Текст книги "Скотина III (СИ)"

Автор книги: Степан Городничий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 22 страниц)

– Наша договоренность снова в силе.

– Простите, какая именно? Та, которую вы вчера заключили, сегодня отменили и сейчас опять хотите заключить?

– Новый договор, усмехнулся ректор, набивая трубку – на этот раз без подвоха. Сейчас последняя остановка перед тоннелем. Готовься меняться местами. Мне нужно три недели, чтобы навсегда замести следы. Ровно три недели ты должен сидеть в кабинете, ходить на совещания, просто сидеть и кивать. Бумажки подписывать и не отсвечивать.

– Вы говорили, есть надежный человек, который поможет освоиться и прикроет первое время.

Толстяк заерзал, глаза забегали.

– Да, один человек в курсе замены, но тут есть тонкость. Его лояльность обеспечена главой Хрущевых. Бабка у Валеры – графиня Хрущева-Казанская. Страшная мстительная стерва. Хвала Вечному ученику, что не придется ей объяснять, куда ее внук делся, и почему пролетел. Ну, это мне не придется.

– Понятно. Надеяться можно только на себя. Кстати, вы что-то говорили про награду?

– Борис.

– Я барон. Мне теперь положено быть мерзким меркантильным жлобом.

Ректор скривился.

– У меня есть для тебя особый артефакт. Серебряная игла. Это очень, очень большая ценность. Она позволяет добавить на милость умения, которых нет. Не совсем добавить, умения реально не появятся, просто будут видны тому, кто может проверить. Ты сможешь изменить имя, статус, вообще все, что можно определить приборами.

Вот схема моей милости, настроишь, как получишь артефакт. Пересылаю биографию и сведения о людях, про которых тебе надо знать. Еще изучи подборку моих записей, как говорю, как за столом сижу.

– Добавьте еще видео, как лекции студентам читаете.

– Не пригодиться тебе это, но для спокойствия есть парочка.

– Еще внешность. Мы с вами комплекцией сходимся, а Валера как бы справился?

Ректор вытащил желтый футляр. Внутри лежал тонкий прозрачный диск.

– Одноразовый, на него записан мой образ. Валере на сотню замен хватило бы, тебе на дольше хватит.

Ладно, не выходим из образа жадного недалекого подростка.

– То есть мне достанется пара никчемных артефактов? И все?

– Этого недостаточно? – округлил глаза ректор, – У тебя останется Серебряная игла! В умелых руках это оружие страшное. Ее работу ни одним артефактом не просветить. Хрущевы прознали, что она у меня есть. Племянник мой держать язык за зубами не умеет. Я поэтому и на сделку с ними пошел.

– Я смогу звонить от вашего имени? Сообщения отправлять?

– Только тем, с кем познакомишься сам. Старые контакты будут недоступны, да тебе они и ни к чему. Я один живу, жена ушла двадцать лет назад, детей Вечный ученик не дал. Из близких только брат и племянник. С братом не общаюсь давно, а племяш только деньги клянчить. Вот краткая инструкция для первого дня. Дальше загадывать – у меня артефакта-знаменателя нет.

…

Примерно полчаса занял инструктаж – как и с кем себя вести, куда ходить, куда лучше не соваться. По прибытии сразу зарегистрироваться в канцелярии, комнату в общежитии получить и представиться начальству. В первый вечер сидеть на месте не рекомендуется. Желательно выйти в город, поужинать в хорошем ресторане, посетить казино и спустить не меньше тысячи рублей. Чтобы как можно больше народа прибывшего видели. В остальные дни – по своему усмотрению.

– А тысячу рублей мне что, свою тратить? Мне деньги с неба не падают. Мне что семейную казну разорять?

Ректор хитро прищурился, закатил глаза.

– Не думал, Боря, что ты такой алчный. Переведу на первое время. Вот баул с моими личными вещами.

– Нижнее белье есть? – поинтересовался я.

– Борис.

– Уточняю глубину вживания в роль.

…

Валера подбежал к купе ректора поспешно. Одна рука у уха, вторая поддерживает штаны. Растрепанный, испуганный, шляпу где-то потерял. Ректор дверь не открыл. Прости Валера, но свое счастье ты пролюбил.

…

– Чижик, зашухариться получилось?

