Текст книги "Скотина III (СИ)"
Автор книги: Степан Городничий
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 22 страниц)
Слово 15
Кто? – пронеслось в голове первым, неоформленным импульсом. Не «кто похитил», а кто в принципе мог? Я начал перебирать в голове свои приключения с появления в столице. На крупных кочках сбивался и начинал заново. Печально выходит, многим насолить успел, мотив у пары десятков. Мотив плюс ресурсы – сократить до десяти-двенадцати. Снять так чисто, прямо из-под носа Ока? Фантастическая наглость плюс специфические знания и возможности.
Анализ заработал медленно, как заржавленный механизм. Собакины? Для открытого нападения сил у них не было, а для точечной диверсионной операции? Такая операция подготовки требует. Было у них время? Может заранее готовились. А если аристократы столичные? Пяток фамилий сходу могу назвать. Аристократы так грубо не работают. В себя не сразу пришел, сколько уже едем?
За такими невеселыми мыслями телега, наконец, замерла. Деревянный борт с грохотом откинули. Молча беззвучно меня перекатили и уронили на землю. Не дав отдышаться, вздернули на ноги и направили тычками в спину.
Под ногами захрустел гравий, потом послышался скрип дерева и скрежет железа – калитка. Затем – ступени, ведущие вниз. Семь. Потом еще одни двери, с ржавыми, не смазанными петлями. Еще одни. Пару раз приложился о выступающие деревянные балки, но никто не заржал. Дисциплина на уровне. Воздух становился все холоднее и гуще. Наконец, ощущение простора – шаги зазвучали с легким эхом, помещение большое. Подвал.
Меня бросили на стул, тяжелый, с жесткой спинкой, привязали ноги. Крепко, основательно. Руки стянули к перекладине сзади так, что в плечах хрустнуло. Судя по звуку – подкатили металлический столик, на котором зазвенели инструменты. Классика, проверенная веками.
Где-то скрипнула массивная дверь. Шаги – уверенные, тяжелые. Вошедший не спешил. Чувствовалось, как он остановился в нескольких шагах, изучая «материал». Воздух сгустился от молчаливого давления.
– Ну что, жирный, – раздался узнаваемый голос. Низкий, хрипловатый от хорошего коньяка и плохих привычек, насквозь пропитанный цинизмом и вседозволенностью. – Устроился поудобнее?
Свет резанул глаза, когда мешок сдернули. Я зажмурился, давая зрению адаптироваться к тусклому свету масляных ламп. Просторный подвал с низкими сводчатыми потолками. Вдоль стены, в тени, замерли три фигуры в простой, немаркой одежде – профессионалы.
Еще один, судя по шумному дыханию, у меня за спиной. Но все они были лишь фоном для человека передо мной.
Барон Яков Петрович – выродившийся циник и садист с пустыми глазами. Постоял, заложив руки за спину, медленно выпрямился и натянул пару безупречно белых лайковых перчаток. Его взгляд скользнул по моим ногам, оценивая надежность креплений, и лишь затем уперся в лицо. В глазах загорелся нездоровый, лихорадочный блеск.
Зрачки неестественно расширены, тонкие пальцы начали подрагивать. Человек на грани, чья и без того шаткая психика сейчас держится на одной лишь жажде расплаты. Выжить удастся только если отбросить страх, неуверенность и все лишние мысли.
– Яков Петрович, – хрипло выдавил я, пытаясь придать голосу хоть тень привычной иронии. – Какая неожиданная… и столь душевная встреча. Приглашение, конечно, оригинальное. Прямо тронут.
Барон не улыбнулся, только в уголках глаз заплясали мелкие судороги.
– Оригинальное, говоришь? – он медленно подошел к передвижной жаровне, где в раскаленных углях тлел конец толстой кочерги. – Думаешь, все можно, да? Думаешь, запереть меня в моем же погребе, как какого-то щенка, и ничего за это не будет? Думаешь, я не знаю, что это ты мое развлечение прикарманил?
Как-то не задумывался, что я по этому поводу думаю. Ребенка я забрал вроде своего. И что с того, что барон его сам вернуть обещал? Были сомнения неустранимые. Ага, там попутно Молот сейф вскрыл и самого Якова Петровича в подвале оставил. Согласен, нехорошо получилось.
