Текст книги "Лаосский Гамбит (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 20 страниц)

Глава 24

Тропическая ночь обрушилась на стоянку резко, словно кто-то выключил рубильник. В центре каменной подковы весело трещал костер, подпитываемый сухим бамбуком. Вокруг огня сидели недавние враги, а теперь – братья по оружию.

Прапорщик Пилюля все-таки добился своего. Семеро партизан были безжалостно отмыты с хозяйственным мылом, залиты трофейным йодом и переодеты в сухие американские футболки оливкового цвета. Теперь азиатские бойцы выглядели не как лесные бродяги, а как нормальный, хоть и сильно отощавший отряд.

Кхам и его люди с благоговением уплетали консервированную фасоль с мясом из пайков ЦРУ. Ели жадно, выскребая жестяные банки до блеска, но при этом старались не терять лица под взглядами русских великанов.

– Жрите, дистрофики, массу набирайте, – ворчал санинструктор, подкидывая веток в огонь. – А то вас ветром сдует при отдаче. Но меру знайте! Желудки ссохлись, если кишки завернет – лечить не буду! Сразу ведерную клизму вкачу, чтоб жизнь медом не казалась.

Вьетнамский капитан Нгуен сидел рядом с командиром лаосцев и вполголоса переводил медицинские угрозы. Судя по тому, как партизаны уважительно и с опаской косились на прапорщика, клизма в их понимании была чем-то вроде напалма, только хуже.

Из темноты, со стороны ручья, торжественно вынырнули Иван Михайлович и Ян Генрихович. Псковский богатырь бережно, двумя руками, нес пузатую американскую флягу, словно это была не алюминиевая посудина, а граалева чаша.

– Ну что, славяне и примкнувшие к нам союзники! – бодро гаркнул обрусевший немец. – Гегель говорил, что истина рождается в процессе. Так вот, наш процесс брожения завершился полной победой! Пролетарский нектар готов к бою.

Старший лейтенант Хмельницкий отложил чистку трофейного карабина и усмехнулся. Командир жестом пригласил пулеметчика в центр круга.

– Давай, Ваня. Разливай мировую. Посмотрим, из чего эти парни сделаны.

Скобарь степенно опустился на колено. Рядом с флягой уже выстроились разномастные металлические кружки. Десантник отвинтил крышку.

В тяжелый, влажный воздух джунглей мгновенно ворвался густой, сшибающий с ног дух высокооктанового спирта и перезревших тропических фруктов. Кхам удивленно повел носом, принюхиваясь к незнакомому запаху.

Иван Михайлович плеснул в каждую тару буквально по два пальца прозрачной как слеза жидкости. Первую кружку здоровяк с коротким поклоном протянул командиру Патет Лао, вторую взял Семен, третью – Нгуен. Остальные разобрали бойцы группы.

Хмельницкий поднялся на ноги. Пламя костра выхватило его суровое, покрытое свежими царапинами лицо.

– Нгуен, переводи точно, – ровным, тяжелым голосом приказал инструктор. – Мы пришли издалека. У нас там снег и березы. Но враг у нас один. Янки жгут ваши деревни и травят ваш лес.

Вьетнамец быстро, с искренним чувством заговорил по-русски, тут же переводя сказанное на местный диалект. Глаза лаосцев загорелись мрачным, понимающим огнем.

– Пьем за общую землю, – рязанец поднял кружку. – За пролитую кровь. И за то, чтобы мы устроили амерам жаркую жизнь. За победу.

– За победа! – с сильным акцентом, но горячо повторил капитан.

Семен выдохнул, запрокинул голову и влил в себя обжигающую эссенцию. Горло резануло огнем, по пищеводу прокатился раскаленный ком, ударив в голову приятным, тяжелым теплом. Офицер даже не поморщился, привычно занюхав рукавом тельняшки.

Кхам, глядя на северного гостя, тоже решительно опрокинул кружку.

Глаза лаосца мгновенно полезли на лоб. Партизан поперхнулся, лицо пошло красными пятнами. Он судорожно схватился за горло, из глаз брызнули слезы, а изо рта вырвался хриплый, сдавленный свист. Казалось, из ушей худенького азиата сейчас повалит пар.