– Не получилось, Боря, труба. Правда труба у паровоза отвалилась. Кристина плачет, она не хочет домой, ей со мной хорошо. И я не хочу домой. Нет, не я домой. Чтобы Кристина домой. У нас чуфства. Спаси Боря, придумай, ты же умный. Не можем мы зашухариться, труба падает. Ее держать надо. Мы вдвоем еле держим.

…

– Ну здравствуй, Марьяна, еще раз. Отлично сыграла роль. Заказчик доволен.

– Ты заплатил, я сделала. Не надо меня по шерсти гладить. Че звонишь, че хотел?

– А не хочешь ли красавица, заработать больше?

– Кого убить? Деньги вперед.

– Сильно больше. В десять раз, причем без крови.

– За десять тысяч и без крови? Не обижайся, но ты или идиот, или…

– Марьяна, не забывайся.

– Ладно, че делать надо?

– Изобразить сбежавшую аристократку. Придется побриться наголо, разбить губу и немного побуянить.

…

Паровоз начал сбрасывать скорость. За окном поплыли склады, водонапорная башня, крыши, семафоры. Последняя остановка перед тоннелем.

Состав еще не остановился, когда вдоль платформы я увидел людей. Много. В одинаковых темных мундирах. Две группы конных. Мобили и черные кареты без гербов. Императорская семья умеет встречать блудных дочерей. Даже немного завидно.

– Чижик, по моему сигналу бросайте трубу и вниз.

Марьяна вышла из купе последней. Хороша. Лысый череп блестел. Под глазом Язва нарисовала великолепный кровоподтек. Губу слегка разбили по-настоящему. Серое платье порвано в двух местах. На одной ноге сапог, на другой грязный чулок.

– Как общаться запомнила?

– Чево?

– Тебя будут брать жестко.

– Пусть попробуют.

– Не переиграй.

Марьяна сплюнула на пол.

– Пошел ты.

Идеально.

Поезд остановился. Дальше все происходило очень быстро. Сначала на платформу сошел я. Меня тут же узнали.

Иннокентий Кириллович выдвинулся вперед с лицом человека, которому последние сутки очень хотелось кого-нибудь казнить.

– Где она?

– Сейчас выведем.

– Почему не сразу?

– Сложности с характером.

Из вагона донесся женский вопль. Потом грохот.

– Пошли вы все в жопу!

Иннокентий Кириллович побелел.

– Кристина!

Сомнений не осталось.

Марьяна вылетела из тамбура как артиллерийский снаряд. Оттолкнула проводника. Первому стражнику врезала лбом в нос. Второго пнула, третьему вцепилась в волосы.

Через секунду на платформе творилось великолепие.

– Не калечить! – заорал Иннокентий Кириллович.

– Руки! Держите руки!

– Чижик, время, бросайте трубу, – бросил я в ладонь.

– Она кусается!

Марьяна вывернулась из захвата, от души заехала кому-то локтем и с визгом бросилась под вагон. Раздался громкий хлопок и платформу окутало паром. Иннокентий Кириллович прикрыл глаза.

Девушку поймали за одну ногу, сапог остался в руках стражника.

– Вечный Ученик.

– Молодость, – сочувственно сказал я.

Полина в нужный момент выскочила из соседнего тамбура и крикнула:

– Здесь женщину бьют! Снимайте! Беззаконие!

Наконец Марьяну спеленали. Четверо мужчин потащили ее к карете. Она извивалась, рыдала. Кто-то получил сапогом в пах. Кто-то лишился фуражки. Половина пассажиров высунулась из окон.

– У нее всегда был непростой характер, – бросил Иннокентий Кириллович.

Последним аргументом Марьяна заорала:

– Я беременна!

Платформа замерла.

Я снова пожал плечами.

– Молодость.

Марьяна исчезла внутри кареты, дверь захлопнулась. Экипаж тронулся в сопровождении конницы. Половина охраны отправилась следом.

Вторая еще несколько минут поглазела на погрузку мобиля. Черного, огромного и блестящего. Чем-то напоминающего уазик-буханку на шести колесах. Примечательно, что грузили его вместе с Павликом, надувающим щеки в окошко, лицо его сияло как масляный блин.

Я выдохнул.

– Боря-я-я! Мне дедушка мобиль подарил! Мой!

– Поздравляю.

– А чего тут за переполох-то, девку вязали?

Я посмотрел вслед удаляющемуся кортежу.

