Текст книги "Лаосский Гамбит (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 20 страниц)

– Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днем… – монотонно шептал Шульга.

Внезапно его голос оборвался. Крупнокалиберная пуля чиркнула снайпера по правому боку, пробив разгрузку и вырвав кусок мяса. Нестор глухо охнул, винтовка дернулась в руках. Кровь горячей волной хлынула на камни.

– Шульга ранен! – закричал Шуруп, услышав стон снайпера в наушниках открытой связи.

– Нестор, отходи! – заорал Хмельницкий в микрофон. – Уходи в зеленку, мы прорвемся!

– Никак нет, командир, – голос крестоносца был слаб, но тверд как сталь. Он с трудом переложил винтовку так, чтобы опереться раненым боком на камень. – Истинно говорю, я останусь. Я вижу тропу. Идите.

СВД снова сухо щелкнула. Американский снайпер, пытавшийся взять на прицел Пилюлю, рухнул с простреленной головой. Нестор Прокопьевич Шульга, истекая кровью, сознательно вызвал весь огонь противника на себя, становясь живым щитом для своей роты.

Его жертва не была напрасной. Вражеский строй дрогнул и распался.

– Вперед! Вперед! За Шульгу! – проревел Хмельницкий, поднимаясь во весь рост.

Скобарь, издав нечеловеческий, первобытный рев, рванулся к колючей проволоке. Его пулемет не замолкал ни на секунду. Богатырь шел в полный рост, не обращая внимания на свистящие вокруг пули, поливая свинцом остатки американского заслона.

Ствол «Печенега» перегрелся настолько, что металл начал плавиться и деформироваться, плюясь огнем и раскаленными брызгами. Оружие в руках Ивана Михайловича превратилось в умирающего, но не сдающегося огнедышащего дракона.

Этого напора враг не выдержал. Рейнджеры бросились врассыпную, освобождая путь к периметру.

Смолянинов, бежавший следом за пулеметчиком, ловко поднырнул под спираль Бруно, на ходу подрывая последние заряды С-4, заложенные на вышках. Еще две деревянные конструкции рухнули в огненный хаос базы.

Псковская десантура прорвала внешнее кольцо. Впереди их ждала спасительная, темная стена лаосских джунглей. Но каждый из них знал, что за их спиной, на залитой кровью скале, остался человек, заплативший за этот прорыв самую высокую цену.

Глава 18

Спасительная стена индокитайского леса приняла диверсантов в свои сырые, пахнущие гнилью и орхидеями объятия. После ослепительного, выжигающего глаза света галогеновых прожекторов и ревущего пламени аэродрома, первобытный мрак джунглей казался мягкой периной. Влажные листья папоротников хлестали по лицам, цепкие лианы пытались опутать ноги, но для псковской десантуры эти заросли сейчас были самым родным и безопасным местом на планете.

Они бежали не оглядываясь, продираясь сквозь подлесок на одних рефлексах и запредельном адреналине. Иван Михайлович Скобарь тащил свой заклинивший, с намертво сплавившимся стволом «Печенег», используя его теперь как тяжелую стальную дубину, которой богатырь просто прорубал дорогу в густом кустарнике.

– Ходу, славяне! Дальше от периметра! – хрипел Хмельницкий, сверяясь с компасом на бегу. Рязанец задавал вектор отхода в сторону непроходимого скального массива, где ни один патруль не смог бы взять их след.

Внезапно земля под ногами вздрогнула. Это был не легкий толчок, а тяжелый, глубинный судорожный спазм планеты, от которого деревья жалобно заскрипели корнями.

– Ложись! – нечеловеческим голосом заорал Арнольд Арчибальдович, рыбкой ныряя в глубокую грязевую промоину. Инженер, лучше других понимавший природу взрывов, первым осознал, что именно сейчас произойдет. – Боекомплект пошел!

Огонь на базе «Омега-Три», жадно пожиравший остатки самолетов и разлитый керосин, наконец добрался до главного блюда – открытых площадок хранения кассетных авиабомб и штабелей с бочками напалма, приготовленных для операции «Громовой раскат».

Сначала ночь перестала быть ночью. Небо над долиной окрасилось в нестерпимо яркий, мертвенно-белый цвет, словно в небесах взошло сверхновое искусственное солнце. А затем пришел звук.