Скобарь сочувственно хлопнул союзника по спине пудовой ладонью, отчего тот едва не нырнул носом в костер.

– Ты не боись, браток, – басовито успокоил лаосца исполин. – Это ж чистая слеза! Градусов семьдесят, как с куста. Сперва горло дерет, зато потом дури столько – горы свернуть можно.

Кхам наконец смог сделать вдох. Командир дозора замотал головой, вытирая слезы, а затем вдруг широко, искренне оскалился, обнажив неровные зубы. Он восхищенно цокнул языком, ударил себя кулаком в грудь и поднял большой палец вверх.

– Он говорить… это вода огненный дракон, – перевел Нгуен, сам с трудом переводя дух после дегустации. – Очень сильный вода. Русский солдат делать магия.

– Это еще цветочки, – подал голос Арнольд Арчибальдович, аккуратно протирая пустую кружку краем чистого платка. Сапер сидел с прямой спиной, наслаждаясь теплом. – Магия начнется завтра, когда я покажу вам, как работает пластид. Вот там будут такие драконы, что янки зубы выплюнут вместе с ботинками.

Напряжение, висевшее между двумя группами, окончательно лопнуло. Спирт из артиллерийской гильзы оказался лучшим дипломатом.

Лаосцы расслабились, начали переговариваться между собой, смеяться, показывая на пустую тару и изображая в лицах свое удивление крепостью напитка. Десантура тоже оттаяла. Бойцы расселись поудобнее, пустив по кругу пачку трофейного «Мальборо».

Кабыздох, получив сигарету, подсел поближе к пулеметчику лаосцев. Штурмовик угостил щуплого парня куревом и принялся на пальцах объяснять преимущества крупного калибра.

– Понимаешь, камрад, – вещал гигант, выпуская сизый дым. – Твой Дегтярев – машина надежная, спору нет. Безотказная, как кувалда. Но броню не возьмет. Тут гранатомет нужен! РПГ! Энгельс писал, что насилие – это повивальная бабка истории. А РПГ-7 – самый лучший акушер в этом деле! Дверь с петель вместе с экипажем выносит!

Лаосец не понимал ни слова, но завороженно слушал густой бас обрусевшего немца, затягиваясь крепким американским табаком и радостно кивая каждому взмаху здоровенных ручищ.

Даже суровый Нестор Шульга позволил себе легкую усмешку. Снайпер сидел чуть поодаль, в тени, положив винтовку на колени. Крестоносец не пил, лишь грел руки о кружку с травяным отваром, который ему заботливо всучил Пилюля.

Хмельницкий закурил, пуская дым в ночное небо. Командир смотрел, как его парни находят общий язык с жителями совершенно другого мира. Языковой барьер рухнул перед простой солдатской солидарностью. У них не было общих слов, но была общая грязь под ногтями, общие мозоли от оружия и общий враг.

Кхам, немного захмелевший от «воды дракона», подсел ближе к старшему лейтенанту. Партизан закатал рукав новой футболки, демонстрируя длинный, уродливый шрам от предплечья до локтя. Затем он показал на небо, сымитировал звук вертолетных лопастей и длинную пулеметную очередь.

Семен понимающе кивнул. Инструктор задрал тельняшку на боку, обнажив гладкий, застарелый след от пули, полученный еще в тех, прошлых горячих точках.

– Было дело, брат. Зацепило, – просто ответил русский офицер, глядя в костер. – Но мы живы. А значит, мертвыми будут они.

Нгуен перевел. Кхам серьезно кивнул и протянул рязанцу узкую, мозолистую ладонь. Командир диверсантов ответил крепким, жестким мужским рукопожатием.

Дипломатия самогонного аппарата сработала как швейцарские часы. Завтра этих парней ждали адские тренировки, марш-броски и жесточайшая муштра. Но сегодня, у костра в лаосской глуши, родилось нечто большее, чем тактический союз. Появилась настоящая стая, готовая перегрызть глотку любой элите, которую ЦРУ рискнет отправить по их следу.