– Дела семейные.

Слово 22

Приближением тоннеля насладиться предсказуемо не дали.

Ладонь дёрнулась через тринадцать минут после Таманьска. Тринадцать минут – неплохой результат. За это время люди Императорской семьи успели выяснить, что их беглая княжна внезапно стала старше лет на пять, сменила цвет глаз, обзавелась трудовым стажем в увеселительном вагоне и существенно расширила словарный запас.

Иннокентий Кириллович. Ну вот. Семья воссоединилась.

– Скотинин…

Без приветствия. Значит, не соскучился.

– Иннокентий Кириллович, очень рад вас слышать. Прямо камень с души.

– Что ты мелешь?

– Раз мы разговариваем по ладони, значит, остановить или догнать поезд вы не можете. Иначе по крыше уже стучал бы десант, состав стоял, а я отвечал бы вам, уткнувшись лицом в пол. Следовательно, я в безопасности, разве это не повод для радости?

На том конце помолчали. Люди часто принимают паузу за слабость. Зря. Пауза – это петля – если дать собеседнику достаточно тишины, он сам просунет в неё голову.

– Ты меня обманул.

– В чём именно?

– Ты подсунул мне гулящую девку!

– Марьяну, – поправил я. – Хотя имя, подозреваю, ненастоящее.

– Мне плевать, как её зовут! Борис!

– Не кричите. Гнев ухудшает память, а нам сейчас понадобятся точные формулировки. Я сообщил, что в поезде находится не вполне одетая молодая женщина с дурным характером. Правда?

– Правда.

– Лысая, буйная, кидается на людей, а фамильная честь испытывает серьёзную нагрузку.

– Ты прекрасно понимал, о чьей фамилии речь!

– Разумеется. Но фамилию назвали вы. Потом я попросил у вашей племянницы платье, пообещал привести девушку в приличный вид и вывести к пятому вагону. Где хоть раз прозвучало имя Кристины?

Пауза стала длиннее.

– Ты знал, кого я имею в виду, и намеренно промолчал.

– Конечно.

– Это называется обман.

– Нет. Обман – это ложное утверждение. Я позволил вам самостоятельно сделать вывод. Вывод оказался неверным. Такое случается.

Иннокентий Кириллович шумно втянул воздух.

– Когда эта тварь вылетела из вагона, ты стоял рядом!

– Не хотел портить момент узнавания.

– Скотинин… – заревел граф.

Вот сейчас особенно захотелось в тоннель. Ещё лучше – сразу на другой континент.

– Почему я её не узнал? – спросил он уже тише.

Крик закончился. Началась работа мысли. Опасная стадия.

– Потому что не пытались. Вы приехали за конкретной девушкой. Знали, что она в поезде, знали, что она обрита, зла и отбита на всю голову. Я дал вам ожидаемую картину и добавил лишнего движения. Один ваш человек держал Марьяну за ногу, второй искал фуражку, третий считал зубы языком. Вокруг валил пар, пассажиры глазели из окон, Оки снимали тёплую семейную встречу. Вы смотрели ей в лицо, но видели собственное ожидание.

На том конце нехорошо рассмеялись.

– И позволил мне самому закончить твою ложь, – произнёс он. – «Гулящая девка».

– Именно.

– Ты сейчас хвастаешься?

– Объясняю. Хвастаться буду, когда вы перестанете хотеть меня убить.

– Не дождёшься.

– Тогда к делу. Марьяну не надо пороть, сажать или отдавать тем, кто сначала порет, а потом сажает. Присмотритесь.

– Ты предлагаешь мне завербовать шлюху?

– Я предлагаю посмотреть выше профессии. За несколько минут она вошла в роль, не сломалась перед вооружёнными людьми и убедила человека, знающего оригинал с детства. Причём это уже второе её успешное выступление за день.

– Второе?

– Неважно.

Я почти услышал, как ярость уступает место любопытству. Ещё один крючок сел куда надо. Злой Иннокентий Кириллович хотел придушить меня собственными руками. Спокойный начинал выбирать подходящий инструмент.

– Теперь я понимаю Власова, – сказал он.

– В каком смысле?

– Я считал исход дуэли случайностью. Он недооценил тебя, ошибся, потерял голову. Теперь вижу: ошибаться ты ему тоже помог.

– Все ошибаются.