– Ты представляешь, ублюдок, что ты у меня украл?
Вот честно не представляю. Цыпа опись присылал, но реально времени ознакомиться не было. Такая куча трофейного барахла скопилась – весь день разбирать надо.
Он выхватил кочергу. Металл на конце засветился тусклым вишневым заревом.
– Ты моего ублюдка укокошил. Жаль, конечно, что не я своими руками… Но это мелочи. Потому что ты, Боренька, принес мне игрушку новую. А потом – опять забрал. – Он сделал шаг ко мне, и жар от раскаленного металла опалил щеку. – А я, знаешь ли, очень-очень не люблю, когда у меня игрушки отнимают. Это портит мне аппетит.
Не наигрался в детстве, бывает. Мне бы поучиться аппетит портить.
Кочерга пошла ближе. Инстинкт закричал отдернуться, но тело, скованное ремнями, лишь напряглось. Разум лихорадочно заработал. Он хочет не информации. Ему нужна сама пытка, нужен мой страх. Никто спасать не кинется. Егор в паровозе, банду я сам распустил. Руки связаны, милость мало что в носках, так еще и заблокирована. Язык – единственное оружие. Какой аргумент проломит эту броню из сарказма, жестокости и вседозволенности? Только то, что ударит в самое сердце его прошлого. В то время, когда он был не бароном-садистом, а просто Яшей, молодым офицером, который служил с Антоном Скотининым. Яшей Ястребженским, чуть сутуловатым, нескладным, напоминающим…
– Когда у меня забирают игрушки, – продолжил Яков, водя кончиком кочерги в сантиметре от моего глаза, – я всегда нахожу новую. Давай, Боря, сыграем. Угадай, во что? Я подскажу: игра называется «Сколько секунд нужно, чтобы жир начал шипеть на железе?»
Время кончилось. Нужно бить наотмашь, рискуя всем.
– Я-ящер, – выдохнул я, вкладывая в голос всю возможную презрительную усталость. Так старший товарищ, укоряет нерадивого подчиненного. – И когда ты перестанешь зубы драть по каждой ерунде? Какой же из тебя ястреб… Тугодум ты, Я-ящер. Всегда им был.
Кочерга замерла. Лихорадочный блеск в глазах Якова на секунду сменился полным, абсолютным недоумением, а затем – диким, животным интересом.
– Что?.. – просипел он. – Что ты сказал? Откуда ты это знаешь? Ну-ка, повтори!
– Что повторять-то? – я сделал вид, что пытаюсь поудобнее устроиться в кресле, будто мне просто неловко. – Прожектерством занимаешься, а суть где? Как в том походе, помнишь? Чуть весь взвод из-за твоей «смекалки» не накрылся. Я-ящер, давно по жопе подтяжками не получал?
Фраза сработала как удар током. Яков отпрянул на шаг, его лицо побелело.
– Стой… Стой-стой-стой… – он заморгал, его взгляд метнулся по моему лицу, будто пытаясь найти под кожей другого человека. – Ты… Антон? Это… Не может быть. Ты – Скотина? Не верю! Это какой-то трюк!
– Самый простой трюк, Яша. Сними с руки этот дурацкий носок и посмотри, что на пальце. Разве стал бы я, таскать баронский перстень, не будучи бароном? Посмотри и убедись.
Дрожащими руками, забыв про кочергу, Яков сунул руку за мою спину, сквозь ткань носка ощупал массивный камень. Замер, его дыхание стало прерывистым.
– Вечный ученик… Так оно и есть… —прошептал он больше себе, чем мне. – Но как?.. Тебя же… Антона же… в ребенка. А тут… Красиво. Очень красиво.
Его голос снова стал опасным, в нем зазвучали нотки алчного любопытства.
– Не с Нерадивым ли связался? А за связи с Храмом, знаешь, не просто в кисель – и всю семью следом. И всех, кто рядом стоял. И меня пришьют к делу. – Он наклонился ко мне, и в глазах снова вспыхнул болезненный огонь. – Но если сделать все чисто… Или… или если ты у них на крючке… Тогда ты – не жертва.
Он отступил, провел рукой по лицу. В его позе проклюнулась внутренняя борьба – жажда немедленной мести столкнулась с холодным расчетом и древним, закопанным глубоко страхом перед силами, с которыми шутки плохи.
