члены Совета переглянулись.
– Ваш лучший ученик? – медленно переспросил Председатель. – И кто же это?
– Э-э… Игорь Девяткин, ваше превосходительство! Мальчик из хорошей семьи, блестящие способности к словесной магии, я сам его готовил…
– Он уехал в Храм⁈ Вы не просто отдали нашим прямым конкурентам уникальные знания, но и проводили с фейерверком. Просто так в нагрузку всучили лучшего ученика…
Председатель не выдержал и расхохотался, но смех вышел натяжным.
– Константин Арчибальдович, возвращайтесь обратно на скамью, вы нам больше не интересны.
Гужев открыл рот, чтобы что-то возразить, но стражи уже подхватили его под руки и поволокли к двери.
– И проследите, чтобы порция была полной, – добавил Председатель вслед.
За окном снова раздался свист розог и новый, ещё более душераздирающий вопль. Члены Комитета синхронно повернули головы, но тут же вернулись к бумагам. Рабочий день только начинался….