– еще скажи, что у него с самого начала не было шансов?

– Были.

– Какие?

– Не приходить.

Иннокентий Кириллович хмыкнул.

– Скотинин, ты, оказывается, далеко не простой человек.

– Вы намекаете на мой лишний вес?

– Не юродствуй. Зачем тебе Кристина?

Вот теперь правильный вопрос. И отвечать на него прямо нельзя. Назови человеку свою цель – и он начнёт торговаться. Заставь его придумать цель за тебя – и он станет её защищать.

– А зачем она вам? – спросил я.

Он не ответил.

– Вот именно. Смелая, самостоятельная, умная и совершенно непредсказуемая. Не признаёт авторитетов, ограничений и элементарной брезгливости. Сбежала оттуда, откуда сбежать невозможно. Пересекла половину континента, скрываясь от собственной семьи. А вы посмотрели на всё это великолепие и не нашли лучшего применения, чем сдать её в Корпус наблюдателей. Из живого человека сделать удобный государственный прибор. Надёжно, практично, характер больше не мешает.

Голос сразу похолодел:

– Ты ничего не знаешь об обстоятельствах.

– Возможно. Но вижу конечный продукт.

– А ты, значит, её спасаешь?

– Терпеть не могу слово «спасать». Спасённые потом считают, что ты им что-то должен.

– Тогда что?

– Ищу лучшее применение.

Долгая пауза.

– Она не твоя собственность.

– Поэтому я сказал «применение», а не «владение».

– Ты рискуешь, Борис.

– Боря, – немедленно встрял Свин. – Вот тут умный дядя дело говорит. У нас на континенте мать, сёстры, дети и прочая легко похищаемая родня.

Помню.

– Работа такая, Иннокентий Кириллович. Ходить по краю.

– Однажды край закончится.

– Поэтому я стараюсь двигаться быстро.

– Куда ты так торопишься?

Я посмотрел вперёд. Небо над путями темнело. Где-то совсем близко гора уже разевала каменную пасть.

– Наверх. Медленно подниматься по ступенькам у меня времени нет.

– Думаешь, наверху безопаснее?

– Нет. Но оттуда лучше видно, кто плюёт на голову.

Он снова помолчал.

– Где ты этому научился?

Слишком близко. Меняем тему, пока умный человек не начал снимать кожу вопросами.

– Кстати, раз уж сегодня вечер правильных выводов… Присмотритесь к одному интересному оберу.

– Какому?

– Сейчас сидит в столичном ресторане с сослуживцами. Имя и фамилию сами найдёте.

– Что с ним?

– Пока ничего. Просто узнайте, что он пообещал после третьей рюмки.

– Что именно?

– Иннокентий Кириллович, мы только что подробно обсудили вред преждевременных выводов. Не станем портить вам удовольствие.

Я отключился первым. Очень невежливо. Зато последнее слово остаётся в памяти собеседника. Иногда вместе с желанием оторвать говорящему голову, но бесплатных преимуществ не бывает.

Боря.

– Что?

Ты не перегнул?

– Нет.

Это был риторический вопрос. Ты перегнул. Кроме прежних врагов, у нас теперь появилась влиятельная семья, которая хочет добраться до твоей тушки. Давай без красивых фраз. На хрена нам Кристина? Тебе Чижика мало?

Я выглянул в окно.

– Не уподобляйся настоящему поросю, который не видит дальше своего корыта. У неё фамилия, характер, голова и ещё что-то, чего я пока не понимаю. А главное – ей больше некуда возвращаться.

Звучит как описание очень большой проблемы. Сокровище где?

– Свин, сокровища – это и есть очень большие проблемы, которые остальные побоялись подобрать.

…

До тоннеля оставалось четыре минуты.

Четыре минуты – это много. За четыре минуты можно спасти человеку жизнь, выкурить папиросу, признаться женщине в любви и получить отказ. В прошлой жизни доводилось проделывать всё сразу. Но подготовить два вагона к полной потере света, связи, магии и человеческого облика за четыре минуты я ещё не пробовал.

– Игорь, ещё раз. От купе проводника до конца вагона.

Парень закрыл глаза и двинулся вдоль стены, касаясь костяшками каждой двери.

– Один, два, три…

– Шаг короче.

– Я и так коротко.