– Рассказывай, Антон. Или кто ты там теперь. Как это вышло? И главное – насколько ты…
Выдыхать еще рано.
– С Храмом я имею дело давно, Яков, – выдал я, снизив голос до доверительного. – Очень давно. Не по своей воле, скажем так. И не до конца понимая, во что ввязался. Птоманты там умеют не просто в трупах копаться. Что-то древнее, запретное. И там платят кровью, разумом или вечной службой. Меня… меня поставили перед выбором. Сгинуть навсегда или продолжить путь в другом обличье, чтобы выполнить задачу. Здесь в столице…
Сейчас важно не давать конкретики, а создать ощущение причастности к чему-то огромному и опасному.
– Ты думаешь, я так просто «омолодился»? – продолжал я. – Тело Бориса… Идеальный агент. Если я провалюсь, они не станут разбираться – кто там внутри. Сожгут всех. Включая тех, кто по незнанию вмешался в их игру.
Я позволил голосу дрогнуть, изобразив не страх за себя, а усталое предупреждение.
– Ты сегодня, Яша, в эту игру влез. Грубо, топорно. А они не любят шума…
Яков слушал, не перебивая. Его лицо было непроницаемо, но я видел, как работает его ум. Он взвешивал. Яков Петрович, при всей своей испорченности, был не глуп. Да, слегка трусоват. Именно трусость, прикрытая бравадой, сейчас станет моим главным союзником.
– И что же, по-твоему, мне теперь делать? – наконец процедил он. – Отпустить тебя с миром? Как будто ничего не было? Да ты меня, Антон, совсем за идиота держишь.
– Я держу тебя за старого сослуживца, который умеет считать риски, – отрезал я. – Это ведь может остаться между нами. Недоразумение, погашенное общим прошлым. В конце концов, мой сын… Борис… тоже переборщил. Если ты продолжишь, то станешь не врагом Скотинину. Ты объявишь войну Храму Нерадивого…
Тишина в подвале начала давить. Даже конвоиры у стены, казалось, затаили дыхание. Яков Петрович отвернулся, прошелся несколько шагов туда-сюда, сжимая и разжимая кулаки в белых перчатках. Наконец, резко обернулся.
– Ладно, – слово далось ему с трудом. – Развязать его. – Яков резко выпрямился, в его глазах мелькнула последняя вспышка азарта. – И мы продолжим этот разговор в более… подходящей обстановке. Твои истории, Антон, стоят бутылки хорошего коньяка. А я как раз…
Договорить барон не успел.
Легкий свист рассекаемого воздуха и мягкий, влажный хлюп. Прямо на середине фразы изо рта барона вылезло узкое лезвие. Яков булькнул, захлебнувшись собственной кровью, и осел на землю, застыл в скрюченной позе. Глаза, еще секунду назад полные ярости и расчета, остекленели. Фигура, замотанная в серые, бесформенные тряпки, выпустила из рук рукоять тонкого стилета.
По периметру подвала, из-за бочек и в проемах темных дверей, материализовались еще с десяток таких же фигур. Люди Якова, застывшие у стены, тоже медленно сползли на пол. Пара силуэтов отделилась и направилась ко мне.
…
Первым подошел массивный мужик с бычьей шеей, огромным горбатым носом и косым шрамом от виска до кадыка. Рядом встала противоположность: сухой, невзрачный, в поношенном сюртуке. Его глаза, маленькие и острые, забегали по мне, словно выискивая слабое место.
– Ну что, паскуда, сразу скажешь, где слезы? – прогрохотал первый, вытаскивая из-за пояса мясницкий тесак, – Или пойдем по длинному пути?
– Остынь, Пеликан. Дай я с ним на его языке побакланю, – заговорил второй. Здоровяк фыркнул и отступил на полшага.
– Борис Антонович, верно? Меня зовут Лев Семенович. Счетовод. Мы с вами в некотором роде коллеги по учету и перераспределению активов. Я представляю интересы группы, которая отвечает в столице за… порядок. Настоящий порядок, без лишних потрясений.
Столичный криминал. Настоящий. Система. Это те, у кого Очемелый на побегушках. Рано или поздно мы обязаны были пересечься, только я планировал это совсем не так.