Чудовищный, апокалиптический рев разорвал барабанные перепонки, превратившись в физически ощутимую стену плотного воздуха. Ударная волна с воем ворвалась в джунгли. Могучие баобабы и пальмы на опушке гнулись до самой земли, трещали и ломались как сухие спички. Листья, ветки, комья земли и мелкие камни превратились в смертоносную шрапнель, пронесшуюся над головами вжавшихся в грязь десантников.

Адское пламя гудело за спиной, выбрасывая в стратосферу многотонный столб черного дыма и огня. Секретная база ЦРУ, гордость американской инженерной мысли в Юго-Восточной Азии, стиралась с лица земли вместе со всем гарнизоном, техникой и амбициями Лэнгли.

Шторм бушевал несколько минут, после чего начал стихать, сменяясь глухим, непрерывным гулом масштабного пожара и дробным стуком падающих с неба обломков бетона.

Старший лейтенант Хмельницкий с трудом поднял голову, стряхивая с плеч толстый слой земли и сорванных листьев. В ушах стоял непрерывный, высокий звон.

– Все живы⁈ – прокричал командир, сплевывая набившуюся в рот пыль.

Из соседней воронки, кряхтя и ругаясь, выкатился Ян Генрихович Кабыздох. Обрусевший немец был похож на восставшего из могилы зомби: форма изодрана, лицо представляет собой сплошную маску из сажи.

– Как говорил Ницше… тьфу, дрянь какая, – штурмовик выплюнул перекушенную пополам травинку. – «Конец – это лишь начало». Сдается мне, герр командир, от буржуазного аэродрома осталась только ровная парковка для велосипедов.

Прапорщик Пилюля, бережно сжимая свою сумку, ощупал себя со всех сторон, убеждаясь в целостности конечностей, и удовлетворенно кивнул. Рябов, оглушенный сильнее остальных, просто поднял вверх большой палец, не в силах произнести ни слова. Смолянинов изящно отряхнул колени.

Они были живы. Они прорвались. Погоня стала физически невозможной – те немногие рейнджеры, что уцелели на периметре, сейчас барахтались в огненном аду, и им было точно не до преследования горстки диверсантов.

Внезапно повисла тяжелая, гнетущая тишина. Радость от спасения отступила на второй план, разбившись о суровую реальность.

Хмельницкий медленно обвел взглядом своих бойцов. Их было пятеро.

– Шульга… – глухо произнес Скобарь, опираясь на свой изувеченный пулемет. В голосе псковского богатыря, обычно таком ровном и спокойном, сейчас звучала неприкрытая боль. – Остался наш крестоносец на скале. Принял огонь на себя.

Офицер до боли стиснул зубы. Потеря бойца – это всегда рубец на сердце командира, но потеря того, кто добровольно стал живым щитом ради остальных, рвала душу на куски.

– Он дал нам уйти, – тихо сказал рязанец, снимая трофейную панаму. – Мы вернемся. Как только остынет земля, мы вернемся за его телом. Русские не оставляют своих даже после…

Голос инструктора осекся. Из непроглядной темноты кустарника, метрах в десяти от группы, раздался характерный, влажный хруст ломаемых веток и тяжелое шарканье.

Десантники мгновенно вскинули оружие, образуя полукруг. Карабин Семёна, дробовики Пилюли и Кабыздоха уставились в черную пустоту листвы.

Из зарослей слоновой травы медленно, пошатываясь при каждом шаге, вывалилась высокая фигура. Человек опирался на длинный ствол снайперской винтовки СВД, как на посох. Его правый бок был густо залит темной, блестящей в полумраке кровью, а левая рука безвольно висела вдоль туловища.

– Не направляй на меня оружие твое, брат, ибо сказано: свои к своим приходят, – монотонно, с трудом ворочая пересохшим языком, произнес Нестор Прокопьевич.

Крестоносец поднял голову. Под коркой из грязи и копоти его глаза светились спокойным, неземным светом.

– Нестор! Матерь божья, живой! – первым опомнился Пилюля. Прапорщик отшвырнул дробовик и коршуном метнулся к снайперу, подхватывая оседающего на землю бойца. – Держи его, Ваня, держи! Давай на спину, аккуратно!

Скобарь, издав радостный рык, подхватил Шульгу под здоровое плечо и бережно опустил на ковер из мягкого мха.