– Ты сейчас похож на курицу, которая торопится снести государственную тайну. В темноте ноги сами станут шагать мельче. Считай касания дверей, не расстояние.

Следом шла Полина, разматывая клубок толстой шерстяной пряжи. У каждой второй двери она завязывала простой узел, у перехода между вагонами – двойной. Последний, большой, должен был обозначить купе ректора.

Чижик некоторое время наблюдал за происходящим, затем наступил на нить и начал наматывать её на башмак.

– Чижик, исчезни.

– Я помогаю.

– Тогда исчезни с пользой.

Кристина утащила его за рукав.

– Натяжение не теряй, – сказал я Полине. – Конец просунешь под дверь убежища и будешь держать. Два рывка – свой. Три коротких – опасность. Один длинный – все на пол.

Егор демонстративно вздохнул.

– А если нить порвётся?

– Тогда прижмёшься к стене и будешь ждать. Не станешь звать и тем более не пойдешь искать. Твоя задача – сохранить тех, кто рядом.

Полина затянула очередной узел так, что пряжа жалобно скрипнула.

– Два рывка – свой, три – опасность, длинный – на пол. Я запомнила.

Купе усатого проводника превратили в убежище. Сам проводник спал на нижней полке, сложив руки на животе. Команда «Спи» подействовала безупречно. На лице застыло счастливое выражение человека, который впервые за двадцать лет государственной службы ни за что не отвечал.

Митрофан проверял замок. Павлик уселся у двери, широко расставив ноги.

– Если начнётся шум, не геройствуете, – предупредил я. – Ваша задача – никого не пустить внутрь. Дверь держишь ты. Павлик служит упором.

– Почему я? – возмутился толстяк.

– Потому что некоторые части твоего тела шире проёма. Пришло время извлечь из этого пользу.

– Я не толще тебя. На себя посмотри.

– А я и не спорю. Будь я внутри, использовал бы себя.

Юля села у внутренней стены и взяла на колени драгоценность в коробке. Осторожно приоткрыла край и ахнула. Кот был тощ, грязен и смотрел на неё с подозрением существа, которое слишком часто гладили перед тем, как посадить в мешок.

– Боря, ты раньше не говорил, что у тебя есть кот, – сказала Юля. – То есть у нас. Ой, у него лапки болят. Ты вылечишь?

– Если переживём тоннель. Сейчас все садятся вдоль внутренней стены. Головы ниже окон. Язва, приготовь влажные полотенца.

– Зачем?

– Если пойдёт дым – дышать через них. Если начнётся паника – бить ими по морде. Один предмет, две важные медицинские функции.

В двух смежных купе княжеская свита возводила укрепления. Оттуда доносились удары молотка. Судя по звуку, двери заколачивали изнутри. Замечательная идея – если наружу полезет что-то страшное, оно не войдёт. Если страшное окажется внутри – никто не выйдет. Естественный отбор тоже любит симметрию.

Вагон быстро пустел. Стихли голоса, хлопнули последние двери. Группа наблюдателей проплыла к голове состава. Серые балахоны двигались плавно, но быстрее обычного. Торопились.

Один из наблюдателей задержал на мне неподвижный взгляд, потом фигура скользнула дальше. Если даже Оки торопятся спрятаться, значит, опасность реальная.

Из тамбура появились Шакал и Чупа. Между ними плыл тяжёлый саквояж. Оба держали его двумя руками и смотрели по сторонам так, будто каждый пассажир с рождения мечтал завладеть воровской казной. За ними пятился Карась с ножом.

Тёмная красная кожа, латунные уголки, две широкие ручки.

– Боря, – хрюкнул Свин, – До сих пор не понимаю, для чего эти лишние движения с багажом? То есть фактически понимаю, ректор за годы руководства крупным учебным заведением накопил несметные сокровища. Перед побегом наверняка конвертировал все в что-то очень компактное и ценное. Но вот стоит ли результат затраченных сил?

– Свин, ты сам ответил на свой вопрос.

– Скотина, я ещё раз спрашиваю – зачем тащить общак вперёд? – прошипел Шакал.

– Чтобы сохранить.

– Если пропадёт…

– Найдёшь меня и предъявишь.

– Найду.

– Вот и договорились.

Саквояж плюхнулся у моих ног. Кожа натужно скрипнула. Я приподнял его, оценивая вес. Килограммов тридцать. Ректорский казался чуть легче. Придётся импровизировать.