Змеи. Первый ассоциируется с коброй, ужалит мгновенно, стоит на секунду потерять контроль. Второй – гораздо опаснее, несмотря на неказистую внешность. Это питон, оплетет, задушит словами.
– Вы барона зарезали столичного. – выдал я, кивнув в сторону окровавленной туши, – Какой же это порядок?
Лев Семенович едва заметно улыбнулся.
– Покойный Яков Петрович первый обратился в нашу организацию за консультацией и помощью. Попросил выследить и пригласить для беседы некоего зарвавшегося выскочку. Мы собрали некоторую информацию и удивились, как мир тесен. У нас обнаружился к вам личный интерес. Честно говоря, мы не хотели лишнего шума. Яков Петрович должен был с вами… поразвлечься. А после мы бы просто задали несколько своих вопросов и, возможно, нашли взаимовыгодное решение.
– Счетовод, много треплешься, – проворчал Пеликан, – Дай я ему что-нибудь отрежу.
– Пеликан, ты мешаешь работе. Борис, или если угодно, Скотина… Так вышло, что Яков Петрович вдруг передумал развлекаться. Нам пришлось вмешаться. Мне даже тебя в некотором роде жаль.
– Счетовод. Прижать его надо, а не базар разводить!
– Скотина, не обращай внимание на моего темпераментного коллегу. Если мы поладим – у меня найдутся аргументы, чтобы он оставался в стороне. Перейду к сути. Последнюю неделю в столице активизировалась новая, очень дерзкая кодла, называющая себя «Острые козырьки». Они методично отжимают точки, переманивают людей, вмешиваются в дела. И у них есть лидер, называющий себя Профессор. Но это всего лишь ширма. Во главе банды стоит другой человек.
Плакала моя надбавка за звание тайного лидера. Первый это ширма, такая же, как и мой Профессор. А вот второй… счетовод-кукловод? Нет, первый – реальный лидер. Второй – серый кардинал, мягко направляющий главаря.
– Твою кодлу пытались прижать, поставить на место, – продолжил Счетовод, – Но смотрящий района при странных обстоятельствах погиб. Очемелый сам виноват – влез в разборки не своего уровня, но он владел кое-чем ценным. А мы не привыкли терять активы…
Любовь к порядку и чистым счетам. Не садист-психопат, а прагматик. Это хорошо. С прагматиком можно договориться. Это и плохо – его не взять на испуг, не раскачать на эмоции.
– У вас богатое воображение, Лев Семенович. И скверные информаторы, – попытался я парировать, чувствуя, как немеют пальцы.
– О-у. Мои информаторы одни из лучших, у них есть глаза даже там, куда не суются имперские наблюдатели.
Схлопывается картинка. Глазами нищих криминал смотрит. Попрошайки на каждом углу, идеальная сеть наблюдения.
– Вы строите теорию на песке, – сказал я. – У меня нет ни времени, ни желания участвовать в ваших разборках.
– Прямых улик, Борис, в нашем бизнесе почти не бывает, – философски заметил Лев Семенович, – Да и кто мы такие, чтобы собирать улики? Есть просто логика. Анализ действий. Твоя кодла действует не как обычно принято. Не грабите почем зря. Системно берете под контроль логистику – склады, подъездные пути, мелкие портовые конторы. Именно те активы, которые могут быть полезны человеку, которому срочно нужно наладить снабжение, переброску ресурсов. Это не грабеж, это долгосрочная инвестиция в инфраструктуру. Ты действуешь как человек, который пришел очень надолго. Это… настораживает, заставляет пересматривать риски.
Он присел на краешек металлического стола, скрестив ноги.
– Не осуждаю. Бизнес есть бизнес. Ты увидел возможность и взял ее. Я уважаю прагматизм. Ты вторгся на чужую территорию. Это недопустимо, но это понятно – так действовал бы любой на твоем месте. Но есть нюанс…
Пеликан снова не выдержал.
– Где слезы, тварь? Скажешь – умрешь быстро. Нет – будем резать по живому, пока не вспомнишь!
– Жизненный опыт подсказывает, что такой элемент как ты, не впишется в существующую структуру. – продолжил Счетовод, – Неприемлемые системные риски. Угроза стабильности. Нам придется от этой угрозы избавиться. А твои активы конфисковать в качестве компенсации за беспокойство.
