Текст книги "Для тебя бессмертный IV (СИ)"
Автор книги: Сим Симович
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 20 страниц)
Глава 4
Густой, серый, как старый свинец, туман тяжело лежит на мертвых волнах. «Левиафан» бесшумно, словно гигантская доисторическая акула, вспарывает липкую пелену, оставляя за кормой лишь тихий, змеиный шелест рассекаемой воды. Морозный воздух обжигает легкие с каждым вдохом. С невидимого пока берега тянет резким, терпким запахом тлеющего торфа, мокрого вереска и размокшей от долгих дождей земли. Туманные берега Шотландии встречают Черный Флот абсолютной, глухой тишиной.
На палубе звенящей струной натянуто первобытное напряжение. Вчерашние исландские рыбаки, в чьих жилах от близости чужой земли вновь закипела дурная, густая кровь дедов-викингов, нетерпеливо переминаются с ноги на ногу. Пальцы до побелевших костяшек стискивают рукояти топоров и коротких мечей. Запах дыма раздувает ноздри, будя древние инстинкты. Кто-то у грот-мачты начинает глухо, в ритм биения сердца, постукивать древком копья о деревянный щит, готовясь разорвать тишину диким, гортанным воем берсерка. Стая почуяла кровь и жаждет хаотичной, пьяной резни.
Тяжелый сапог с глухим, давящим стуком опускается на палубную доску.
Взгляд двух осколков синего льда медленно, как лезвие гильотины, отсекает зарождающийся боевой транс. Стук копья о щит тут же захлебывается, оборвавшись на полутакте. Северянин судорожно сглатывает, опуская глаза в просмоленные доски.
– Пасти закрыть, – голос звучит тихо, но скрежетом проходится по барабанным перепонкам всей команды. Слова падают в туман, как пудовые валуны.
Шаг к фальшборту. Широкая ладонь ложится на влажное, покрытое крупными каплями конденсата дерево.
– Мы здесь не ради старых сказок про Одина. Не ради хмельного меда, девок и дешевой славы. Здесь нет места вашей дикой, бездумной резне.
Жесткий, препарирующий взгляд обводит притихших абордажников. Итальянские фанатики жмутся к мачтам, северяне хмуро скалят зубы, но перечить не смеют.
– Это жатва, – каждое слово вколачивается в головы матросов словно ржавый гвоздь. – Мы пришли за серебром, сталью и рабочим скотом для наших верфей. Те, кто впадет в безумие и перережет здоровых рабов, сгниют в трюме вместе с крысами. За каждую испорченную пару рабочих рук будете отвечать своей шкурой. Убивать только тех, кто держит оружие. Остальных вязать и гнать в цепи.
Впереди, сквозь медленно расступающиеся клочья тумана, начинают проступать темные, монументальные очертания. На высоком скалистом утесе высится богатая каменная громада прибрежного аббатства, ощетинившаяся шпилями часовен. Чуть ниже, у самой воды, жмутся друг к другу кривые соломенные крыши рыбацких деревень. Ожидающая забоя паства. Золото на заклепки, провизия на обратный путь и сотни свежих, еще не сломленных спин, готовых таскать базальт на исландских стапелях.
Широкая ладонь привычным, скупым движением проверяет легкость хода трофейного клинка в ножнах. Короткий, беззвучный кивок Хальвдану, стоящему у рулевого весла.
Огромный черный нос Левиафана плавно доворачивает прямо к широкому галечному пляжу. Никаких боевых кличей. Никакого бряцания железом. Только холодный туман, запах торфа и неотвратимая, предельно прагматичная смерть, бесшумно скользящая к Туманным берегам. Высадка начинается.
Тяжелое, просмоленное днище Левиафана с утробным, перемалывающим камни скрежетом вспарывает галечную отмель. Ледяная вода вскипает белой пеной под ударами сбрасываемых сходен. Никаких звериных воплей, которыми славились древние набеги северян. Лишь мерный скрип дерева, тяжелый плеск воды да глухой, ритмичный топот десятков сапог.
