Текст книги "Для тебя бессмертный IV (СИ)"
Автор книги: Сим Симович
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 20 страниц)
Глава 2
Сапоги, стянутые с остывающего трупа храмового стражника, тяжело вминают промерзшую грязь. Под подошвами с сухим треском лопается тонкая корка льда. За спиной глухо, вразнобой топает по базальтовой крошке разношерстная свора – три сотни оборванцев, вооруженных заточенными кольями, ржавыми тесаками и просто тяжелыми камнями. Воздух полнится их сиплым дыханием, звериной злобой и застарелым страхом, который теперь выплескивается наружу жаждой чужой крови.
Впереди сквозь низкую пелену сизого тумана проступают очертания первого исландского поселения. Длинный дом местного ярла, выстроенный из почерневших бревен, напоминает выброшенного на берег кита. Вокруг жмутся постройки поменьше, обнесенные кривым, наспех сколоченным частоколом. Ветер доносит запахи навозного дыма, прелой соломы, кислого молока и сытого человеческого жилья. Резкий контраст с продуваемым насквозь жертвенником, где люди жрали мох и собственное безумие.
У ворот уже ждет встреча. Полтора десятка крепких северян в кожаных доспехах, с тяжелыми щитами из липы и дуба, ощетинились короткими копьями. Во главе дружины стоит сам ярл – тучный, но жилистый бородач, чьи плечи укрыты медвежьей шкурой, не чета драной волчьей. На широком поясе висит длинный меч в богатых ножнах. Глаза северянина щурятся от ледяного ветра, губы кривит презрительная усмешка.
Тяжелый шаг замирает в десяти шагах от строя. Три сотни фанатиков останавливаются следом, нестройно лязгая железом.
– Дальше ходу нет, оборванец! – голос ярла рокочет, как валуны, перекатываемые прибоем. Кулак в кожаной рукавице властно ложится на рукоять меча. – Ты привел к моему порогу стадо смердов и больных собак. Мои амбары не для нищих. Убирайтесь к своим камням, покуда мы не скормили ваши кишки воронам, как велит древний закон!
Холодный взгляд осколков льда равнодушно скользит по вооруженной шеренге. Кожаные куртки, железные наконечники копий, добротные топоры за поясами, цепи на шее вождя. Столько полезного металла пропадает зря.
– Закон сгорел, – хриплый, царапающий горло голос легко перекрывает завывания ветра. – Законы кончились там, на юге, где сейчас пепел засыпает мертвые города. Мне не нужны твои амбары, хёвдинг. Мне нужна твоя сталь, твои наковальни и твои люди. Вы отдадите всё железо до последнего ржавого гвоздя и пойдете рубить лес.
Ярл запрокидывает голову и раскатисто хохочет. Дружинники вторят предводителю грубым, лающим смехом, стуча древками копий о деревянные щиты.
– Безумец! – северянин сплевывает бурую от жевательного табака слюну прямо под ноги. – Ты сдохнешь здесь, а бабы будут вышивать паруса из твоей драной шкуры!
Короткий рывок вперед стирает пространство между шеренгами. Никаких прелюдий, никаких боевых кличей. Смех ярла обрывается. Северянин рефлекторно вскидывает окованный железом щит, готовясь принять удар неведомого оружия.
Но оружия нет. Широкие ладони с размаху, намертво впиваются в деревянный край чужого щита. Пальцы сжимаются так, что трещат волокна древесины. Звериный, выламывающий суставы рывок на себя и вниз. Ярл, не ожидавший такой нечеловеческой дури, теряет равновесие и валится вперед, увлекаемый весом собственного защитного снаряжения.
Резкий шаг навстречу падающему телу. Вывернутый из рук противника щит превращается в тяжеленный таран. Стальной умбон – массивная бляха в самом центре – с тошнотворным, влажным хрустом впечатывается прямо в лицо северянина. Хрящи носа разлетаются в крошку, ломаются скулы, зубы крошатся в кровавое крошево. Ярл даже не успевает вскрикнуть. Тяжелое тело безвольно рушится в ледяную грязь.
Строй дружинников цепенеет на долю секунды. Этого хватает, чтобы тяжелый сапог брезгливо отшвырнул залитый кровью щит в сторону.