Об активах говорит. Значит ночью были налеты на наши точки. И судя по тону никого и ничего не нашли. Мои пацаны успели свернуться.
– Вы говорите об активах, – поднял я голову, глядя ему прямо в глаза. – Интересно, Лев Семенович, а ваши активы в полном порядке? Все ли ящики учтены? Все паровозы идут по расписанию?
Уважаемые, с прискорбием сообщаю, что со следующей главы вынужден открыть подписку.
Одна из причин – самомотивация. Чтобы взять обязательства, не отлынивать, а выдавать проду минимум раз в неделю.
Слово 16
…
Все ли ящики учтены? Все паровозы идут по расписанию?
Считываем. Пауза. Секунда на осмысление. Полсекунды на реакцию. Любая реакция – это зацепка.
– Он что-то знает про паровоз и общак, – заревел Пеликан, – Отойди Счетовод, сейчас он мне все выложит!
– Погоди, – голос Льва Семеновича дрогнул, потерял деловую бесстрастность, – Он действительно что-то знает.
Идеальная реакция Пеликана. Поведение собственника, защищающего свои активы. Грязная реакция Счетовода – лицо окаменело. Он знает, что я знаю про общак. Знает, что я знаю про Пашу, значит видел меня на вокзале. Трех ударов сердца достаточно.
…
– Пеликан, – выдавил я, – Какую же ты крысу на груди пригрел. Твой Счетовод общаковские слезы подрезать решил и слинять в туман.
– Что⁈ – Пеликан развернулся к напарнику, огромная тень накрыла тщедушную фигуру.
– Туфту гонит! – засуетился Лев Семенович, криво скалясь. – Наш… твой груз в полном порядке!
Усмешка бухгалтера, застигнутого за подчисткой.
– Если туфту – ему же хуже. Мой груз не в порядке уже потому, что про него знает посторонний. Скотина, обоснуй предъяву.
– Ты говоришь – твои информаторы лучшие. Спроси про Центральный вокзал, отправление вечернего состава на юг. Посмотри, как твои люди в вагон садились. Присмотрись к багажу.
Атмосфера в подвале перевернулась мгновенно. Люди Пеликана, до этого стоявшие у стен расслабленно, напряглись. Несколько фигур неспешно сместились, отрезая Счетоводу и паре его ближайших людей путь к отступлению.
– Слепой! – рявкнул Пеликан в милость, – Чья группа вчера на вокзале работала? Ты сам лично? Быстро расклад. Да, тот, что Счетоводу отправлял. Сбрось записи.
Лицо Пеликана подсветилось, рассматривая видео. Руки повернулись так, что изображение полилось наружу. Теория про нищих верная, запись отправления, чуть снизу, чуть в стороне. Метров тридцать от меня нищий старик сидел с повязкой на голове.
– Это кто такой? У кого мой груз? Счетовод, отвечай.
– Шкилет, фторитет из новых, перспективных. С ним пара надежных ребят – Изюм и дед Пихто.
– «Надежных», но твоих. – прошипел Пеликан, – А я кого отправлял? И что еще ты от меня утаил?
– Пеликан, обрати внимание на груз, – встрял я снова, чувствуя, как нарастает напряжение, – Размер и цвет чемоданов видишь? А теперь промотай четыре минуты вперед, другой вход в тот же вагон. Смотри на жирного фраера в дорожном плаще.
– Почему у него шекель как у моих людей?
– Теперь смотри третий вагон, видишь, кто садится.
На записи мелькнула знакомая фигура.
– Шакал? – Пеликан медленно повернулся к Счетоводу. – Что Шакал забыл на моем рейсе?
– Совпадение, – неуверенно выдал Лев Семенович, – Шакалу наказ покинуть столицу за сутки.
– Шакала я послал, – отрезал я, вкладывая в слова всю возможную убедительность, – чтобы крысу вычислить. Спроси у фторитетов на Петровке. У меня на ляпашей чуйка.
– Пеликан, не гони пургу, не ведись! Скотина про общак знал, значит он и хотел его подрезать. Он и Шакал в сговоре.
– Ша оба! Я сейчас сам с Шакалом поширенькаю.
Экран исчез, Пеликан поднес ладонь к уху. Губы беззвучно зашевелились. В процессе разговора он все больше и больше хмурился, лицо, искаженное шрамом, стало похожей на маску ярости. Наконец, он медленно опустил руку и повернулся к Счетоводу.
