Текст книги "Скотина III (СИ)"
Автор книги: Степан Городничий
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 22 страниц)
Слово 14
Взгляды откровенно враждебные или полные животного любопытства. Такие взгляды можно разливать по бутылкам и продавать как концентрат первобытных эмоций: звериный страх, жадное любопытство и тупое недоумение. Недоверие, шок на грани развала картины мира. А может это просто игра теней. Совсем по-другому выглядит зал, уставленный свечами.
На пальце – чужой, тяжелый перстень. За спиной не совсем надежная спинка кресла и три Ока. Встали полукругом, руки сведены на уровне диафрагмы. Вместо лиц под серыми капюшонами рваные тени – живое олицетворение безликой власти и надзора. Как как гробовщики, ожидающие чаевых.
На милости бардак. Не открывается экран. Вместо привычного голубого идиотизма – одна тусклая строчка: «Инициирован процесс нейроморфной модуляции. До окончания калибровки: 26:07:33». Больше суток значит буду без связи. Уныло и тоскливо, ни позвонить, ни время посмотреть. На собственный прогресс не полюбоваться. Раньше не тянуло, а вот прямо сейчас руки чешутся. В голове гул и кушать хочется…
Графиня Собакина поднялась с кушетки. Движения плавные, хищные. Скрестила руки на груди, как ножницы, которые вот-вот срежут что-нибудь лишнее. Сама не сделал ни шага, а лишь едва заметно кивнула Овечкину.
Человек с портфельчиком, просеменил вперед, откашлялся. Его голос звонко разрезал напряженный воздух:
– Барон Белозерский, Скотинин Борис Антонович. От имени ее сиятельства, графини Илоны Валерьевны Собакиной, сеньора земель Южного удела, в состав коих исторически и юридически входит Белозерское баронство, вам, как вновь признанному главе вассального рода, надлежит подтвердить омаж – клятву службы и верности.
С Собакиными или без Собакиных – какая разница кому целовать разрез шинели? Срочно вспоминаем, что известно про средневековые отношения. Какие-то обрывки невнятные. Омаж – церемония личной зависимости. Личной. Значит, если сеньор сдохнет, можно будет поискать другого. Путаются мысли. Нужен свой Овечкин, свой секретарь, знающий все лазейки. Егор годится только для того, чтобы незаметно прирезать такого Овечкина в темном переулке.
– Борис, – зашептал дядя Петя, наклоняясь так близко, что дохнуло знаменитым Мурманским коньяком, – Мы потом все обсудим. Все недоразумения… Сейчас тебе надо поднять руку и повторить вслух слова, которые скажет Павел Павлович.
– Ваша милость, – выдал Овечкин, – Не переживайте, я буду произносить слова четко и по слогам. Как для… особо деликатно восприимчивых.
– Боренька, – зашипело с другой стороны, – тебе желательно встать на одно коленочко. Давай пиджачок подержу, потом пыль с брючек смахну.
Кажется, меня за идиота принимают, деревенского. Теоретически еще не поздно подыграть, или поздно? Вассальный договор – вещь полезная, как стул с отверстием. Но зачем графине самой тащиться? Вызвала бы к себе, в золоченый кабинет. Ах, да. Ее имение сейчас представляет собой художественно разбросанные угли. Она здесь не как сеньор, а как беженец с титулом.
Прорезался голос Сергея:
– Борис, ну ты крут! Реально! Заканчивай скучные дела и пошли, я тебе такого жеребца покажу! А потом в Сады поедем, это дело отметить. И в клуб тебя представлю. И на скачки, и…
Ого, двоюродный брат меня заметил! С чего бы это? Как же все это пошло, предсказуемо и тошнотворно. Из жирного позора семьи одним махом в перспективную инвестицию. Перстня на руке графини не видно, я теперь знаю, куда смотреть. Мой тяжелый, а графский вообще должен быть размером с кулак. Кто настоящим графом стал?