Хмельницкий упал на колени рядом со своим стрелком.

– Как ты ушел⁈ Тебя же там накрывали шквальным огнем! – не веря своим глазам, выдохнул командир.

Снайпер слабо усмехнулся, глядя в ночное небо сквозь кроны.

– Господь уберег. Когда склады начали рваться, их прожектора лопнули. Волна ударила по скале. Я просто отпустил камень и скользнул по осыпи вниз, прямо в зеленку… – Шульга скривился от боли, когда медик начал бесцеремонно разрезать на нем форму. – А дальше – по звездам и по вашему следу. Громко вы уходили, как стадо слонов…

– Потерпи, родной, потерпи! – Иннокентий Петрович уже распаковывал свои трофейные американские богатства. – Касательное пулевое, ребра целы, но крови потерял ведро! Сейчас я тебя штопать буду заморскими нитками. Жить будешь, стрелок!

Эскулап вколол раненому лошадиную дозу обезболивающего и принялся виртуозно, с машинной скоростью обрабатывать рану, засыпая ее антибиотиками и накладывая тугую эластичную повязку.

Вокруг группы царил полумрак, освещаемый лишь далекими багровыми отблесками пожара, отражающимися от низких облаков. Огромная американская машина подавления была сломана, пережевана и выплюнута.

Семён поднялся на ноги. Офицер окинул взглядом своих людей. Израненные, черные от копоти, оглохшие, но абсолютно непобежденные. Они совершили невозможное – вшестером уничтожили стратегическую военную базу и сорвали операцию, которая должна была похоронить партизанское движение в целом регионе.

– Отличная работа, медицина, – рязанец хлопнул Пилюлю по плечу, когда прапорщик закончил перевязку и помог Нестору сесть. – Сможешь идти, Шульга?

– Дойду, командир, – твердо кивнул снайпер, опираясь на плечо подоспевшего Кабыздоха. – Зло повержено. Теперь можно и домой.

– Домой пока рано. Но из этого квадрата уходим, – скомандовал инструктор, поправляя лямки рюкзака, в котором лежал бесценный груз секретных документов ЦРУ. – Растворяемся в джунглях, славяне. Пусть думают, что нас забрали инопланетяне. Темп средний, следы маскировать. Уходим к запасной точке, к нашим раненым.

Черные силуэты десантников один за другим скользнули в густые заросли, бесшумно ступая по мягкому мху. Лаосский лес сомкнулся за их спинами, скрывая любые следы, оставляя заокеанским аналитикам из Лэнгли лишь пепел, позор и леденящий душу страх перед русским спецназом.

Рассвет над Индокитаем занимался неохотно. Солнце с трудом пробивало густую, маслянистую пелену черного дыма, затянувшую полнеба над долиной. Джунгли, пережившие ночью локальный апокалипсис, постепенно приходили в себя. Снова несмело застрекотали цикады, в кронах баобабов перекликнулись невидимые птицы, а утренняя роса попыталась смыть с широких листьев папоротника жирную серую копоть.

Для отряда советских диверсантов этот рассвет стал самым красивым зрелищем в жизни. Они выжили там, где законы математики и тактики не оставляли им ни единого шанса.

Запасная точка сбора находилась в глубоком карстовом разломе, надежно укрытом корнями вековых деревьев. Когда пятеро измотанных, перемазанных грязью и запекшейся кровью теней беззвучно соскользнули на дно оврага, их уже ждали.

Капитан Нгуен, дежуривший у входа в пещеру с трофейной винтовкой наперевес, при виде русских солдат замер, словно пораженный молнией. Вьетнамский партизан, прошедший сквозь горнило жесточайших боев, смотрел на псковскую десантуру с мистическим, почти религиозным благоговением. Азиатский офицер молча, не произнося ни слова, отложил оружие и низко, в пояс, поклонился возвратившимся богам войны.

– Принимай пополнение, союзник, – хрипло выдохнул старший лейтенант Хмельницкий, отвечая на приветствие коротким кивком.

Под каменными сводами пещеры пахло сыростью и медикаментами. На настилах из пальмовых листьев лежали ефрейтор Зимин и рядовой Тарасов. При виде командира оба раненых попытались вскочить, но тут же скривились от боли.