– За хёвдинга! – истошный вопль ближайшего стражника разрывает тишину.
Широкое листовидное лезвие копья делает стремительный выпад. Увернуться невозможно. Холодная сталь с мерзким чавканьем вспарывает волчью шкуру, пробивает грудную клетку прямо под ключицей и выходит между лопаток, раздробив кость.
Удар вышибает дух. Легкие мгновенно наполняются горячей, пузырящейся кровью. Губы расползаются в жутком, багровом оскале. Боль вспыхивает сверхновой, прожигая нервы до самого затылка, но тело не делает ни шагу назад.
Стражник бледнеет, пытаясь выдернуть копье, но широкие ладони намертво перехватывают окровавленное древко прямо у собственной пробитой груди. Медленный, неотвратимый рывок вперед, насаживая себя еще глубже на лезвие, заставляет северянина с ужасом выпустить оружие.
Левая рука перехватывает копье за спиной, правая тянет спереди. Короткое, резкое усилие – и кусок дерева со стальным наконечником с тошным звуком покидает тело. Кровь хлещет на снег густой черной струей. Копье летит в грязь.
А затем наступает тишина, в которой слышен лишь треск разрываемой и сшиваемой заново плоти. Раздробленные кости встают на место, мышечные волокна сплетаются на глазах у онемевших от первобытного ужаса северян. Рана затягивается, превращаясь в багровый рубец, дымящийся на морозе. Сплюнув на землю сгусток собственной крови, ледяной взгляд обводит замершую дружину.
Оружие с лязгом начинает выпадать из ослабевших рук. Суровые воины падают на колени прямо в стылую жижу, пряча глаза от восставшего из мертвых чудовища.
– Выбор простой, – тяжелый голос бьет по барабанным перепонкам, как кузнечный молот. – Либо вы прямо сейчас бросаете в телеги всё железо, что есть в этом свинарнике, и идете к наковальням сковывать скобы для кораблей. Либо к вечеру ваши кишки будут украшать этот жалкий частокол, а ваши бабы будут таскать камни для моих верфей. Кто хочет поспорить с законом – поднимите копья.
Копья остались лежать в грязи. Ультиматум принят единогласно.
Ступени длинного дома скрипят под тяжестью сапог. Широкая спина разворачивается к замерзшей площади, где теперь сбились в одну серую, дрожащую массу и поверженные северяне, и пришедшие с побережья фанатики. Ледяной ветер безжалостно треплет драную волчью шкуру, но мороз давно перестал иметь значение. В ноздри бьет густой запах пролитой крови мертвого ярла, смешанный с вонью мокрых шерстяных рубах, навоза и животного страха.
Взгляд двух осколков синего льда медленно, как лезвие палача, проходится по лицам. Исландцы, еще утром считавшие себя свободными людьми, жмутся к земле, не смея поднять глаз на окровавленную, но уже затянувшуюся грудную клетку нового хозяина. Сектанты же пялятся с лихорадочным, голодным обожанием.
– Посмотрите на себя, – голос звучит хрипло, но разносится над площадью так отчетливо, словно бьет набатом в каждый череп. – Вы ковыряете промерзшую землю, чтобы вырастить чахлую репу. Вы жрете древесную кору в голодные зимы и молитесь своим идолам, чтобы они не забрали ваших выродков до весны. Вы – скот, покорно ждущий забоя в этом ледяном хлеву.
Короткая пауза. Тишина нарушается лишь свистом ветра да стуком зубов.
– А там, на юге, мир захлебывается собственным жиром и драконьим пламенем. Там короли жрут на золоте, пока огонь плавит их замки в стекло. Там Папы и кардиналы кутаются в шелка, вырезая друг друга за право правильнее произносить мое имя.
Плевок темной слюной прямо на промерзшие доски крыльца.
– Мне не нужны ваши молитвы. Мне не нужны ваши гимны. И мне плевать, каким богам вы резали баранов вчера. Я даю вам новую веру. Веру в черное дерево, кипящую смолу, парусину и сталь.
Тяжелый шаг к самому краю помоста. Нависая над толпой, словно гранитный утес.