– Уважаемые родичи. – Начал я в сторону толпы, подпирающей стену, – Сейчас здесь будут обсуждаться скучные, но важные вопросы. Прошу всех, кто не входит в малый совет, покинуть кабинет.
Матушка пожала плечами и поплыла к двери, за ней Роза со служанками и обоймой младенцев. Остальные продолжили глазеть и лыбиться. Недоуменное молчание перешло в тихий ропот.
– Борис, как же так?
– Не успел бароном стать…
– Оммаж при всех быть должон!
– Какой из него барон, только кольцо получил и уже задрал нос!
– Не срами…
– С молока еще не обсох!
Что я кому хочу доказать? Давно же для себя решил – ничего никому не доказывать, просто двигаться своим курсом. Почему меня старик-инквизор не хотел сюда пускать? Видел неблагоприятные линии будущего. Неблагоприятные для кого?
А может оно к лучшему? Графине нужна помощь, отчаянно нужны оставшиеся ресурсы Скотининых. Старые договоры ничего не стоят, если за ними не стоит реальная воля и сила. Не пора ли другого Борю показать миру?
…
Воздух в комнате вдруг оказался густым и колючим, несмотря на открытое окно. Глухое было окно, поэтому открылось вместе с рамой. Хороший получился вихрь, или я сердиться начинаю, или крепче сейчас, чем в первые дни. Не только рама вылетела, но и хороший кусок стены. С потолка рухнул кусок штукатурки и разбил графин.
– Слишком душно, – произнес я ровно, глядя на последние исчезающие в дверях спины. – Павел Павлович, продолжайте.
Секретарь, побледнел, переглянулся с графиней.
– Мы… э-э-э, готовы засвидетельствовать вашу присягу здесь и сейчас, дабы укрепить законность положения и обеспечить покровительство сеньора.
Я медленно обвел взглядом оставшихся.
– Петр Петрович. Твое экспертное мнение.
– Очевидно, что без поддержки Собакиных не удержаться. Нас сожрут.
Четко выдал, по существу. Хотя глазки прячет.
– Лилия, что скажешь?
– Боря, мне это не нравится.
Другого ответа и не ожидал. Но звучит разумно.
– Сергей?
– Я с отцом!
– Принято к сведению. Но на будущее: если у тебя нет своего мнения – подумай, зачем тебя в совете держать? Мебель дорогая.
– Абрикосса Петровна?
Тетка залепетала, глядя на брата:
– Боря, тут и думать нечего, всегда так делали.
– Петя?
Молчание, сопение. Сидит, трясется, как бы припадок не начался. На прямой вопрос ответил лишь сдавленным хрипом.
– Петя, я задал вопрос, – я повысил голос и приподнял бровь.
– Да пошел ты… знаешь куда… к нерадивому! – выдохнул он, и в его глазах вспыхнула истеричная смесь.
– Знаю. Покинь комнату.
– Ты что, съехал? Я тут…
– Покинь комнату, ты исключен из совета.
Ухмыляется, пыхтит, кулаки сжимает. Вскочил, опрокидывая стул. Силой его что ли выводить? Охрану кликнуть? А за кого вообще охрана?
Интересно, а три потока анамы я потяну? Ладони, горло пробовал. Надо добавить глаза. Височная, скуловая, носовая кость, надбровные дуги. Раньше я анаму в голову не пускал.
Непросто, голова сразу закружилась с непривычки. Тонкими невесомыми струйками, из позвоночника надбровные дуги и сразу назад. Дыхание. Посторонние мысли прочь. Глаза. Глаза и горло. Теперь глаза, горло, ладони. Я посмотрел на Петю и выдохнул волю:
– Говори.
Взгляд брата мгновенно остекленел, рот открылся сам собой.