– Ты, чертогон, общак скрысить решил? Шакал лярву в вагон-ресторане прижал. Ты зачем Овечку послал?
– Для страховки. Гадом буду.
– Для страховки? Лучшую отравительницу столицы? Да она раскололась со шнуром на шее – Изюма и Деда Пихто ей успокоить велено, когда они Шкилета кончат. Сам скажешь, чья она шмара?
Дальше последовала сцена, достойная Тарантино. Граждане бандиты великого интеллекта не продемонстрировали. Зато проявили умение быстро ориентироваться и ловко махать руками. Пеликан, вопя от ярости, ринулся на Счетовода. Его люди, верные как сторожевые псы, кинулись на немногочисленных сторонников бухгалтера. Вспыхнули ножи, засвистели заточки. На меня плеснуло горячим содержимым Счетовода. Через пару минут все было кончено.
Пеликан сделал еще несколько звонков и подошел, зажимая рану на плече. Его взгляд стал другим – в нем все еще бушевала ярость, но появилась и доля уважения.
– Скотина, за подгон благодарность. От петровских фторитетов привет. За такую крысу… я ему как брату верил.
Я сухо кивнул, стараясь не смотреть на лужи крови.
– Развяжешь – помогу с раной. Я лепила.
Сила, сводящая плечи, исчезла вместе с ремнями. Я сделал несколько вращательных движений, разгоняя кровь. Попытался стянуть с ладоней носки.
– Ты откуда такой взялся? – Пеликан усмехнулся, покачиваясь. – Даже наручей сам не снимешь. Небось, оберы тебя никогда не брали? Дай сюда руку…
…
Он недоговорил. Раздался тихий, почти неслышный хлопок, будто лопнул мыльный пузырь. В правом глазу Пеликана расцвел алый цветок. Он не вскрикнул, лишь удивленно хмыкнул и тяжело рухнул вперед. Из затылка вылез короткий, утолщенный арбалетный болт.
Вслед за этим – серия таких же хлопков и свист рассекаемого воздуха. Оставшиеся бандиты попадали один за другим, утыканные черными болтами. Ни криков, ни предупреждений.
Из темноты за пределами круга света, бесшумно появились новые фигуры, одетые в черные, плотные плащи. Прошлись синхронно, эффективно, проверяя пульс у павших.
Кому я новым спасением обязан? Нифига это не спасение. Компактные арбалеты с причудливыми резервуарами направились в мою сторону.
…
Пара солидных бородатых мужиков приблизилась. Издали похожи, но вблизи совершенно разные.
Лица незнакомые, первый смутно напоминает Цыпу, такие же бегающие глазки, шарящие повсюду в поисках прибыли. Второй – лицо, словно вырубленное из сибирской лиственницы, с бородой лопатой и взглядом, от которого стынет кровь. Оба рассержены, но рассержены по-разному. Первый – с азартной деловой горячкой, второй – с ледяной, молчаливой яростью.
– Господа, с кем имею честь? – выдавил я, стараясь звучать скорее скучающе, чем испуганно. Паника – валюта, которой здесь не платят.
Убрал руки за спину, начал пытаться сдернуть наручи.
Первый ударил себя в грудь ладонью, жизнерадостно, будто собирался спеть куплет. Энергично поправил жилетку.
– Господа? Шо вы, шо вы! Ой, какие господа! Не смешите мои нервы. Купец первой гильдии, Гермион Соломонович Фридман, – лихо представился он. – Мы не господа, мы народ простой, торговый. Дело имеем, понимаешь? Дело.
Второй, не меняясь в лице, процедил сквозь сцепленные зубы:
– Купец первой гильдии. Елисеев Григорий Калистратович.
– Мы с Григорием, – продолжил Гермион Соломонович, разводя руками, – в некотором роде конкуренты. Конкуренты, как лев и… другой лев. Но есть вещи, которые важнее конкуренции. Честь семьи, например. Репутация. И вот появляется общий враг, который плюет на и то, и другое. Вам это о чём-нибудь говорит? Но чего не сделаешь, чтоб наказать общего недруга? Такой фейгеле из семьи, понимаешь?