– Мы построим флот. Корабли, каких еще не видели эти проклятые воды. И мы пойдем на юг. Туда, где море не замерзает, а трюмы торговых галиотов ломятся от серебра, пряностей и вина. Мы выпотрошим этот агонизирующий мир, как жирную свинью!
В толпе кто-то судорожно сглатывает. Глаза нескольких северян, еще недавно полных отчаяния, вдруг вспыхивают жадным, первобытным огнем. Золото. Теплые моря. Добыча. Понятный каждому викингу язык, не требующий долгих переводов и теологических диспутов.
– Тот, кто возьмет в руки плотницкий топор сегодня, завтра получит свою долю добычи и кусок новой империи на краю света. Равную долю. Каждый, кто переживет спуск кораблей на воду, будет пить из золотых кубков. Но до этого дня… – голос падает до угрожающего, рычащего шепота, заставляя толпу еще сильнее вжаться в грязь. – Вы будете работать так, как никогда в жизни. Вы будете жрать опилки, спать в грязи и ссать кровью. Кто сломается – пойдет на дно залива с камнем на шее. Кто украдет гвоздь – лишится рук.
Широкая ладонь выхватывает из-за пояса ржавый нож. Короткий взмах – и лезвие неглубоко вспарывает собственную ладонь. Горячая, темная кровь тяжело капает на истоптанный снег. Запах железа смешивается с соленым дыханием океана.
– Это моя клятва. Вы не получите царства небесного. Но вы получите весь этот мир, если не сдохнете по пути. Торстейн!
Первый помощник тут же вырастает из толпы, вытягиваясь в струну, забыв про холод и усталость.
– Поднимай это стадо. Забирайте из длинного дома всю жратву, выгоняйте баб и детей. Вывозите кузни, собирайте все топоры, гвозди, скобы и цепи. К утру здесь не должно остаться ни одного куска железа, а на берегу обязаны дымить наковальни. За работу, ублюдки! Время пошло.
Вязкая прибрежная жижа, щедро сдобренная пеплом, снегом и конским навозом, мерзко чавкает под подошвами сапог. Ветер с океана с остервенением швыряет в лицо колючую ледяную пыль. На черном базальтовом пляже, куда согнали исландцев и сектантов, кипит первобытный хаос. Сотни грязных, истощенных людей мечутся среди выгруженных телег и наваленного плавника.
У наспех сложенных из дикого камня очагов, где над чугунными котлами поднимается густой пар, вспыхивает возня. Резкий, бьющий по рецепторам запах вареной трески, старой капусты и прелого дерева мешается с вонью пота. Пятеро здоровенных бородачей – из бывшей дружины убитого ярла – грубо, с глухим рыком отшвыривают от котлов тощего, трясущегося старика и пару закутанных в драное сукно женщин. Женщины падают прямо в обледенелую грязь, расплескивая драгоценную похлебку из деревянных плошек.
– Сгинь, падаль! – рявкает самый плечистый из северян, занося тяжелый кулак над скулящим стариком. – Сперва жрут воины, а после – бабы и калеки! Таков обычай!
Дистанция сокращается в несколько широких, абсолютно бесшумных шагов. Никаких окриков или предупреждений. Тяжелая, закоревшая в чужой крови ладонь железной хваткой опускается прямо на загривок горластого северянина. Пальцы до боли впиваются в плотную кожу куртки и узлы мышц под ней. Короткий, звериный рывок на себя и вниз.
Лицо воина с тошнотворным, влажным хрустом встречается с раскаленным краем чугунного котла. Горячая рыбная похлебка с шипением плещется на камни, смешиваясь с выбитыми зубами, ошметками обожженной кожи и густой юшкой из разбитого носа. Вопль боли тонет в бульканье кипятка. Тело мешком оседает на землю, судорожно зажимая руками ошпаренную, кровоточащую морду.
Остальные четверо инстинктивно хватаются за топоры и ножи, но замирают на месте, словно налетев на невидимую стену. Два осколка ледяных глаз буравят их насквозь, вымораживая остатки спеси. Трофейный клинок уже скользнул в ладонь, поигрывая тусклым бликом ржавой стали на фоне серого неба.