– Возвращайтесь к себе, – приказал я. – В тоннеле без моего сигнала не выходить.

– Мне это не нравится.

– Мне тоже многое не нравится. Например, лицо Карася. Но мы оба проявляем терпение.

…

Из-под потолка раздался треск, будто покойник пытался прокашляться через дешёвый динамик. Потом завыла сирена.

– Приготовиться ко входу в аномальную зону, – прогнусавил голос. – Всем пассажирам занять положенные места. Сесть или лечь, прикрыть глаза. Знакомым группам рекомендуется сохранять телесный контакт. Запрещено покидать купе. Запрещено использование милости и артефактов, требующих движения анамы. Администрация железных дорог не несёт ответственности за травмы, безумие, одержимость и иные последствия нарушения правил.

– Две минуты! – крикнул я. – Игорь?

– Двенадцать дверей, два тамбура, один поворот. От убежища до ректора – сорок семь касаний!

– Полина?

– Нить закреплена!

– Всех внутрь. Митрофан, запирайся. Егор, уходишь последним.

Ладонь дёрнулась.

– Борис! – рявкнул Фёдор Филимонович. – Где ты? До входа меньше двух минут!

– Уже бегу.

Я наклонился к Юле.

– После тоннеля меня временно может не быть.

Она вскинула голову.

– Ты чего удумал? В каком смысле – не быть?

– В прямом. Не кричать, не искать, тревогу не поднимать. Я вернусь, когда смогу.

– Боря…

– Не обсуждается. Егор, Митрофан, Язва – вас тоже касается.

В пустом коридоре сразу стало просторнее и тревожнее. За окнами мелькнула каменная стена. Дневной свет посерел, словно его разбавили золой.

Я взял саквояж за обе ручки и двинулся вперёд.

Паровоз протяжно взвыл, будто машинист прищемил составу хвост. Уши заложило. По стенам прошла дрожь. На секунду лампы вспыхнули ярче, лица за стёклами купе сделались белыми и плоскими. Потом свет исчез.

Темнота ударила, выбила пол из-под ног, отняла стены, окна, руки. Не осталось даже цветных пятен перед глазами. Саквояж вырвался и глухо ударился о доски.

Колёса продолжали стучать, но звук отдалился, словно весь состав внезапно погрузился под воду. Из дальнего купе донёсся женский визг – вязкий, приглушённый, будто кричали через подушку.

В груди стало тесно, тяжело. Действительно, словно кто-то невидимый уселся на рёбра, поёрзал и решил, что место ему нравится.

Я попробовал вдохнуть глубже. Ошибка. Воздух был. Тело ему не верило. Сердце рванулось, в ушах зашумело, горло сжалось. Обычная паническая реакция: выброс адреналина, гипервентиляция, спазм периферических сосудов. Очень научно и совершенно бесполезно, когда неведомая хрень давит тебе на грудь и явно весит больше центнера.

Вдох на два счёта. Выдох на четыре. Снова. Я прижал язык к нёбу, заставил плечи опуститься и перечислил ощущения: холодная доска под коленом, шершавая стена под ладонью, боль в порезанном пальце, собственный пот за воротом. Мозгу всё равно, чего бояться. Если дать ему конкретную работу, на безымянный ужас останется меньше сил.

Через три цикла пульс перестал пытаться сбежать через горло. Я поднялся на колени, нашарил стену и прижался к ней плечом.

Глаза привыкали к абсолютной темноте примерно так же, как дворянство к честному труду. Никак. Под ладонью нашлась шерстяная нить. Я дважды дёрнул.

Ответа не было.

Дёрнул снова. Секунда. Другая. Издалека пришли два слабых рывка. Свои живы. Просто тоннель заставляет каждую секунду почувствовать себя последней.

Я нашёл ручку саквояжа и пополз.

Первый узел. Дверь. Второй. Ещё дверь. Игорь насчитал сорок семь касаний. У меня получалось больше движений – на четвереньках моя филейная часть требовала отдельной полосы движения и вносила поправки в навигацию.

Справа плакала девушка. В следующем купе кто-то молился. Рядом, судя по звуку, монотонно бился головой о стену. Впереди мужчина громко требовал включить свет, словно тоннель обслуживала его домашняя прислуга.