Прыжок через низкий фальшборт. Вода соленой, вымораживающей кости плетью обжигает ноги выше колен. Подошвы с хрустом вминают мокрую гальку.
Впереди, сквозь редеющие клочья тумана, вырисовывается жалкая преграда. Местное ополчение, поднятое по тревоге истеричным звоном церковных колоколов. Три десятка мужиков в худых стеганых куртках, вооруженных вилами, косами и ржавыми лесорубными топорами. Они пытаются выстроить подобие стены щитов прямо в полосе прибоя. Колени защитников трясутся, в расширенных глазах плещется животный ужас перед безмолвным черным чудовищем, вынырнувшим из мглы.
Широкие, неумолимые шаги, с силой взрезающие сопротивление воды, стремительно сокращают дистанцию. Тяжелый плотницкий топор, намертво зажатый в правой руке, описывает короткую, безжалостную дугу.
Первый удар вминает кривой, сколоченный из досок щит прямо в лицо молодого ополченца. Влажный хруст ломающихся лицевых костей гармонично вплетается в шум волн. Лезвие легко, без заминки выпрастывается из преграды. Следующий взмах – перебитые ключицы, разорванные легкие. Горячая, густая кровь щедро брызжет в ледяную воду, мгновенно окрашивая пену прибоя в ржаво-багровый цвет.
За спиной, всё так же без единого крика, в бой вступает команда. Вчерашние итальянские фанатики и угрюмые исландские рыбаки больше не дерутся как нестройная базарная толпа. Они работают как единый, отлаженный механизм, как огромный мясницкий нож. Короткие, выверенные выпады копий, удары топорами под колено, широкие ножи, деловито вспарывающие глотки. Защитники берега не успевают даже завопить, захлебываясь собственной кровью и соленой водой.
Один из ополченцев, седой старик с безумным от отчаяния взглядом, бросается наперерез. Ржавые зубья его вил скользят по грубой коже куртки, глубоко пропарывая плоть на ребрах. Никакой реакции на боль. Левая рука молниеносно, как железный капкан, перехватывает древко. Звериный рывок на себя. Тяжелый сапог с размаху впечатывается прямо в колено старика, ломая сустав в обратную сторону. Топор сухо опускается на открытую шею. Тело мешком валится в набегающую волну, обильно удобряя гальку.
Короткая, предельно жестокая мясорубка длится меньше времени, чем требуется монаху на прочтение молитвы.
Берег затихает. Красный прибой лениво лижет искромсанные трупы. Взгляд холодных глаз равнодушно скользит по полю бойни. Никакого упоения победой, только сухая констатация факта: помеха устранена. Грудь мерно вздымается, втягивая морозный воздух и густой металлический запах свежей крови. Разорванная вилами рана на ребрах уже стянулась, оставив под одеждой лишь легкий зуд свежего рубца.
Ржавое лезвие топора брезгливо вытирается о сукно убитого ополченца. Короткий кивок в сторону возвышающихся в тумане дубовых ворот аббатства, за которыми продолжают надрываться колокола.
– Оставить падаль крабам, – ровный, лишенный эмоций приказ бьет по ушам замершей команды. – Выносите ворота. Нам нужно их серебро и злато.
Тяжелое, просмоленное штормами сосновое бревно, подхваченное десятком мускулистых рук, с пушечным грохотом врезается в кованые дубовые створки. Древнее дерево жалобно стонет, пуская длинные трещины. Еще один синхронный, звериный рывок. Оглушительный треск разорванных петель – и массивные двери аббатства с лязгом рушатся внутрь, поднимая облако многовековой пыли.