– Воины? – хриплый, лающий смех скрежетом проходится по барабанным перепонкам всей очереди у котлов. – Кого вы собрались рубить своими железяками? Волны? Базальт? Ветер? Мне здесь не нужны воины. Мне нужны плотники.
Острие ножа медленно, хищно обводит сжавшуюся от страха толпу.
– Слушать внимательно, – ледяной тон режет не хуже стали. – И запомнить раз и навсегда. Старые обычаи издохли. Здесь нет ярлов и смердов. Нет мужчин и женщин. Нет сильных и немощных. Есть только полезные. И кусок рыбы получит лишь тот, кто принес пользу верфи.
Жесткий кивок в сторону барахтающихся в грязи женщин и старика.
– Безногий может сучить канаты. Слепой может крутить жернова. Бабы будут варить смолу, тесать колышки и шить паруса наравне с мужиками. Старики будут стругать доски. Сопляки – таскать скобы и гвозди. Тот, кто дышит – обязан работать. Если у тебя есть две руки, ты берешь пилу. Если осталась одна – берешь молот.
Ботинок брезгливо пинает скулящего на земле ошпаренного северянина в бок, заставляя того свернуться клубком.
– Кто решит, что у него есть особые права или между ног болтается лишняя гордость – пойдет на дно залива с привязанным к шее валуном. Жратва выдается за вбитые гвозди и обтесанные бревна, а не за былые заслуги. В очередь, мрази. И чтобы я больше не слышал про ваши обычаи.
Нож с сухим щелчком возвращается за пояс. Очередь у котлов мгновенно перестраивается. Бородатые северяне, пряча глаза, молча отступают назад, пропуская вперед поднимающихся из грязи женщин и трясущегося старика. Тотальная, безжалостная уравниловка перед лицом корабельной повинности вступила в свои права. На стройке Черного Флота все равны – одинаково бесправны, одинаково грязны и одинаково полезны. Пора раздувать кузнечные меха.
Ледяной ветер сдает позиции перед ревущим жаром. На черном базальтовом берегу стремительно разрастается филиал преисподней. Десятки наспех сложенных из дикого камня и глины печей жадно жрут уголь и сухой плавник. Воздух дрожит, плотный, тяжелый, пропитанный едким запахом раскаленного шлака, угольной пыли, жженого волоса и кислого пота. Монотонный, оглушающий перезвон кузнечных молотов глушит даже рев океанского прибоя.
К импровизированной кузне тянется бесконечная вереница телег и деревянных волокуш, которые тянут истощенные, оборванные люди, заменившие собой тягловый скот. Идет масштабная конфискация. Со всего острова, из самых дальних хуторов и разоренных землянок сюда свозится всё, что способно звенеть и плавиться. В общие кучи с грохотом валятся ржавые лемеха плугов, погнутые дверные петли, котлы, вилы и гвозди, выдранные из старых срубов с мясом.
Широкая ладонь выхватывает из проезжающей мимо телеги массивный меч. Клинок усеян щербинами, деревянная рукоять намертво пропитана застарелым потом и кровью поколений воинов. Настоящая реликвия какого-нибудь гордого северного рода. Тяжелый металл привычно ложится в руку, проверяя баланс. Короткий замах – и древняя сталь с тупым лязгом летит в гору металлолома у главного горна.
Старший кузнец, здоровенный рыжий исландец с лицом, обезображенным шрамами от ожогов, замирает с поднятыми клещами. В его красных от жара глазах мелькает суеверный ужас при виде того, как фамильное оружие отправляется в переплавку наравне с дырявыми ночными горшками.
– Это же клинок конунга Харальда… – хрипит мастер, судорожно утирая лоб грязным кожаным фартуком. – Ему три сотни зим. В этой стали живет дух былых побед и кровь великих врагов. Негоже пускать его на гвозди.
– Дух побед не удержит грот-мачту в шторм, – ровный, лишенный любых сантиментов голос режет гул пламени не хуже клинка. – Бросай в тигель. Мне нужны цепи и толстые скобы, а не ваши заплесневелые сказки.