– Отставить гимнастику! – грозно рыкнул прапорщик Пилюля, сгружая свою пухлую сумку на плоский камень. Эскулап мгновенно перешел в режим главврача полевого госпиталя. – Лежать смирно, а то живо клистир пропишу! Так, калеки, в очередь! Сначала осматриваю тяжелых, потом перевязываю царапины, потом выдаю спирт для внутреннего обеззараживания!

– Петрович, ты настоящий садист, – блаженно простонал Ян Генрихович Кабыздох, со стоном опуская свое гигантское тело на землю. Штурмовик привалился спиной к холодной стене и вытянул гудящие ноги. – Начинать нужно было с третьего пункта. Как писал великий Эрих Мария Ремарк: «Самое сильное чувство – это разочарование». Не разочаровывай меня, доктор.

– Я тебе сейчас клизму с ромашкой пропишу вместо Ремарка, философ недоделанный, – беззлобно огрызнулся медик, аккуратно разматывая повязку на боку Нестора Прокопьевича.

Снайпер перенес марш-бросок стоически. Крестоносец сидел, прикрыв глаза, и тихо шевелил губами, вознося благодарственные молитвы. Рана оказалась чистой, без воспалений, что в условиях влажных тропиков можно было считать настоящим чудом.

Иван Михайлович Скобарь тем временем с глубокой, неподдельной скорбью рассматривал свой пулемет. Ствол «Печенега» повело от запредельных температур, металл пошел радужными разводами, а газоотводная трубка намертво прикипела к ствольной коробке.

– Загнал я тебя, зверюга, – басовито, с ноткой вины пробормотал псковский богатырь, поглаживая искореженное оружие огромной ладонью. – Прости, родной. Не выдержало твое железное сердце нашей пролетарской ярости. Придется теперь у капиталистов новый аргумент отбирать. Благо, они щедрые.

Аристократ выглядел так, будто только что вернулся с утомительной, но весьма успешной светской охоты на лис.

– Осмелюсь заметить, господа, – бархатным голосом произнес сапер, оглядывая товарищей. – Ущерб, нанесенный нами экономике Соединенных Штатов за эту ночь, вполне сопоставим с годовым бюджетом небольшой африканской республики. Двадцать уничтоженных самолетов, склады горюче-смазочных материалов, арсенал спецбоеприпасов и полностью разрушенная инфраструктура. Я уже не говорю о морально-психологическом уроне. Лэнгли будет рыдать крокодиловыми слезами.

Семён, скинув с плеч потяжелевший вещмешок, тяжело опустился на снарядный ящик. Командир расстегнул непослушными, сбитыми в кровь пальцами тугие брезентовые ремни.

– Инфраструктура – это пыль, Арнольд, – голос рязанца прозвучал глухо, но веско. Усталость навалилась на офицера свинцовой плитой, но глаза горели триумфом. – Металл они новый наштампуют, бетон зальют. А вот это они уже не восстановят.

Инструктор перевернул рюкзак. На сырую землю пещеры с глухим стуком выпали трофеи из сейфа американского резидента. Обгоревшие по краям красные папки с грифом «TOP SECRET», толстые кодовые блокноты в кожаных переплетах, свернутые в тугие рулоны полетные карты и списки агентурной сети.

В пещере повисла благоговейная тишина. Даже прапорщик Пилюля замер с ампулой в руке. Все прекрасно понимали, что лежит перед ними.

– Матерь божья… – благоговейно выдохнул сержант Рябов, протирая грязное лицо. Радист потянулся к шифровальным таблицам, как ребенок к новогоднему подарку. – Товарищ старший лейтенант… Да тут же ключи ко всей их связи в Индокитае! Это… Это же бомба чище ядерной!

– Именно, Шуруп, – жестко усмехнулся Хмельницкий. – Мы не просто сорвали операцию «Громовой раскат». Мы вырвали им клыки и переломали позвоночник. Вся их агентурная сеть на полуострове засвечена. Каждый резервный аэродром теперь у нас на ладони.

Офицер медленно расслабил плечи, позволяя себе впервые за долгие часы откинуться на прохладную каменную стену. Дело было сделано. Они выжили, они победили, они разгромили элиту ЦРУ на их же территории.

Рязанец похлопал по карманам разгрузки и извлек на свет смятую, заляпанную кровью пачку американских сигарет «Мальборо». Из соседнего кармана появилась массивная золотая зажигалка «Zippo» с выгравированным орлом – личная вещь убитого начальника базы.