– Ты жирное, жалкое ничтожество, – зазвучал его голос в гробовой тишине. – Ты должен был сгнить. Все должно было быть моим. Титул, земли, уважение, все. Я ненавижу тебя. Но я не понимаю тебя и боюсь. Ты смотришь как… нежить какая-то. Ты всех нас убьешь. Я мечтал, чтобы твой поезд сошел с рельсов. Я хочу, чтобы ты умер, чтобы страдал. Чтобы лопнул. Но я боюсь. Я трус. Я маленький, жалкий трус…
Печально. На команду «говори» выдается первое, что на языке вертится.
– Пошел вон, – выплюнул я, вкладывая в голос все силы. С непривычки и от напряжения глаза начали слезиться. Чуть не задохнулся от ощущения в горле битого стекла.
Петя развернулся, зашагал к двери как заводная кукла. Запрокинул голову. Дверь открыл лбом, с глухим стуком. Звук его удаляющихся шагов затих в коридоре.
Лица у родичей стали цвета холодной овсянки, секретарь мелко затрясся. Даже в каменных чертах графини промелькнула трещинка. Наблюдатели не дрогнули, небеса не разверзлись, никто меня развопрощать не кинулся. Похоже, в своем собственном гнезде я могу творить что угодно. Пока что.
– Боря, у тебя глаз… пустые, – прошептала Лилия.
– Мы на совете, сестра. Не отвлекаемся, – отрезал я, чувствуя, как из носа потекла теплая струйка. Я смахнул ее тыльной стороной ладони, оставив на белой манжете алый мазок.
Господа, на чем мы остановились? Ах, да! – Юрий Борисович, ваше мнение?
Прадед сидел, как и раньше, в своей позе дряхлого старика, голова на груди, рот полуоткрыт. Слюна почти до колен свисает. Резко всхрапнул, поднимая веки, похожие на старый пергамент.
– А? Куда? Кисель подали?
Понятно. Веки сомкнуты, но не так, как у спящего. Под тонкой кожей глазные яблоки двигались с микроскопической регулярностью. Такие движения бывают у человека, который следит за чем-то с закрытыми глазами. Или просто старческий маразм, надевший маску маразма, или очередной мамкин заговорщик. В этой семье без микроскопа не разберешь.
…
– Господин Овечкин, – начал я тихо, заставляя всех напрячься. – Благодарю ее сиятельство за оперативное внимание к делам нашего скромного рода. И за напоминание о древних и почтенных обычаях.
Секретарь удовлетворенно кивнул, готовясь к формальностям. Я продолжил:
– Однако, вассальный договор – он как брак. Обещают любить и беречь. А если одна сторона вместо защиты устраивает дома погром, то вторая имеет полное право подать на развод. Так?
– Это… вольная трактовка! – запищал Овечкин, – В таких вещах недопустимы неуместные сравнения!
– Никакой фантазии! Ладно, прежде чем говорить о клятвах, уточните фундаментальный момент. Вассальный договор, как и любой, зиждется на взаимности. Он не является односторонним актом подчинения. Это союз. Союз, где сеньор обязуется защищать, а вассал – служить.
Павел Павлович нахмурился, почуяв неладное.
– Разумеется, в общих…
– Не в общих, а в совершенно конкретных чертах, – холодно прервал я, – Согласно освященным традициям, вассал освобождается от клятвы, если его сеньор первым нарушил договор. Если попытался убить его, похитить, обесчестить его семью, отнять земли. И, наконец, – я сделал паузу, давя на каждое слово, – если сеньор не смог его защитить.
– Боря, ты не можешь… – застонал дядя, закрывая голову руками.
– Тише, Петр Петрович, – бросил я в его сторону, – не заставляй отправлять тебя вслед за моим несдержанным братом.
Графиня перестала смотреть поверх голов. Взгляд, острый и сосредоточенный, теперь был прикован ко мне.