Следом за наследием викингов в раскаленную пасть печи отправляется имущество культа. Торстейн, надрывно хрипя под тяжестью мешка, вываливает прямо на почерневший от копоти камень сокровища мертвой веры. Золотые распятия, тяжелые серебряные кубки, инкрустированные мутным жемчугом кадила и массивные оклады священных писаний со звоном рассыпаются под ногами. То, ради чего на юге прямо сейчас десятками тысяч вырезают целые города, здесь превращается в банальный расходный материал.
Тяжелый сапог брезгливо поддевает носком массивный золотой крест. Фигура мученика на нем искусно вылита из чистейшего золота, глаза инкрустированы крошечными сапфирами. Произведение искусства, стоившее жизней сотням рудокопов. Короткий пинок – и святыня летит прямо в кипящий расплав. Золото плавится быстро, оседая тяжелыми, густыми каплями на дне чугунного тигля, теряя свою святость и превращаясь в безымянный капитал.
– Золото и серебро лить в мерные слитки. Железо ковать в корабельные гвозди, заклепки и полосы для обшивки, – жесткий приказ заставляет кузнеца вздрогнуть и крепче перехватить клещи. – Не жалеть меха. Пока луна не встанет над скалами, у этих очагов должна вырасти гора скоб. Кто уснет у наковальни – проснется в огне.
Кузнец торопливо кивает, отправляя в горн очередную порцию дедовской гордости. Огромные кожаные меха со стоном втягивают морозный воздух и с ревом выплевывают его в угли. Пламя с новой силой взмывает вверх, озаряя багровыми отблесками искаженные усталостью и жаром лица рабочих. Старый мир с шипением и треском переплавляется в детали нового, чудовищного механизма. Будущий пиратский флот медленно обрастает железными зубами.
Тяжелые дубовые створки с глухим скрипом поддаются под напором плеча. Внутри длинного дома полумрак, густо замешанный на едком дыме очага, запахе мокрой шерсти и кислого пота. На скамьях вдоль стен замерли десятки суровых воинов. Пальцы до белизны костяшек стискивают топорища и рукояти мечей. На возвышении в центре зала, за грубо сколоченным столом, восседает пятерка старейшин – коалиция дальних ярлов, собравшаяся на тинг, чтобы решить судьбу разрастающейся на побережье черной опухоли.
Шаг вперед. Двери с лязгом захлопываются за спиной, отрезая путь к отступлению. Взгляд осколков синего льда неторопливо, почти лениво ощупывает хмурые, изрезанные морщинами лица вождей. Резать их сейчас – непозволительная роскошь. Мертвецы не валят лес и не таскают бревна. Для этой битвы потребуется куда более тонкое и ядовитое оружие.
Медленный подход к столу. Деревянная скамья жалобно скрипит под тяжестью опустившегося тела. Широкая ладонь без спроса тянется к пузатому кувшину, бесцеремонно перехватывает рог у ближайшего ярла и щедро льет до краев мутный, воняющий дрожжами эль. Короткий глоток. Кислятина обжигает горло, заставляя презрительно скривить губы. Рог с тяжелым стуком опускается на доски.
– Вы собрали людей, чтобы сбросить меня в море, – ровный, лишенный эмоций голос легко прорезает напряженную тишину зала. – Глупая затея. Половина ваших хирдманов ляжет в землю, прежде чем до вас дойдет, что железо меня не берет. А те, кто выживет, сдохнут зимой от голода, потому что некому будет чинить сети.
Седой вождь с глубоким шрамом через всю щеку с глухим рычанием подается вперед, упираясь пудовыми кулаками в стол.
– Ты явился на наш тинг, чужак, чтобы грозить? – голос старика дрожит от еле сдерживаемой ярости. – Твои псы жгут наши лодки и уводят людей в рабство! Мои секиры быстрее твоих речей!
– Мои речи – это единственное, что отделяет ваши жалкие жизни от пепла, – холодный, давящий тон гасит вспышку гнева, как ушат ледяной воды. Взгляд буравит переносицу старика, заставляя того моргнуть первым. – На юге мир сгорает дотла. Драконье пламя обращает в стекло замки Империи. Вы думаете, холодный океан вас спасет? Когда Франция дожует остатки материка, легионы франков придут сюда за пушечным мясом. И секиры северян против арбалетных болтов будут стоить не больше гнилой щепки.