Нить натянулась. Я остановился и дал ей слабину. Кто-то впереди пересёк коридор. Послышался короткий стук, потом хруст. Совсем рядом.

Я замер, выждал три удара сердца и протянул руку. Пальцы коснулись осколков. Среди них нашлась тонкая металлическая дужка. Очки.

В шестом купе ехал прыщавый подросток с мольбертом. Худой, длинноносый, в круглых очках на половину лица. Он пытался рисовать княжну и каждый раз получал от охраны тычки.

Осколок кольнул ладонь. Боль запоздала на долю секунды. Сначала я почувствовал кровь, потом порез. Лица коснулся горячий воздух. Не свежий – сухой, мёртвый, как над чёрным алтарём. Я повернул голову. Ветер продолжал дуть прямо в лицо. Повернулся обратно – ничего не изменилось.

Злой ветер. Тот самый, который всегда бьёт навстречу, куда бы человек ни смотрел. Из прежних встреч с ним я вынес полезное правило – уходить быстро.

Я приподнялся и провёл рукой по окну. Пальцы провалились в ровное круглое отверстие размером с человеческую голову. Края были гладкие и тёплые, словно стекло не разбили, а вынули кусок раскалённой ложкой. Взрослый человек не пролезет. А вот что-то размером с собаку?

Впереди заскребли по полу. Затем послышалось сопение. Влажное чавканье. Торопливые глотки. Тело поняло раньше головы. Правая рука нырнула в фартук и сомкнулась на скальпеле.

Кого-то ели. Совсем рядом – несколько метров.

Боря, не слишком ли ты смелый? – непременно спросил бы Свин, если бы связь работала.

Нет. Мне просто некуда отступать. Развернуться с тяжёлым саквояжем в узком коридоре невозможно. Если поползу назад, тварь первой доберётся до части моего организма, которой я не особенно горжусь, но отдавать её из принципа не собираюсь.

Запах накрыл следом: кровь, внутренности, кислое содержимое желудка и сладковатая тяжесть разложения.

Я втянул воздух коротко, через нос. Человеческая кровь была свежей. А вот гниющая плоть провела в тепле не меньше трех суток. Прыщавый художник так быстро протухнуть не мог. Значит, дохлятиной пахло от того, кто его ел. Очень обнадёживает.

Я стянул штаны и туго намотал их на левое предплечье. Широкие, прочные, в три слоя. В иной обстановке появление барона Белозерского в общественном коридоре без штанов могло вызвать вопросы. Здесь главным вопросом было, кто доживёт до света.

За ближайшей дверью судорожно заскребли задвижкой.

– Не открывать, – сказал я негромко.

Скрежет замер.

– Там кто-то есть? – прошептал женский голос.

– Уже нет.

– А вы кто?

– Следующий, если будете разговаривать.

За дверью стало тихо.

Я опустил центр тяжести и прислушался к телу. Милость молчала. Камни на ладонях стали просто камнями – чужими, холодными. Свин тоже исчез.

Но анама осталась. Она шла по выученному кругу: ладони, плечи, грудь, бёдра, колени, ступни. Обратно – через позвоночник и затылок. Без интерфейса, без подсказок. Навык, вбитый в мясо повторением.

Тоннель отключил управление и связь, заблокировал артефакты. Обычная магия требовала интерфейса и ключа активации. Моя, получается, успела стать частью меня. Полезное открытие. Если выживу – обязательно запишу. Если не выживу, ценность открытия заметно снизится.

Осколок под коленом предательски скрипнул. Чавканье оборвалось. Тишина обрела направление. Она смотрела на меня.

Я выставил вперёд обмотанное предплечье, скальпель прижал к бедру лезвием вверх. Колоть в туловище неизвестную тварь бессмысленно: внутри у неё могло находиться что угодно, включая запасное туловище. Нужны глаза, пасть или основание черепа. Придётся подпустить близко.

Саквояж прикрывал ноги. На животе висел фартук с остатками песка.

Справа царапнул коготь. Я ударил на звук – и рассёк пустоту.

Слева что-то шлёпнуло по доскам. Я развернул предплечье. Снова ничего.

Тварь не бросалась. Пробовала меня. Заставляла махать рукой, сбивать дыхание, подставлять лицо. Разумная или просто хорошо охотилась – для покойника разница невелика. Видит ли она? Мысли прочь.

Я замер.