– Белозерск находится на вашей земле, ваше сиятельство. На земле, которую вы обязаны охранять. Где была ваша защита, когда наше родовое имение штурмовали? Где были ваши солдаты, когда гибли люди, пытали женщин, грабили и жгли? Более того…
Я выдержал эффектную паузу, глядя прямо на графиню, ровно на три удара сердца.
– … у нас есть основания полагать, что некоторые участники той бойни действовали если не по прямому указанию, то с молчаливого попустительства людей, связанных с вашим домом. И что самое главное – у нас есть подозрения, что к похищению моего отца, Антона Петровича, законного главы рода и вашего вассала, также причастны силы, заинтересованные в ослаблении Скотининых. А слабый вассал – удобный и зависимый. Не так ли?
– Это чудовищная клевета! – взвизгнул секретарь, бледнея. – Вы не можете…
– Я не обвиняю, – холодно оборвал я. – Я озвучиваю подозрения, которые дают мне законное право усомниться в исполнении сеньором своих обязанностей. Пока эти обстоятельства не прояснены, принесение вассальной клятвы было бы не только опрометчивым, но и противоречащим духу самого договора.
Ух, на одном дыхании сказал.
Графиня все также молчала, но в глазах что-то засветилось – удивление, ярость и пересчет. Как у бухгалтера, обнаружившего неучтенную статью дохода.
– Вы понимаете, на что идете, молодой человек? – наконец заговорил секретарь, пытаясь вернуть инициативу. – Отказ от принесения оммажа… это открытый вызов. Это делает ваш род, в глазах многих, ненадежным. Это может лишить вас покровительства, доступа к судам сеньора, защиты в конфликтах. Никому не надо напоминать, что происходит с родами, ставшими… изгоями?
– Я не могу поклясться в верности тому, кто, либо не способен защитить, либо прямо враждебен моему роду. Это было бы предательством памяти отца и тех, кто мне доверился.
Секретарь Овечкин вспыхнул, теряя остатки самообладания.
– Это неслыханная наглость! Вы отказываетесь от долга! Вы нарушаете протокол!
– Павел Павлович, – перебил я его последнюю попытку что-то сказать. – Вы очень напоминаете мне предыдущего секретаря, который обслуживал интересы дома Собакиных. Анну Львовну. Она тоже была очень активна и… несдержанна. И тоже считала, что все решают бумаги и протоколы.
Легкого намека достаточно.
– Сейчас в доме Скотининых идет семейный совет. Мы теряем время. Посторонним, даже столь уважаемым, здесь больше не место.
Секретарь открыл рот, чтобы снова что-то вякнуть, есть люди, за которыми всегда должно остаться последнее слово. Графиня резким, почти невидимым жестом остановила его.
– Дерзко, – произнесла она ледяным голосом.
Смерила меня долгим взглядом, затем развернулась и исчезла в фиолетовой вспышке. Ее свита бросилась следом.
…
Я вытер очередную каплю крови с лица. Ну вот, белую рубашку совсем запачкал. Обвел взглядом притихший и поникший совет.
Тетка, сидящая с лицом, олицетворяющим вселенскую трагедию, первая нарушила молчание:
– Боря… Борис Антонович, я, кажется, вас совсем не знала.
– Боря, мне это не нравится, – выдала Лилия коронную фразу, – Это… Это уже не детские игры.
– Боря, – квакнул дядюшка, – ты где такому научился? Только не говори… Ты всех нас в могилу сведешь. Че теперь делать то? Наворотил ты делов. Куда теперь? Под Ростовских пойдем? С Собакиными дело доходное было, пару сотен лет без сбоев. Жить на шиши какие?
Сергей тоже не остался в стороне.
– Боря, кажется, ты ее сиятельству нагрубил и всю семью подставил.
Боря, Боря, Боря. Один прадед молодец, посапывает, откинувшись на спинку. Беззубый рот раззявил так, что почти кальсоны видно.
Догнать паровоз я могу только порталом. Маршрут в общем представляю, скорость состава тоже. До точки, где мы садились для поездки в столицу больше суток. Значит весь завтрашний день можно провести тут. Тем более милость недоступна.