В зале становится еще тише. Только сухо трещат поленья в очаге. Первобытный страх перед неумолимо надвигающимся апокалипсисом – лучший союзник любой дипломатии.
– У вас есть корабельный лес и люди, умеющие держать руль, – хриплый шепот пробирается в самые уши северян, пуская ядовитые корни в жадных умах. – У меня есть цель. Мы строим Черный Флот. Отдайте древесину и отправьте лучших людей на верфи добровольно. Взамен вы получите власть, о которой не смели просить своих идолов.
Широкий жест рукой в сторону двери, за которой ревет океан.
– Когда корабли выйдут в море, ваши сыновья будут стоять на капитанских мостиках. Ваша казна будет ломиться от золота Балтики и шелков разоренной Италии. Вы станете хозяевами новых торговых путей. Выбор прост: либо гнить здесь, сжимая в руках ржавые железки в ожидании конца света, либо встать под черные знамена и забрать себе весь мир.
Остатки эля из рога небрежным жестом выплескиваются прямо на угли очага. Пламя с яростным шипением взмывает вверх, озаряя багровыми отблесками глубоко задумавшиеся лица. Яд правильных слов сделал свое дело. Жадность и страх перевесили уязвленную гордость.
Спустя несколько долгих, тяжелых мгновений седой вождь медленно разжимает кулаки. Тяжелый вздох, полный обреченности и затаенной надежды, вырывается из груди старого викинга. Мозолистая рука тянется к поясу, отстегивает тяжелую боевую секиру и с глухим стуком кладет ее на стол рукоятью вперед. Остальные ярлы, мрачно переглянувшись, покорно повторяют жест. Коалиция рассыпалась в прах, не успев нанести ни одного удара. Исландия взята без единого вспоротого живота.
Тяжелый спуск с обледенелых холмов выводит прямо к черному базальтовому побережью. Берег встречает оглушающей какофонией. Еще вчера пустынная полоса вулканического камня сегодня превратилась в единый, содрогающийся от натуги первобытный механизм. В морозном воздухе, разорванном хриплыми криками десятков новоиспеченных надсмотрщиков, густо висит едкий смрад кипящей смолы, свежей сосновой стружки и жгучего лошадиного пота.
Разношерстная, готовая еще утром перегрызть друг другу глотки толпа теперь слилась в безликую, послушную массу рвущихся мышечных волокон. Итальянские фанатики, сбросившие остатки рваных сутан, по пояс в ледяной воде тянут толстые пеньковые канаты бок о бок с угрюмыми северными рыбаками. Рядом барахтаются в грязи беглые каторжники с клеймеными лицами, налегая сбитыми в кровь плечами на неподъемные деревянные катки. Женщины, замотанные в мокрое сукно, вместе с калеками бесперебойно таскают от раскаленных горнов тяжелые корзины, полные еще обжигающих кованых гвоздей и массивных железных скоб. Тотальное, безжалостное равенство, выкованное страхом и звериной жаждой выжить.
В самом центре этого рукотворного ада, прямо на стыке промерзшей земли и свинцового океана, закладывается стапель. Сотни пар изодранных рук под монотонный, задающий рваный ритм бой деревянного барабана втаскивают на каменные опоры циклопический киль первого флагмана. Исполинский остов из мореного темного дерева медленно, с утробным скрипом возвышается над пляжем на фоне затянутого грязно-серым пеплом исландского неба. Загнутые кверху, хищные шпангоуты тянутся к низким тучам, до одури напоминая обглоданные ребра выброшенного на берег морского чудовища.
Сапоги тяжело ступают прямо в перемешанную с угольной пылью прибрежную пену. Ледяная вода жадно впивается в лодыжки, прошивая плоть вымораживающим холодом, но это лишь бодрит, разгоняя застоявшуюся кровь. Широкая ладонь медленно ложится на влажную, грубо оструганную древесину главного шпангоута, ощущая под загрубевшей кожей мертвую мощь корабельного леса. Громадный скелет Левиафана отбрасывает длинную, черную тень на копошащихся внизу людей. Губы расползаются в жесткой, лишенной малейшего намека на тепло ухмылке. Старый мир на юге может догорать сколько угодно. Будущая пиратская империя только что обрела свой первый, нерушимый хребет.