Считал удары сердца. На тридцать втором по полу прокатился кусок стекла. На сороковом кто-то за дверью подавил всхлип. На пятьдесят седьмом тёплый ветер коснулся правой щеки.

Не ветер. Дыхание.

Я едва успел вскинуть левую руку. Челюсти сомкнулись на намотанной ткани. Зубы пробили первый слой, увязли дальше и дёрнули меня вперёд.

Я не стал отдёргивать руку. Наоборот, навалился, лишая тварь пространства, и всадил скальпель туда, откуда пахнуло гнилью.

Лезвие скользнуло по зубам, вошло во что-то мягкое. Тварь не отпустила. Когти вспороли фартук. Песок хлынул между нами. Один коготь скользнул выше, зацепил кожу под ключицей. Боль оказалась острой, ясной, почти приятной – на фоне тоннеля всё конкретное радовало.

Я провернул скальпель и потянул к себе, расширяя рану. Если попал в пасть, рядом сосуды и основание черепа. Если в глаз – ещё лучше. Если у неё глаза в другом месте, будущие исследователи пусть учтут мою ошибку.

Тварь рванулась вверх. Челюсти разжались, чтобы перехватить лицо. Пришлось бросить скальпель.

Я схватил её за шею – если это была шея – и прижал к груди. На ощупь она напоминала голого ребёнка: холодная скользкая кожа, тонкие рёбра. Только рёбер было слишком много, а руки сгибались туда, куда порядочные руки не сгибаются.

Судмедэксперту редко достаётся пациент, который активно возражает против вскрытия. Второй случай в моей практике. Первый закончился моим попаданием сюда.

Тварь дёрнула головой. Зубы щёлкнули возле уха.

Я перенёс ладонь на затылок, вторую упёр в основание нижней челюсти. Для человека – хороший рычаг на верхние шейные позвонки. Для неё – повод проверить гипотезу.

Рванул. Внутри сухо треснуло. Тварь обмякла на мгновение – и тут же вцепилась когтями сильнее.

Гипотеза не подтвердилась. Наука требует повторяемости.

Я направил анаму в правую ладонь и ударил в ту же точку под челюстью. Не приём и не заклинание – продолжение движения, которое тело уже совершало само.

Шлепок вышел негромким. Тварь выгнулась. Под ладонью затрещало, будто ломали связку сухого хвороста. Когти разжались. Тело задрожало и начало оседать.

Не падать – именно таять. Через несколько секунд мои руки погрузились в тёплую зловонную жижу.

Я отшатнулся, ударился затылком о дверь и сел на пол. За дверью женщина вскрикнула.

– Всё хорошо, – выдохнул я.

– Оно умерло?

Я ощупал левую руку. Кисть сгибалась, пальцы слушались. Три поверхностные борозды на груди, одна глубже у ключицы. Крупные сосуды целы, дыхание с обеих сторон одинаковое. Жить можно.

– Нет, – ответил я. – Просто стало добрее.

– Что?

– Не открывайте дверь.

Я стряхнул с ладоней то, что недавно пыталось меня съесть.

– Какая гадость, – сообщил я темноте.

Ответа не последовало. Тоннель был согласен.

Дальше я нашёл подростка. Пальцы коснулись волос, щеки, шеи. Кожа ещё тёплая. Роговица влажная. Мышцы расслаблены – смерть наступила совсем недавно. На месте груди зияла полость шире двух ладоней – края рваные, рёбра обломаны внутрь. Сердце отсутствовало вместе с частью лёгких. Пульс можно было не искать, но пальцы всё равно легли на сонную артерию. Профессиональная привычка – последняя форма вежливости перед мёртвым.

Ничего.

– Там мальчик был, – шепнула женщина за дверью. – С рисунками. Он жив?

Врать родственникам погибших мне приходилось часто. Врать случайным свидетелям – незачем.

– Нет.

За дверью тихо всхлипнули. Потом совсем рядом детский голос спросил:

– Мам, дядя тоже умрёт?

– Не сегодня, – ответил я раньше неё.

Очень хотелось верить, что ребенку я сказал правду.

В прошлой жизни я вскрыл достаточно молодых тел, чтобы перестать спрашивать, за что. Ответ всегда одинаков – ни за что. Смерть вообще не судья. Она санитар с плохим зрением – хватает того, кто оказался ближе.