– Ну что, дорогие сородичи, – начал я, чувствуя, как адреналин сменяется свинцовой усталостью. – Вечный Ученик, видимо, решил, что ваша прежняя жизнь была слишком скучна. Начнем новую. С азов. С арифметики.
Абрикосса Петровна – бери на себя финансы. Счета, долги, доходы, взятки.
– Борис, я таким никогда не занималась. Моя сфера – элеваторы и контроль поставок зерна. Финансами Наама ведала.
– Что-то я тут Наамы не наблюдаю. Будешь заниматься и тем и другим. Повышение. Дядя – с тебя состояние производства и всех источников дохода. Всех! Не забудь про те, которые знаешь только ты с отцом. И не надо глаза таращить.
Сергей – для тебя тоже есть работа. С тебя полный список всех наших в столице. От семиюродной тетушки до конюха. Прекращаем бардак, пора возвращаться домой. Бронируй места на железной дороге, нам понадобится целый состав.
Лилия – информация. Ищи в открытом доступе, кто, где, с к кем и в какой позе. Нужно знать кто из Скотининых мелькает в публичных мероприятиях, засветился в скандалах. Дуэли, приводы. Кто с кем дружит, кто кому должен. Собирай досье, у тебя свои методы.
– Боря, к какому сроку?
– Завтра к обеду. Это всех касается.
Сопение прадеда перешло в басовитое похрапывание.
– Ага, чуть не забыл. В мое отсутствие докладывайте заместителю главы рода. Уважаемому Юрию Борисовичу.
Прадед хрюкнул, резко проснулся и закрутил удивленными глазами. На миг в них мелькнула паника и ясность, тут же растворенная в маразматической немощи. Попался. Зыркнул затравленно и сразу сдулся, уловив мой насмешливый взгляд.
Вышел проветриться, на пороге бросил озадаченным родичам:
– Также к обеду хочу услышать, что начато восстановление усадьбы. Утверждены сметы. Территория полностью очищена от мусора. Приглашены строители, и они уже начал работу…
– Боря, так ведь денег нет…
Ноги задрожали от усталости и переизбытка событий. На крыльце мое победное шествие было прервано.
Степан. Борода всклокочена, глаза безумные, выражающие неподдельный, фанатичный восторг. За его широкой спиной, в полутьме, встали другие фигуры. Темно-зеленые мундиры с серебряным шитьем. Лица – исхудавшие, с запавшими глазами, но смотрящие прямо. Вся оставшаяся гвардия Скотининых. Бойцы выстроились в две шеренги, заполнив свободное пространство. Тринадцать человек.
Командир сделал шаг вперед, набрал воздух, чтобы что-то гаркнуть.
– Степан, ты-то чего удумал? – сказал я подозрительно.
– Фельдфебель Степан Крутилин. Личный состав родовой гвардии для принесения присяги построен.
Тринадцать сапог разом чавкнули в грязи.
– Какая к нерадивому присяга, – выдал я, оглядывая грязные потеки на брюках. – Вы роду присягали. Род – это теперь я. Не смешите, идите работу работать.
– Не положено, ваша милость. Все, кто выжил и кто… не разбежался. Некому, кроме вас, теперь.
Он опустился на колено, кряхтя по-стариковски. За ним, как подкошенные, рухнули остальные тринадцать.
– Клянемся Вечным Учеником, железом и кровью. Жить – по вашей воле. Умереть – по вашему слову.
…
Я просто кивнул и поплелся мимо, чувствуя, как взгляды впиваются в спину. Накатило. Начинаю засыпать прямо на ходу. Уперся руками в стену, задышал медленно и глубоко. Сменился ветер, принеся от костра запах жареного мяса. Виски заломило. Лица, вспышки света начали вращаться, сливаться в безумный калейдоскоп.
– Поздравляю!