Утро в лаосских джунглях началось не с пения экзотических птиц, а с хриплого, полного искренней солдатской боли стона Ивана Михайловича Скобаря.

– Твою ж дивизию… Это не оружие, это позор мирового пролетариата, – сокрушался пулеметчик, сидя на ящике из-под патронов. Богатырь держал двумя пальцами, словно дохлую крысу, затвор от французского пистолета-пулемета МАТ-49, изъятого у лаосцев. Металл покрывал густой, въевшийся слой рыжей ржи. – Они им гвозди, что ли, забивали? Или в болоте вместо якоря держали?

Семеро бойцов Патет Лао выстроились в шеренгу на утоптанной площадке перед пещерой. Вчерашний хмель от «огненного дракона» уже выветрился, уступив место суровой реальности. Партизаны стояли неровно, переминались с ноги на ногу и затравленно косились на огромных белых солдат.

Старший лейтенант Хмельницкий вышел из-под скального козырька, на ходу застегивая разгрузку. Командир окинул строй цепким, холодным взглядом профессионального инструктора, привыкшего оценивать человеческий материал.

Материал, прямо скажем, оставлял желать лучшего.

Щуплые, невысокие, с впалыми грудными клетками. Выданные Пилюлей американские футболки висели на них как на вешалках. Дисциплина отсутствовала как класс: один чесал ногу об ногу, второй ковырял в носу, третий зевал, не прикрывая рта. Только Кхам, командир дозора, старался держать спину прямо, подражая выправке русских.

– Ну, союзник, давай посмотрим, что умеют твои орлы, – рязанец кивнул капитану Нгуену, стоявшему рядом. – Скажи Кхаму, пусть покажут базовую тактику. Вот опушка. Представьте, что оттуда, из-за ручья, по вам открыл огонь патруль янки. Ваши действия?

Вьетнамец гортанно рявкнул, переводя приказ.

Кхам махнул рукой своим людям, что-то прокричав. Лаосцы встрепенулись. Они бросились врассыпную, но сделали это настолько бестолково, что Хмельницкий только глухо застонал сквозь зубы.

Трое партизан рыбкой нырнули за один и тот же поваленный ствол красного дерева, сбившись в плотную кучу. Еще двое залегли прямо на открытой местности, спрятав головы за крошечными камнями, но выставив спины под воображаемый обстрел. А пулеметчик с Дегтяревым и вовсе сел на корточки у дерева, задрав ствол в небо.

– Матерь божья… – Кабыздох, наблюдавший за этой картиной, в шоке почесал затылок, сдвинув бандану. – Энтузиазма море, командир! Чистый, незамутненный пролетарский порыв! Но тактики – ноль. Они ж кучкуются, как слепые котята у миски с молоком.

– Одной мины-лягушки или удачно брошенной гранаты М67 хватит, чтобы накрыть весь этот славный коллектив разом, – бархатно констатировал Арнольд Арчибальдович, скрестив руки на груди. Сапер с профессиональной грустью смотрел на сбившуюся за бревном троицу. – Джентльмены совершенно не ценят личное пространство. И не понимают концепции разлета осколков.

Нестор Шульга, чистивший свою СВД неподалеку, тихо добавил, не отрываясь от ветоши:

– Сектора обстрела не перекрыты. Правый фланг голый. Пока они так лежат, янки зайдут сбоку и вырежут их ножами, как овец на заклании.

Хмельницкий достал зажигалку «Zippo», щелкнул крышкой, высекая искру, и глубоко затянулся сигаретой. Рязанец смотрел на лаосцев без злобы, но с жестким прагматизмом.

Эти парни выживали в джунглях месяцами. Они умели ставить коварные ловушки, могли питаться кореньями и спать в грязи. У них было огромное, горячее сердце, полное ненависти к американцам. Но в открытом бою с профессиональными наемниками ЦРУ или рейнджерами они были просто пушечным мясом. Обычные крестьяне, взявшие в руки ржавые стволы.