Звонкий металлический щелчок крышки разнесся под сводами пещеры. Яркий, ровный язычок пламени выхватил из полумрака суровое, покрытое шрамами и сажей лицо командира.

Семён глубоко затянулся, прикрыв глаза. Едкий табачный дым наполнил легкие, принося иллюзию спокойствия. Выдохнув сизое облако, инструктор обвел тяжелым, но теплым взглядом своих людей.

Они сидели в грязи, на другом конце земли, брошенные в самую мясорубку чужой войны. Раненый, но непоколебимый Шульга. Гигантский, веселый убийца Кабыздох. Спокойный как скала богатырь Скобарь. Интеллигентный маньяк взрывного дела Смолянинов. Желчный, спасающий жизни прапорщик Пилюля. Молодой, но уже матерый радист Рябов. Вьетнамские союзники, смотрящие на них с надеждой.

Это была его стая. Его семья. Его рота.

– Вы молодцы, славяне. Горжусь каждым из вас, – негромко произнес Хмельницкий. В его голосе не было пафоса, только искренняя, мужская правда. – Мы выжили в этом зеленом аду. Мы заставили их давиться собственным напалмом.

Командир сделал еще одну затяжку и затушил окурок о подошву кованого ботинка.

Но расслабляться рано. До Родины нам еще топать и топать. Впереди сотни километров враждебных джунглей, патрули, засады и прочая капиталистическая романтика. Командование нас не теряло, и никто вообще не знает, что мы здесь, эвакуации не предвидится. Так что слушай мою команду.

Офицер поднялся, расправляя широкие плечи. Его фигура перекрыла утренний свет, льющийся из входа в разлом.

– Дембеля не будет. Отдыхаем до заката, приводим оружие в порядок, бинтуем раны. А ночью мы продолжим свой путь. Правила игры в этой войне изменились навсегда. И теперь мы диктуем эти правила.

Десантники ответили слитным, хищным оскалом, в котором читалась абсолютная, пролетарская готовность порвать любого, кто встанет на их пути к дому. Лаосские джунгли больше не пугали их – они стали их безраздельными хозяевами.

Глава 19

Густая, липкая тропическая ночь опустилась на джунгли внезапно, словно кто-то набросил на израненную долину тяжелую влажную шинель. Карстовая пещера, ставшая временным пристанищем для группы диверсантов, погрузилась в абсолютный мрак. Лишь в самой глубине каменного мешка, тщательно замаскированный плащ-палатками, мерцал тусклый огонек коптилки, сооруженной из пустой банки от американской тушенки и промасленного бинта.

Старший лейтенант Хмельницкий сидел скрестив ноги на прохладном камне. Тусклый свет выхватывал из темноты жесткие черты лица командира, покрытые смесью сажи, пота и оружейной смазки. Рядом, низко склонившись над разложенными ватманами, колдовал сержант Рябов. Радист хмурился, водил грязным пальцем по изобарам трофейных топографических карт и тихо бормотал себе под нос.

– Товарищ старший лейтенант, это не просто бумажки, – благоговейным шепотом произнес Шуруп, поднимая воспаленные глаза. – Это генеральный план всей их чертовой логистики. Вот здесь, красным маркером – маршруты патрулирования «Зеленых беретов». Вот эти синие квадраты – склады подскока. А сетка координат… Матерь божья, да у них тут каждый квадратный метр пристрелян! С таким добром мы можем всю их агентурную сеть вывернуть наизнанку.

Семён наклонился ближе, вглядываясь в ровные ряды английских букв и цифр. Захваченные в сейфе сожженной базы «Омега-Три» документы превзошли самые смелые ожидания. Коды доступа, радиочастоты, позывные кураторов ЦРУ, графики поставок оружия. Вся нервная система вражеской группировки лежала перед бывшим инструктором горячих точек как на ладони.

– Может, попробуем на сверхдальней связи достучаться до наших? – с надеждой спросил молодой радист, поглаживая тумблеры тяжелой американской рации. – Шифров нет, но если открытым текстом…

– Отставить эфир, Шуруп, – сухо отрезал офицер, отодвигая в сторону толстый блокнот в кожаном переплете. – Кому ты собрался сигналить? В Москву? Заруби себе на носу: местное советское командование про нас ничего не знает и знать не может. Нас для них просто не существует. Мы здесь даже не неучтенка, мы – сбой в матрице, призраки, свалившиеся янки на голову. Никакой эвакуации не будет, спасательных бортов не пришлют. Мы сами по себе.