В руках Елисеева, как по мановению волшебной палочки, появилась короткая, толстая дубинка, окованная тусклым железом. Он начал перекладывать ее с ладони на ладонь.
– Понимаю, – кивнул я, чувствуя, как по спине ползет холодный пот. – Цыпион – ваш сын, Гермион Соломонович. Прекрасный парень, теперь вижу, в кого он деловой хваткой. А вы, Григорий Калистратович, очевидно, отец моей несостоявшейся супруги Тамары. Приношу извинения, за возникшее недопонимание, форс-мажор-с.
– «Извинения»! – Григорий повысил голос, зазвучавший как удар той самой дубинкой. – Ты мою дочь, чистую девицу, осрамил на весь мир! За такое – душу вытрясти и кости пересчитать мало!
– Сына моего, Цыпу, – начал Гермион Соломонович, и в его голосе зазвучала театральная скорбь, – вы, милостивый государь, совратили с истинного пути. От дельного, прибыльного дела отвлекли на авантюры. Потом ваши тёмные делишки накрылись, и моего мальчика, единственную отраду старика, забрали! Пришлось выкупать. Вы представляете, какие цифры там называют, когда к ним с визитом некстати заявляется целый купец первой гильдии? Цифры, от которых у честного человека печень сжимается в кулак!
Ситуация запахла пригорелой котлетой. Два конкурента, объединенные личной обидой. Один хочет прибыли и сатисфакции, другой – крови и утоления жажды мести. О, наконец дело за спиной стронулось. Оказывается, носок надо держать неподвижно и вывинчивать руку.
– Григорий Калистратович, – начал я, – Убийство барона, даже в глухом подвале – дело шумное. За мной стоит неслабый клан. Вам нужен скандал? Зачем вам, старому купеческому роду, связь с убийством дворянина?
Григорий тупо уставился на баронский перстень, его лицо стало еще мрачнее.
– Дура Тамарка, баронессой была бы, – сплюнул он.
– Ми совсем не говорил, что это будет барон. Григорий, вы подбили меня на это, смело сказать, авантюрное мероприятие. Но ми таки не договаривались, что умереть должен целый барон. За это придется доплатить… четыре тысячи и уступите мне партию леса.
– Гермион, это барон из такого глухого угла, про который в столице никто не слышал. Я уступлю вам четыре баржи отличного леса, но взамен попрошу придержать цены на парусину.
За оскорбление дочери – смерть. Честная, открытая. Но открыто убить дворянина, даже такого… – он с явным усилием удержался от эпитета, – это проблемы. А вот если дворянин пропадёт в беспокойное время… Кто что докажет? Ваш труп найдут рядом с телами очень нехороших людей.
Логично. Чёрт возьми, даже здраво. В голове застучал аварийный генератор идей. Фридман – делец, его движут убытки и потенциальная прибыль. Елисеев – фанатик чести, но и он не дурак, раз боится открытой мести. Значит, есть щель.
…
– А вам, Гермион Соломонович, зачем нужен обиженный дворянин и проблемы? Или все-таки лучше здоровый должник и перспектива? Если я предложу вам способ не просто отбить убытки, а заработать в тысячи раз больше? Легально, без риска, и так, что ваше имя прогремит на всю империю? Цыпа вам рассказывал про шоколадное масло?
– Какое масло, помилуй Вечный ученик, я в кондитерском бизнесе сорок лет, с того масла прибыли как с тараканьей ляжки.
– А что, если я скажу, что эта прибыль может стать неприлично больше? Если есть не только масло? У меня в голове не просто идея, а целая программа на тридцать лет вперед. Конфета, внутри которой игрушка. Дети с ума сойдут, родители понесут последние гроши. Шарики из кокосовой стружки и белого крема – воздушные, как поцелуй ангела, дорогие, как грех. Пластинки с орехами, которые тают во рту. Рецепты, технология, правильная упаковка. Правильное недорогое сырье и самая точная реклама. Нет ли желания стать абсолютным монополистом в области, где нет конкурентов?
Гермион Соломонович замер, его мозг, настроенный на прибыль, уже лихорадочно подсчитывал барыши.
– Гриша, – обернулся он к Елисееву, – ты слышишь? Это же… это же целое… Мы же можем… Я же могу…
– Можешь ты один, – отрезал Елисеев ледяным тоном. – Мне дочка дороже твоих конфет. Его – к ногтю. А идеи с него вынудим и так. Есть специалисты.