– Отбой учебной тревоги! – скомандовал офицер.

Нгуен перевел. Партизаны, тяжело дыша и отряхиваясь от земли, нехотя поднялись и снова сбились в кривую шеренгу. Кхам смотрел на Семена с ожиданием, словно ученик на строгого учителя. Он прекрасно понимал, что экзамен они провалили с треском.

– Значит так, славяне, – Хмельницкий повернулся к своим бойцам. – Диспозиция ясна. Если мы возьмем их с собой на боевые прямо сейчас, они погибнут в первые же десять минут. А нам нужны не трупы, нам нужна боеспособная пехота. Мы не сможем вечно вшестером рвать коммуникации янки. Рано или поздно нас зажмут. Эти семеро должны стать костяком нашей новой армии. Сержантами, которые потом поведут в бой других.

– Предлагаешь устроить им курс молодого бойца, шеф? – деловито уточнил Скобарь, собирая затвор французского автомата, который после чистки и смазки наконец-то начал щелкать с приятным металлическим звуком.

– Именно, Ваня. Жесткий, кровавый и беспощадный советский КМБ. Забудьте про женевские конвенции. Будем ломать крестьянскую дурь и лепить из них солдат, – командир затушил сигарету о каблук. – Распределяем роли. Петрович!

– Я! – санинструктор выглянул из-под своего навеса, где как раз бинтовал ногу Зимину.

– На тебе физика и выносливость. Чтобы через неделю эти дистрофики бегали по джунглям с мешками камней за спиной и не задыхались. Гоняй их до седьмого пота. Если кто упадет – поднимай своими фирменными методами. Разрешаю угрожать клистиром через переводчика.

– Сделаем, товарищ старший лейтенант! – плотоядно ухмыльнулся Пилюля, потирая руки. – Я из них всю тропическую лень выбью. Будут летать быстрее американских истребителей!

– Скобарь, – продолжил раздачу задач рязанец. – На тебе огневая подготовка. Научи их стрелять не в белый свет как в копеечку, а прицельно. Объясни, что за оружием надо следить лучше, чем за собственной женой.

– Будет исполнено. Я им этот Дегтярев заставлю с закрытыми глазами за пятнадцать секунд собирать, – сурово кивнул пулеметчик.

– Кабыздох. Ты у нас штурмовик. Ставишь им тактику ближнего боя. Передвижение двойками, тройками, прикрытие флангов, штурм укреплений. Выбей из них привычку сбиваться в стадо.

– Понял, шеф! – гигант радостно хрустнул пудовыми кулаками. – Вдолблю им диалектику правильного охвата! Заставим буржуев умыться кровью!

– Арнольд. На тебе основы выживания на заминированной территории и инженерное дело. Объясни, куда не надо наступать и за что не надо дергать.

– Приложу все усилия, командир, – изящно кивнул аристократ, поправляя воротник тельняшки. – Привью этим джентльменам уважение к бризантным взрывчатым веществам.

Хмельницкий шагнул к замершему строю лаосцев. Офицер остановился прямо напротив Кхама, глядя ему в глаза.

– Нгуен, переводи, – чеканя каждое слово, произнес инструктор. – Вы умеете прятаться. Вы умеете умирать. Но вы совершенно не умеете воевать. Забудьте всё, что вы знали раньше. С этой минуты ваша жизнь, ваш сон и ваш пот принадлежат мне и моим людям. Будет тяжело. Будет больно. Вы будете проклинать тот день, когда встретили нас.

Вьетнамец перевел слова с пугающей, стальной интонацией. Лица партизан вытянулись, но никто не отвел взгляда. В их глазах читалась упертая, фанатичная готовность.

– Но если вы выдержите, – голос Семена немного смягчился, но остался таким же твердым. – Если не сломаетесь, то мы сделаем из вас настоящих солдат. И тогда янки начнут бояться вас так же, как боятся нас.

Рязанец выдержал короткую паузу, позволяя смыслу сказанного осесть в головах союзников, а затем резко, на выдохе скомандовал:

– Скобарь! Принимай пополнение. Начинайте занятия. Время пошло.