Сапоги тяжело переступают через расколотые доски, оставляя на гладких каменных плитах притвора грязные, кроваво-соленые следы. В нос мгновенно бьет густой, удушливый коктейль запахов: плавящийся пчелиный воск сотен свечей, приторный дым дорогого ладана и едкий, кислый смрад тотальной человеческой паники.
Под высокими стрельчатыми сводами мечется перепуганное стадо. Истеричный визг послушников сливается с надрывным звоном набатных колоколов. Монахи в суконных рясах спотыкаются, падая на колени перед алтарями, судорожно сжимая в руках деревянные кресты, словно те способны остановить холодную сталь.
– Брать только металл и камни! – ровный, безжалостный голос режет храмовую акустику лучше любого клинка. – Ничего не ломать без нужды. За каждую просыпанную мимо мешка монету – вырву ноздри.
Абордажники Черного Флота рассыпаются по нефу с деловитостью саранчи, дорвавшейся до спелого поля. Никакого религиозного трепета, свойственного крестьянам. Только холодная, отработанная на верфях эффективность. Тяжелые холщовые мешки с глухим звоном наполняются золотыми потирами, массивными серебряными подсвечниками и драгоценными окладами древних фолиантов. То, на что поколения прихожан молились веками, безжалостно сгребается в кучу грязными, мозолистыми руками, превращаясь в банальный расходный материал.
Навстречу, загораживая проход к главному алтарю, выбегает грузный настоятель. В его трясущихся руках зажато массивное, инкрустированное рубинами распятие. Лицо багровое от гнева и страха.
– Изыйдите, демоны! – срывающийся старческий голос эхом отскакивает от каменных стен. – Прокляну! Вы попираете дом Господень, дикие варвары! Кара небесная падет на ваши нечестивые головы…
Широкий, ленивый шаг стирает дистанцию. Тяжелая ладонь в кожаной перчатке даже не тянется к оружию – она просто, буднично и жестко впечатывается старику прямо в лицо. Влажный хруст сломанного носа обрывает анафему на полуслове. Настоятель кулем оседает на отполированные плиты, роняя святыню из обмякших пальцев и заливая мрамор густой, темной кровью. Богословский диспут завершен.
Ботинок брезгливо перешагивает через скулящее в луже собственной крови тело. Взгляд двух ледяных осколков поднимается к главному алтарю. Там, в мерцающем свете лампад, возвышается шедевр ювелирного искусства – гигантский серебряный ковчег, усыпанный жемчугом и изумрудами. Вместилище каких-то высохших костей очередного мученика.
Руки уверенно ложатся на холодный, чеканный металл. Вес приличный. Пудов пять чистого серебра, не меньше. Отличная основа для закупки корабельных сосен у жадных скандинавских ярлов.
Короткий, выламывающий рывок на себя. Ковчег с противным скрежетом отрывается от мраморного постамента, вырывая бронзовые крепежи с мясом. Крышка с лязгом отлетает в сторону, вываливая на пол серые, истлевшие мощи.
– Торстейн! – хриплый оклик заставляет квартирмейстера материализоваться из полумрака почти мгновенно, волоча за собой два огромных пустых мешка. – Сгребай это всё. Камни выковырять ножом, металл – в общую кучу. И спуститесь в крипту. Там должны быть сундуки с десятиной. Ищите замки и ломайте всё, что заперто.
Торстейн послушно кивает, с маниакальным блеском в глазах принимаясь орудовать тесаком, безжалостно выламывая изумруды из святыни.
Взгляд медленно обводит разоренный неф. Статуи святых со сколотыми лицами. Распоротые алтарные покровы. Плачущие послушники, сбившиеся в кучу под прицелом тяжелых арбалетов. Вся эта былая роскошь не имеет ни капли божественной ценности. Это лишь топливо. Звонкая валюта, которая оплатит новые кили, сотни бочонков смолы и горы железа для кузниц. Идеальная, лишенная сантиментов жатва.