– Ваша милость!
– Боренька, Боренька, тебя так больше нельзя называть?
– Мам, ну раньше же не мешало. Что изменилось.
– Борис Антонович!
– Боря, а ты теперь! а я теперь как же? А ты что домой уедешь? А у нас магазины…
– Да, Олеся, нет, не уеду, не знаю, не сейчас.
– Да, мама Роза, все хорошо.
– Да, Лилия, на работу завтра надо, подключишь девочек информацию искать.
– Ваша милость, будут распоряжения какие?
– Степан, всех этих… – я кивнул в сторону шумящей толпы, – Выясни кто где жилье снял и по домам, любезно, но твердо.
– Борис, – дядя Петя, потянул за рукав. – Представители семей Мухиных и Капустиных. Союзных родов. Возжелали свои обязательства подтвердить.
Вперед двинулась пара аристократов. Один знакомый по представлению на мосту. Второй приземистый, крепко сбитый мужчина с окладистой бородой и хитрыми, просчитывающими глазами.
– Стас Капустин к вашим услугам.
Поклон неглубокий, но точный – поклон равного, не слуги.
– Поздравляем с утверждением в правах. Горько, что повод такой, но что есть. Род Капустиных вашему дому не чужие. Складами, амбарами, перевалочными пунктами по всему Южному. Исправно служили еще вашему прадеду. Слово Антона Петровича для нас и законом было, и гарантией.
– Матвей Мухин, ваша милость. Мы уже знакомы. Вы обиды не держите за ситуацию-с… за оказию на мосту.
Выслушал пафосные слова, смысл пролетел мимо ушей, что-то отвечал, кивал, кого-то по плечу похлопал. Основная мысль: «Предательства не прощу. Верности – не забуду».
…
Сделал последний круг по двору, успокаивая мысли. Милость до послезавтра недоступна, как я оказывается, к ней привык. Персонально Око теперь всюду за мной, ни на шаг не отстает.
Нашел Петю в темной, прокуренной карете. Брат сидел на полу, обхватив голову руками, вздрогнул, когда я вошел.
– Уйди, – хрипло сказал он, вжимая голову.
– Надо поговорить.
– О чем? Чтобы еще раз посмеяться?
– Чтобы понять и кое-что решить. Как думаешь, почему я выгнал тебя из комнаты?
Он поднял на меня воспаленные глаза.
– Потому что ненавидишь меня. Всегда ненавидел. Да?
– Нет, – ответил я спокойно, садясь напротив. – Потому что ты продемонстрировал непослушание главе рода при посторонних. Какими бы ни были наши счеты внутри – для внешнего мира род должен быть монолитом. Всегда!
– А зачем из совета выгнал? Чтобы унизить окончательно?
– Снова не угадал. За глупость и недальновидность. Ты голосовал за мое возвращение в род, прекрасно зная, что будут выборы главы, и я – твой прямой конкурент. Это идиотский поступок с точки зрения твоих же интересов. Ты руководствовался эмоциями – желанием поиграть, поиздеваться, – а не расчетом. Такой человек в совете опасен, как дырка в борту. Будь на моем месте отец – ты бы лишился головы, не сходя с места.
Петя посмотрел на меня, в его взгляде медленно проклюнулось понимание, отчего ему стало еще страшнее.
– И… что теперь будет? Со мной?
Хороший вопрос. Родственник, пусть и проблемный, – это ресурс. Особенно если им правильно управлять.
– Разумный вопрос, – кивнул я. – По логике вещей – такого, как ты, нельзя оставлять в живых. Ты никогда не забудешь сегодняшнего унижения. Будешь годами копить злобу, гадить по мелочам и в итоге ударишь в спину, когда я отвлекусь или ослабну. Если устанешь ждать моей ошибки, ты пойдешь еще дальше – на сговор с врагами. Погубишь родных и в итоге просрешь вообще все.
Он побледнел так, что веснушки стали похожи на рассыпанную крупу.