– Ой, Григорий Калистратович, – вздохнул я с наигранной жалостью. – Вы же понимаете, что специалисты все испортят. Секрет – в пропорциях, в температуре, в одном особом ингредиенте, который знаю только я. Убьете меня – получите груду сладкого угля. А он, – я кивнул на Фридмана, – получит всё. Станет кондитерским королем. Ваша мука ему будет нужна только для пыли в глаза. Ваша дочь будет есть его «поцелуи ангелов» и плакать, что папаша продешевил.
Я видел, как между ними пробежала первая трещина. Жадность – лучший клин.
– Давай договоримся, Гермион Соломонович, – продолжил я, глядя только на него. – Вы убеждаете уважаемого Григория Калистратовича, что живой Борис полезнее. Я вам даю три идеи сразу. Полные технологические карты. Вы их проверяете, и я становлюсь вашим… тихим пайщиком. Десять процентов от чистой прибыли по этим продуктам будет достаточно. А Григорию Калистратовичу… – я сделал паузу, – мы компенсируем моральный ущерб. Не деньгами. А, скажем, поставками чего-нибудь полезного по льготным ценам. И восстановлением доброго имени Тамары. Официально объявим, что брак расторгнут по моей недостойности, а она – образец добродетели…
Григорий Калистратович сжал дубинку так, что костяшки пальцев побелели.
– Слова… Все слова. Его ты купил сладкой булкой. Меня – не купишь.
– Не покупаю, – честно сказал я. – Предлагаю сделку. Вместо трупа, который привлечет инквизиторов, Собакиных и прочий нерадивый сброд – вы получаете влияние на будущего барона, доступ к его ресурсам и формальную сатисфакцию. Ваша честь будет соблюдена. Или вы хотите, чтобы про вас говорили: 'Елисеев? А, это тот, что из-за hysterica passio дочки вляпался в убийство и все просрал?
Еще последний аргумент, как гвоздь в крышку гроба:
– Насколько надежны ваши наемники?
– Они выполнят работу и уйдут!
– Правда? Не забывайте, что молчание – это товар, который со временем только дорожает.
…
Дальше следовал этап торговли. Примерно тридцать минут хрипов и ругани. Давно я так не развлекался. В итоге сошлись на моих пяти процентах, Гермион станет владельцем технологий, а Григорий получит эксклюзивное право торговать продукцией десять лет. Еще Цыпа поступает в мое распоряжение, а Тамара получит взбучку.
Продешевил? Совершенно не важно. Все равно в одиночку такое предприятие не поднять.
В конце Григорий признался, как до такой жизни докатился.
– Я, Борис Антонович, с лихими людьми давно на короткой ноге. Если их близко не подпускать и платить исправно – много вопросов быстрее решаются. Вот позавчера заказ занес, чтобы твои магазины, Борис, еще чуть в репутации уронить. Больно ты управляющую бойкую поставил. Пока своей очереди ждал – невольно услышал, как они твое похищение плановали. А потом уж Гермион в бане пожалился, что от тебя житья нет. Вот тут и сложилась картина.
Да, у меня тоже сложилась. Мелкие люди, подлые. Положиться нельзя, но работать придется. Других не завезли. Тем более ощущаю, что это еще не конец.
Когда окончательно ударили по рукам – в подвале ощутимо похолодало. Наемники, стоящие у стен, разом ухнули на пол и расплылись знакомой жижей. Такая же жижа потекла из-под одежды всех трупов. Купцы застыли на месте, хватая ртом воздух.
Ближайшая каменная стена растворилась. Из образовавшейся ниши выплыло четыре Ока, разошлись, снимая панораму. Неспешно вышел человек в строгом камзоле, под руку с эффектной женщиной.
Военная выправка, седые волосы зализаны назад. На руке графский перстень.
– Ваше сиятельство, – рухнули купцы на колени и треснувшись лбом об пол, – Не губите.
– Торгаши, хмыкнул граф, – Исчезните с моих глаз.
Оба купца подскочили и пропали с такой скоростью, будто с них сейчас сдерут кожу. Не солидно для серьезных торговых людей, тем более только что заключивших важную торговую сделку.