– На выход, – приказ бьет хлестко, перекрывая стоны раненых. – Выгоняйте стадо во двор. Пора заняться живым товаром. Трюмы слишком просторны, чтобы возвращаться на север с одним лишь металлом.
Внутренний двор аббатства тонет в серой, промозглой хмари. Под сапогами сухо хрустит битая черепица и ледяная корка замерзших луж. Вдоль высокой каменной стены, вздрагивая от холодного ветра и пережитого ужаса, жмется живой товар. Более двух сотен душ, выгнанных пинками из крипты и полыхающих амбаров. Монахи в изодранных рясах, крепкие деревенские бабы с перепачканными сажей лицами, подростки и хмурые, сбитые в кровь мужики.
Тяжелый взгляд осколков льда неспешно скользит по рядам, оценивая добычу с холодным, выверенным расчетом барышника на скотном рынке.
– Хальвдан, Торстейн! – хриплый голос легко прорезает стоны и всхлипы. – Начинайте отбраковку. Стариков, калек и сопляков, не способных поднять кувалду – в расход. Трюмы не резиновые, чтобы кормить бесполезное мясо.
Здоровенный исландец с кровожадным оскалом вытаскивает из толпы сухонького, сгорбленного старца в сутане. Монах мелко трясется, перебирая костяшки четок сизыми от холода пальцами.
– Помилосердствуйте… – дребезжит старик, в ужасе глядя на залитую кровью кольчугу Хальвдана. – Я переписывал священные тексты полвека… Моя мудрость послужит…
Жесткий перехват за шиворот рясы. Старика рывком ставят на колени прямо в стылую грязь. Взгляд равнодушно изучает узкие, покрытые старческой гречкой плечи и узловатые пальцы в несмываемых чернильных пятнах.
– Твоя мудрость не удержит топорище, – слова падают тяжело и безжалостно. – А пергамента в Исландии нет. Зато есть жуткий мороз и цинга. Ты сдохнешь на третий день пути и только переведешь пресную воду. Хальвдан. Режь.
Короткий взмах широкого ножа. Булькающий хрип, густые брызги крови на серых камнях. Старик валится ничком. Толпа заходится в новом, истеричном визге, но пара предупредительных выстрелов из тяжелых арбалетов поверх голов мгновенно затыкает пасти.
Следующим из строя выталкивают широкоплечего мужика в прожженном, задубевшем от времени кожаном фартуке. Кузнец. Лицо залито кровью из глубоко рассеченной брови, но в глазах плещется не страх, а дикая, животная ярость. Мужик с рычанием вырывается из рук Торстейна и плюет густой красной слюной прямо на носок тяжелого сапога.
– Горите в пекле, северные псы! – ревет мастеровой, сжимая пудовые кулаки. – К закату сюда прискачет лорд со своей дружиной! Они пустят вам кишки на храмовых вратах!
Шаг навстречу. Никакого гнева или оскорбленной гордости, лишь холодный, препарирующий интерес. Широкая ладонь молниеносно, как стальные тиски, впивается в шею горластого ополченца, сдавливая гортань и играючи отрывая его от земли. Кузнец сипит, судорожно суча ногами и тщетно пытаясь разжать удушающий захват.
Свободная рука жестко перехватывает запястье пленника. Большой палец с силой проходится по чужой ладони, натыкаясь на твердые, как камень, мозоли от молота и застарелые шрамы от раскаленной окалины. Отличный инструмент. То, что нужно для верфи.
– Лордовы люди будут кормить ворон, – ровный шепот врывается прямо в ухо задыхающемуся здоровяку. – А пекло уже давно переполнено. Поэтому мы строим свое собственное. Там, на ледяных скалах, ты будешь ковать скобы и корабельные цепи, пока не сотрешься в пыль.
Разжатые пальцы швыряют хватающего ртом воздух кузнеца прямо в руки абордажников.
– В кандалы его. И беречь. Такие руки стоят дюжины золотых потиров.