– Ты… ты просто так об этом говоришь?
– Я говорю о реальности, ты видел мою силу. Мы сыновья одного отца, которого лишились. Ты потерял еще и мать, и младшего брата. Наш дом разрушен. Все сложно. Пока ты не сделал ничего непоправимого… короче, ты вполне заслуживаешь честного разговора. Там более… есть и другой вариант.
– Какой? – в его голосе встрепенулась крошечная, жалкая надежда.
– Я могу отдать тебе род… Не сейчас, но в будущем.
Он фыркнул, не веря.
– Зачем?
– Потому что мои планы простираются дальше захудалого баронства, Петя. Гораздо дальше. Когда придет время двигаться вперед, род, имение, титул – все это нужно будет кому-то оставить. Этим «кем-то» можешь стать ты… Если научишься слушать, выполнять приказы и думать не только обиженным местом. Ты не так глуп, как кажешься. Дядя открыто поддерживал тебя, а он хитрый и осторожный старый лис. Поставил на тебя, значит увидел потенциал. Ты амбициозен и не лишен политического таланта. В родном городе ты мастерски действовал чужими руками, умело стравливал кого надо, умеешь заводить знакомства.
Назвать мелкого интригана гением манипуляции? Ничего, у меня не убудет.
Брат замолчал, переваривая. Ненависть в его глазах не угасла, разве что чуть разбавилась жадным, цепким интересом.
– С любым разумным человеком можно договориться, – продолжил я. – Нам нечего делить – ты хочешь власти дома, в Белозерске, а мне нужно, чтобы был надежный тыл. Ты считаешь, что я встал у тебя на пути. На деле же я могу помочь тебе избежать множества ошибок, открыть дверь в мир, куда ты сам никогда не пробьешься. Для этого мне не нужна твоя любовь, а только дисциплина и лояльность. Подумай.
Я встал, оставив его с клубком новых, неожиданных мыслей. Теперь у Пети есть выбор. А человек, у которого есть выбор, уже не просто слепая угроза. Он – инструмент. Сложный, опасный, но потенциально полезный. Семена, как говориться, посеяны, что взойдет – покажет время.
…
На последних остатках воли вернулся в дом и добрел до дальней комнаты. В темноте нащупал что-то мягкое, рухнул и отключился. Тишина и обещание, что завтра все будет еще хуже.
…
Проснулся оттого, что задыхаюсь. Не метафорически, а буквально. Рот и нос забиты мелкой, едкой пылью. Вдох – и в легких царапающаяся крошка. Открыл глаза – непроглядная, бархатистая тьма. Рука нащупала не одеяло, а что-то сыпучее и зернистое. Уголь. Я лежу в угольном чулане без окон.
Память возвращалась обрывками, как пьяный кошмар. Перстень на пальце, крики родни, лепет Овечкина, ледяная гримаса графини… Я дополз сюда на последнем издыхании, нашёл первое попавшееся тёмное и тихое место и отключился. Видимо, инстинкты у барона ещё не выработались – на перине спать.
Вместо голубого экрана – всё та же надпись: «До окончания калибровки: 16:12:17». Ещё шестнадцать часов без связи с миром. Хорошо поспал, почти десять часов.
С трудом поднялся, отряхнулся, как печной трубочист. Костюм безнадёжно испорчен. Из-за двери донеслись звуки: стук посуды, сдержанные голоса, скрип стульев.
Открыл дверь, и свет резанул глаза. У стены стояли домочадцы. Роза, Лилия, матушка, дядя Петя, Сергей, тётушка Абрикосса, служанки и Степан с парой гвардейцев. Все выстроились перед накрытым столом, кроме прадеда, который сидит с миской каши на коленях. А где брат Петя?
– Боренька! – ахнула матушка. – Где ты был? Мы искали!
– Молился, – хрипло ответил я, подходя к столу. – В тишине и единении.