Псковский богатырь поднялся, закинул на плечо свой тяжелый «Печенег» и медленно, вразвалочку подошел к замершим партизанам.

– Ну что, пролетарии, – басовито, с угрожающей лаской прогудел Иван Михайлович, выразительно похлопав по стволу пулемета. – Добро пожаловать в ад. Равняйсь! Смирно! На-а-а-право! Бегом марш!

И лаосские джунгли впервые содрогнулись от тяжелого, размеренного топота советской солдатской муштры.

Солнце только начало прогревать влажный воздух джунглей, а на небольшой поляне возле ручья уже разворачивалось действо, достойное лучших традиций советских учебных частей.

Семеро партизан Патет Лао выстроились в одну, не слишком ровную шеренгу. Вчерашняя сытость сменилась нервной дрожью. Перед ними, широко расставив ноги-тумбы и уперев пудовые кулаки в бока, возвышался Иван Михайлович Скобарь.

Псковский богатырь молча, тяжело дыша через нос, прохаживался вдоль строя. Его взгляд, обычно спокойный и рассудительный, сейчас метал молнии.

Чуть в стороне, прислонившись к стволу баньяна, стоял капитан Нгуен, готовый переводить каждое слово русского гиганта. А с другой стороны поляны, сидя на ящиках, за экзекуцией с улыбками наблюдали Кабыздох и Хмельницкий.

Скобарь резко остановился перед молодым лаосцем, держащим в руках потертый французский пистолет-пулемет. Десантник протянул огромную ладонь.

– Дай сюда, – глухо скомандовал пулеметчик.

Партизан, не дожидаясь перевода, судорожно вцепился в оружие, не желая отдавать его чужаку. Это был рефлекс человека, для которого ствол означал жизнь. Но Иван Михайлович просто сжал пальцы на цевье и легко, словно отбирая у ребенка пластиковую игрушку, выдернул автомат из рук азиата.

Богатырь брезгливо осмотрел затвор, провел пальцем по ствольной коробке и продемонстрировал строю подушечку, густо испачканную черной копотью вперемешку с рыжей ржавчиной и грязью.

– Нгуен, переводи дословно! – рявкнул Скобарь так, что с ближайшей ветки с криком сорвалась стая попугаев. – Оружие – это не палка-копалка! Это ваша жена, мать и пролетарская кормилица! Пока оно грязное – вы трупы! Янки придут, а у вас патрон в патроннике заклинит. И всё, конец революции!

Вьетнамский капитан рявкнул на лаосском, копируя грозные интонации инструктора. Партизаны дружно втянули головы в плечи.

Пскович ловким, отработанным движением выщелкнул магазин, передернул затвор и заглянул в ствол.

– Там пауки скоро паутину сплетут! – возмущенно прогудел десантник, возвращая автомат опешившему бойцу. – Значит так. До вечера вы будете свои железки драить так, чтобы они блестели, как у кота… глаза! Нет масла – чистите песком, трите листьями, вылизывайте языком! Но чтоб затворы ходили как по маслу!

Сделав паузу, чтобы Нгуен успел донести мысль до аудитории, Иван Михайлович шагнул назад.

– А теперь, товарищи курсанты, я покажу вам, как должен звучать голос рабочего класса! – Скобарь плавным движением снял с плеча свой ПКМ. Тяжелый советский пулемет в его руках казался игрушечным. – Цель – вон тот гнилой пень на той стороне оврага. Дистанция – сто метров. Смотреть в оба!

Богатырь не стал ложиться. Он широко расставил ноги, жестко упер приклад в плечо и снял оружие с предохранителя.

Для лаосцев, привыкших экономить каждый патрон и стрелять одиночными, то, что произошло дальше, показалось локальным концом света.

Скобарь нажал на спуск.

Джунгли разорвал оглушительный, слитный рев. Из ствола ПКМ вырвался длинный язык пламени. Пулеметчик не просто стрелял – он буквально распиливал пространство длинной, непрерывной очередью. Тяжелые пули калибра 7,62 с жутким воем и треском врубились в мертвую древесину.