Тяжелый разворот к оставшейся толпе. Мерный, зловещий звон железа перекрывает завывания ветра – команда деловито сковывает отобранных рабов тяжелыми цепями по пять человек в связке.
– Слушать всем! – голос набирает силу, раскатываясь по двору громовым эхом. – Ваши прошлые жизни сгнили в этой грязи. Забудьте свои имена, забудьте свои семьи и свои проклятые молитвы. Теперь вы – собственность Черного Флота.
Ледяной взгляд вбивает слова в каждую опущенную голову.
– Ваша ценность измеряется лишь в количестве сваренной смолы, перетасканного базальта и спиленного корабельного леса. Тот, кто будет усердно гнуть спину – получит пайку трески и место у костра. Тот, кто решит взбунтоваться или упадет от слабости – пойдет на корм крабам с камнем на шее. Уяснили?
Тяжелый сапог брезгливо перешагивает через труп переписчика. Ветер с океана доносит запах гари и крики чаек.
– Плакать будете в трюме. На борту Левиафана нет места для слез. Гоните этот скот на сходни! Пора убираться с Туманных берегов, пока нас не нагнали те, чьи шеи еще не свернуты.
Колонна невольников, надрывно звеня кандалами, тянется по скользкой гальке к спасительным черным бортам Левиафана. Холодный ветер наконец-то разрывает плотную пелену тумана, открывая пологие склоны холмов. Земля под сапогами начинает глухо, ритмично подрагивать. Этот звук не спутать ни с чем – тяжелый галоп. Запах торфа и крови мгновенно перекрывается едкой вонью конского пота и разогретого железа.
На гребне холма, сверкая в тусклом утреннем свете полированными кирасами, вырастает отряд тяжелой конницы. Закованный в сталь местный лорд, решивший поиграть в спасителя христианских душ, и три десятка его закованных в броню цепных псов. За ними, тяжело дыша, подтягиваются остатки уцелевшего ополчения.
– Стоять, языческая мразь! – надрывается аристократ из-под опущенного забрала, потрясая длинным полуторным мечом. Гортанный голос срывается от праведного гнева. – Именем короля и Господа, вы захлебнетесь в собственной крови за осквернение святынь! Бросайте оружие, и, быть может, вас повесят быстро!
Холодная, издевательская ухмылка трогает обветренные губы. Короли и боги – отличный повод сдохнуть, не дожив до седин.
– Сомкнуть щиты! – хриплый, лающий приказ бьет по ушам команды хлестче любого кнута. – Арбалетчики, болты в пазы! По железу не стрелять, бить по коням! Рабов на колени, кто дернется – резать глотки!
Исландцы и итальянцы, вышколенные жестокой дисциплиной верфей, мгновенно сбиваются в плотную фалангу. Дубовые щиты сшибаются краями, образуя монолитную стену из дерева и стали. Тяжелые арбалеты с сухим щелчком натягивают тетиву. Никто не бежит. Стая знает, что отступать некуда – позади только ледяной океан.
Лорд пришпоривает массивного боевого коня. Конница с оглушительным, сотрясающим землю ревом срывается в галоп, рассчитывая одним ударом растоптать жалкую кучку пеших оборванцев. Дистанция стремительно сокращается. Триста шагов. Двести. Сто.
– Залп!
Тяжелые арбалетные болты со свистом вспарывают морозный воздух. Никаких попыток пробить дорогие рыцарские кирасы. Граненые наконечники с мерзким чавканьем впиваются в незащищенные конские шеи и груди. Животные истошно, по-человечьи визжат, спотыкаются на полном скаку и кубарем летят в грязь, ломая ноги себе и сминая под броней собственных всадников. Строй конницы ломается, превращаясь в кровавую свалку.
Но лорд на огромном вороном жеребце прорывается сквозь хаос. Конь с размаху влетает в стену щитов. Доски трещат, двоих абордажников отбрасывает в прибой со смятыми грудными клетками. Рыцарь осаживает скакуна прямо в центре строя. Тяжелый полуторный клинок со свистом рассекает воздух, целясь в единственного человека без шлема и доспехов.