Следом за мной из чулана выплыло Око. Надо же, на серой мантии не пылинки.
Я встал во главе стола, оставляя чёрные отпечатки на белой скатерти. Народ потянулся за стол, занимая места.
Я поднял руки вверх ладонями вперед.
– Кто указал нам путь к Творцу?
– Вечный ученик!
– Что мы несём в руке?
– Дар Вечного ученика!
– Что мы несём в душе?
– Волю Вечного ученика!
…
Что у нас на завтрак? Не густо, Белозерских разносолов не завезли. Пара видов каши, вареные яйца и скромная мясная нарезка. О, овощи не забыли. Потянул на себя блюдо и захрустел болгарским перцем. Внесли дымящийся самовар и связку бубликов.
– Петр Петрович, доложи новости.
– Во время завтрака же о делах не положено, Антон Петрович серчал и не велел.
– Дядя, за ответ не по существу на завтрак остаешься без бублика.
– Степан, докладывай.
– Ваша милость. В городе… караул. С рассвета. Любого, кто высунет нос на главные улицы, хватают оберы. Город перекрыт, патрули, заставы. Ни войти, ни выйти.
– Причина? – спросил я, чувствуя, что ответ не понравится.
– Черный дым вчера вечером. Уничтожен девятый Храм Вечного ученика. Весь квартал в руинах, а на месте храма – дымящаяся яма. И, не говорят, но шепчут… – Степан понизил голос, – архимерзость шалит.
– Еще есть что кому сказать?
– Борис, – осторожно начала тетя с тревогой, – на милости непорядок. У всех членов малого совета слово было «Слово Скотинина». Там и финансы, и ресурсы, и члены рода. Так оно не доступно, «ожидание» крутится.
– Не паникуй, «ожидание» – значит просто надо ждать. Значит сегодня отдыхаем.
Вышел из-за стола.
– Брат Петя где?
– Уехал ночью верхом, – ответил Степан, – задерживать распоряжений не было. Я Тимура за ним в след послал, он пока на связь не выходил.
Я кивнул.
– Заканчивайте тут и готовьтесь, буду с каждым беседовать. Степан – свяжись с Егором, пусть доложит кратко – как ночь прошла и что за окном. Мама Роза – распорядись воды нагреть и поищите мне сменную одежду. Как будет готово – я в саду.
Храм – не просто здание, это один из столпов здешнего «порядка». Его уничтожение – это объявление войны. Виновных обязательно будут искать и не остановятся, пока не найдут. Чует сердце, что привлекут не местных рукожопов, по следу может пойти кто-то гораздо серьезнее. Отбыть на родину надо как можно быстрее.
На улицу значит соваться пока нельзя. Прогуляюсь по саду. Посмотрим все ли ночью изгадили. Решения принимать будем после беседы с родичами, пока надо список важных вопросов подготовить.
Наблюдатель теперь от меня ни на шаг. Надо будет поучиться, как у него информацию спрашивать. У отца получалось, значит и мне можно. Знатно семья появление нового барона отпраздновала. Все яблони сломаны, одни пеньки торчат. Кусты обоссаны, земля перекопана. Дохлая корова. Забор повален, вон соседи с опаской выглядывают. Подходить боятся – и правильно. Интересно, что в договоре аренды дома написано?
…
Удара не ощутил, как и вообще тревоги, опаски. Может слишком сильно внутрь своих мыслей ушел? Сознание потухло резко, будто просто выключили свет.
…
Очнулся от монотонной тряски на кочках. На голове плотный мешок, но дышать можно. Руки за спиной. И не просто связаны, пальцы уперлись в антимагические носки. Судя по запаху – везут в телеге, в которой раньше возили уголь. Или это я еще он ночевки в угольном чулане не просморкался. По мокрой шее и ощущениям – голова основательно разбита. Если это не дружеский розыгрыш – мою тушку похитили и прут в неизвестном направлении.