Щепки размером с человеческую руку полетели во все стороны. Вода в ручье вскипела от рикошетов. За считанные секунды гигантский пень, который не мог обхватить и один человек, превратился в облако древесной пыли и трухи.

Когда эхо выстрелов стихло, над оврагом повисла звенящая тишина. Сквозь пороховой дым было видно, что от цели осталась лишь неровная воронка, из которой торчали жалкие огрызки корней.

Партизаны Патет Лао стояли с открытыми ртами. Кхам судорожно сглотнул, не веря своим глазам. Мощь оружия и то, с какой легкостью этот медведь контролировал сумасшедшую отдачу, не сдвинувшись ни на миллиметр, вызывали первобытный трепет.

– Вот это – огневая мощь! – удовлетворенно констатировал Скобарь, похлопывая дымящийся ствол. – Враг должен бояться даже звука вашего выстрела. Я научу вас бить коротко, точно и на поражение. А теперь – второй урок.

Иван Михайлович повесил пулемет за спину. Лицо псковича стало по-настоящему суровым.

– Патроны – штука казенная. Они имеют свойство заканчиваться в самый неподходящий момент, – начал объяснять богатырь, шагая к зарослям старого бамбука на краю поляны. – И что делает настоящий солдат, когда у него пустой рожок, а капиталист лезет в окоп? Сдается? Плачет? Нет! Он пускает в ход шанцевый инструмент!

С этими словами десантник одним неуловимым движением извлек из чехла на поясе малую саперную лопатку. В лучах солнца коротко блеснуло наточенное до бритвенной остроты лезвие МПЛ-50.

– Нгуен, скажи им: в ближнем бою лопата страшнее автомата. Не дает осечек и не требует перезарядки!

Скобарь подошел к толстому стволу бамбука, который был в диаметре не меньше телеграфного столба. Обычно такую древесину местные рубили тяжелыми мачете в несколько замахов, щедро обливаясь потом.

Исполин примерился, глубоко вдохнул и нанес удар.

Никто не успел заметить замаха. В воздухе раздался лишь короткий, хищный свист стали. Легкий хруст – и верхняя половина толстенного ствола медленно, словно в замедленной съемке, съехала по диагонали и с тяжелым стуком рухнула в траву.

Срез был идеально ровным, отполированным, словно по дереву прошлись промышленным лазером.

Кабыздох, наблюдавший за уроком, восхищенно присвистнул:

– Классика жанра, Ваня! Диалектика перехода количества мышечной массы в качество разрубания! Красота!

Лаосцы вздрогнули. Они переводили взгляды с отрубленного бамбука на невозмутимого русского здоровяка с короткой лопаткой в руках. В их глазах плескался суеверный, почти религиозный ужас. Крестьяне, выросшие среди этих лесов, знали, насколько крепок старый бамбук. Разрубить его одним ударом короткой железки казалось физически невозможным.

Кхам инстинктивно сделал полшага назад, уважительно склонив голову. Теперь партизаны окончательно поняли, почему американская база превратилась в пепел. С такими демонами не справилась бы никакая охрана.

– Вот так, – буднично подытожил Иван Михайлович, утирая пот с лица и пряча МПЛ-50 обратно в чехол. – Рука должна быть твердой, а глаз верным. И не важно, что у вас в руках – пулемет, автомат или кусок заточенного железа. Вы должны стать машинами.

Богатырь развернулся к притихшему строю, и его голос снова обрел командные, стальные нотки:

– А теперь – слушай мою команду! Разобрать оружие! Чистить, пока не увидите в затворах свои испуганные лица! Кто схалтурит – заставлю бамбук зубами грызть! Выполнять!

Азиатские бойцы кинулись выполнять приказ с таким рвением, словно от этого зависела немедленная судьба всего мира. Они падали на землю, судорожно вытаскивали детали затворов и принимались яростно тереть грязный металл кусками выданной ветоши.

Старший лейтенант Хмельницкий, докурив сигарету, довольно улыбнулся и кивнул пулеметчику.