Уклоняться поздно. Да и незачем.
Холодная, отточенная сталь с тошнотворным хрустом пробивает ребра, прошивая грудную клетку насквозь. Острие со звоном выходит между лопаток. Боль вспыхивает ослепительной, белой сверхновой, прожигая нервы до самого позвоночника. Из пробитого легкого вместе с хрипом вырывается кровавый кашель. Горячая юшка щедро заливает волчью шкуру.
Лорд победно, утробно рычит, пытаясь выдернуть клинок для нового, добивающего удара.
Но оружие не поддается.
Широкие ладони намертво перехватывают окровавленное лезвие, не обращая внимания на разрезанную кожу пальцев. Раздробленные кости и разорванные мышцы груди прямо на глазах стягиваются, с мерзким, влажным чавканьем оплетая вражескую сталь. Тело превращается в живые ножны, намертво блокируя меч.
Рыцарь замирает. В прорезях его забрала вспыхивает абсолютный, парализующий ужас. Он отчаянно дергает рукоять обеими руками, но с таким же успехом мог бы пытаться вытащить клинок из монолитной скалы.
– Ты забыл помолиться перед боем, благородный ублюдок, – хриплый, булькающий кровью шепот сопровождается густым красным плевком прямо на полированный нагрудник.
Шаг вперед, насаживаясь на меч еще глубже. Расстояние сокращается вплотную. Руки в кожаных перчатках мертвой хваткой впиваются в вентиляционные щели забрала лорда. Пальцы сжимаются с чудовищной, выламывающей суставы силой. Звериный рывок на себя и резко в сторону.
Железный шлем жалобно скрежещет. Шейные позвонки аристократа лопаются с оглушительным, сухим треском, похожим на лопнувший якорный канат. Голова неестественно запрокидывается на спину. Бездыханное тело в дорогих доспехах кулем валится с седла прямо под копыта беснующегося коня.
Обеими руками взявшись за эфес, застрявший в груди клинок выдергивается с громким, мокрым хлюпаньем. Тяжелый кусок стали небрежно отбрасывается на гальку. Рваная сквозная дыра начинает стремительно зарастать, стягивая края раны. Через пару секунд от смертельного удара остается лишь дымящийся на морозе багровый рубец.
Взгляд осколков синего льда тяжело поднимается на уцелевших всадников и ополчение. Те, кто еще секунду назад жаждал праведной мести, теперь с первобытным ужасом смотрят на окровавленного мертвеца, только что голыми руками сломавшего шею их господину.
Никто не произносит ни слова. Оружие с лязгом сыплется на камни. Остатки воинства лорда разворачиваются и в панике, давя друг друга, бегут прочь по скользкой гальке, подальше от проклятого черного корабля и его демонической команды. Ополчение сломлено. Берег окончательно принадлежит Черному Флоту. Жатва завершена.
Тяжелые, свинцовые тучи окончательно рвутся, окатывая пропитанный кровью берег колючим, ледяным ливнем. Вода смывает с гальки багровые лужи, но не может смыть въевшийся в воздух терпкий запах вспоротых кишок и паленого мяса. Команда «Левиафана», тяжело дыша, молча провожает взглядами спины бегущих англичан.
Даже вышколенные жестокостью верфи абордажники сейчас косятся на фигуру своего вожака с первобытным, суеверным ужасом. Одно дело – шепотом травить у костра байки о бессмертии, и совсем другое – видеть своими глазами, как пробитая насквозь полуторным мечом грудь зарастает плотью за считанные мгновения, выплевывая чужую сталь.
– Чего застыли, псы? – скрежещущий рык перекрывает шум усиливающегося прибоя, мгновенно выводя пиратов из оцепенения. – Ждете, пока они вернутся с подмогой и требушетами? Грузите живой товар и серебро! Живо!
Палуба черного монстра содрогается от топота сотен ног. Рабов, скованных по пятеро толстыми, ржавыми цепями, грубо и деловито заталкивают на скрипящие сходни. Удары древками копий по сгорбленным спинам, скулеж, хруст выбитых зубов. Их загоняют в бездонное брюхо корабля, словно рабочий скот в загон.
В нижних трюмах царит кромешная тьма, густо замешанная на удушливой вони дегтя, немытых тел, мокрой шерсти и животного страха. Людей безжалостно трамбуют на голых, промерзших досках, приковывая кандалы к массивным железным кольцам, вбитым прямо в дубовые шпангоуты. Места оставляют ровно столько, чтобы сидеть, поджав колени. Никаких гамаков, никакой соломы или поблажек.
– Добро пожаловать в преисподнюю, святые отцы, – мрачно скалится Торстейн, с лязгом задвигая тяжелый засов на решетке люка. Визг, проклятия и молитвы пленников тут же тонут во мраке, становясь лишь глухим фоновым шумом для шагающего по палубе экипажа.
Наверху кипит слаженная работа. В просторную, лишенную любых украшений капитанскую каюту с непрерывным звоном сваливаются холщовые мешки. Золотые потиры, инкрустированные рубинами кресты, массивные серебряные оклады и россыпи старинных монет. Все это благочестивое богатство, веками копившееся в монастырских подвалах за счет крестьянского пота, теперь небрежно свалено в углу, как мешки с гнилой репой.
Квартирмейстер, отдуваясь, сбрасывает с плеча последнюю ношу. Гнилая ткань не выдерживает веса, рвется, и по просмоленным доскам со звоном раскатываются крупные сапфиры и изумруды, выдранные из алтаря.
– Добрый улов, шкипер, – Торстейн утирает грязный лоб рукавом, стараясь не смотреть на окровавленную дыру в волчьей шкуре капитана. – Металла хватит, чтобы скупить половину строевого леса в Норвегии. И сотня крепких рабов в придачу. Но… этот клинок. Я же видел, как он прошел насквозь. Дьявольщина…
– Меньше думай о дьяволах, Торстейн, и больше о цифрах, – обветренные губы кривятся в жесткой, хищной усмешке. Широкая ладонь подхватывает с пола тяжелый золотой кубок, оценивающе взвешивая его. – Мои шрамы – не твоя забота. Твоя забота – чтобы это мертвое золото как можно быстрее превратилось в каленые гвозди, кипящую смолу и новые кили. Мы выпотрошили одну церковь, но на юге их тысячи. И каждая набита жиром, который по праву принадлежит Черному Флоту.
Тяжелый сапог брезгливо поддевает откатившийся к двери сапфир, отправляя его в общую кучу.
– Поднимай якорь. И прикажи абордажникам щедро плеснуть масла на амбары и часовни. Пусть этот костер станет отличным маяком для тех идиотов, что рискнут пойти за нами следом.
Спустя четверть часа тяжелые канаты сброшены в воду. Черный исполин нехотя отрывается от разграбленных шотландских берегов. За кормой, прорывая серую пелену ледяного ливня, яростно и жадно полыхает аббатство, окрашивая низкие тучи в апокалиптичные, багровые тона. Очередной кусок старого, погрязшего в чужих налогах мира переварен и превращен в топливо для грядущей империи.
«Левиафан» тяжело кренится под ударом крепчающего штормового ветра. Гигантский черный парус со звоном натягивается на реях, пожирая порывы. Корабль ложится на обратный курс. Впереди – только ревущие свинцовые волны. Там, в царстве базальта и вечного холода, ненасытные кузни ждут свежее серебро, а недостроенные верфи – новую, еще не сломленную кровь. Жатва удалась, но для настоящей Либерталии это лишь капля в море.