Легкий шорох со стороны входа заставил командира мгновенно положить ладонь на рукоять штык-ножа. Но тревога оказалась ложной. Из мрака выступила худощавая фигура капитана Нгуена. Командир вьетнамских партизан двигался бесшумно, как лесной кот. Подойдя к импровизированному штабному столу, азиатский офицер присел на корточки.

В глазах Нгуена, освещенных слабым пламенем, читалось невыразимое почтение. Для этого изможденного многолетней войной человека псковская десантура, за одну ночь сровнявшая с землей неприступную крепость ЦРУ, окончательно перешла в разряд мифических божеств. Партизан приложил руку к груди, затем указал в дальний угол разлома.

– Русский командир… – старательно выговаривая непривычные слова на ломаном языке, произнес Нгуен. – Моя долг делал. Твоя солдат… живой лежать. Моя крепко охранял. Американ капиталист не прошел.

Хмельницкий достал из разгрузки трофейную флягу, сделал глоток и протянул ее вьетнамцу.

– Спасибо, союзник. Твоя помощь неоценима. Мы этого не забудем.

Нгуен скупо, но искренне улыбнулся, принял флягу обеими руками, словно величайшую драгоценность, и отступил в тень, возвращаясь на свой пост. Взаимопонимание между этими людьми строилось на языке пороха и пролитой крови.

В глубине пещеры жизнь шла своим чередом, подчиняясь железным армейским правилам. Прапорщик Пилюля, вооружившись медицинским фонариком с красным светофильтром, проводил вечерний обход. Санинструктор угрожающе нависал над ефрейтором Зиминым, который попытался приподняться на локтях.

– Куда! Лежать, я сказал! – зашипел эскулап, ловко прижимая парня обратно к настилу из пальмовых листьев. – Ты у меня еще не выписан, герой-недомерок. Швы только-только схватились. Еще одно резкое движение, и я тебе пропишу лечебное голодание и клистир из болотной воды!

– Товарищ прапорщик, да я в норме! – возмущенно зашептал Зимин, морщась от боли, но стараясь держать фасон. – Честное десантное, пустите в строй. Там пацаны воевали, базу жгли, а мы с Тарасовым тут как тыловые крысы отсиживались…

– Я сейчас кому-то покажу тыловую крысу! – Пилюля извлек из бездонной медицинской сумки устрашающего вида шприц и выразительно щелкнул по нему ногтем. – Если завтра на марше швы разойдутся, я тебя лечить не буду. Я тебя добью, чтоб казенные бинты не переводить. Тарасов! Тебя тоже касается! Оба на усиленном пайке, жевать сухари до состояния манной каши. Вопросы?

Раненые благоразумно промолчали. Спорить с Иннокентием Петровичем в вопросах медицины было опаснее, чем выходить с ножом на взбесившегося буйвола.

Чуть поодаль, прислонившись широченной спиной к сталагмиту, Ян Генрихович Кабыздох методично набивал патронташ пулевыми патронами двенадцатого калибра. Штурмовик находился в благостном, философском расположении духа.

– Как метко подметил старина Шопенгауэр, мир есть не что иное, как воля и представление, – глубоким бархатным басом вещал обрусевший немец, аккуратно вгоняя очередной патрон в петлю. – И вот моя пролетарская воля сейчас требует горячих баварских сосисок и кружечку темного нефильтрованного. А в представлении мы имеем лишь сырую дыру в скале, комаров размером с воробья и желчного прапорщика, размахивающего клизмой. Какая жестокая дихотомия бытия!

Справа от штурмовика раздался мерный, убаюкивающий металлический скрежет. Это Иван Михайлович Скобарь, игнорируя философские изыскания товарища, точил свою излюбленную малую саперную лопатку. В огромных руках псковского исполина МПЛ-50 казалась детской игрушкой, но лезвие уже приобрело бритвенную остроту.

– Ты бы, Яник, поменьше своих немцев читал, – рассудительно и тяжело, как мельничный жернов, пророкотал пулеметчик. – От них в голове одна путаница. Сосиски ему подавай. Ты буржуазные замашки брось. Вот найдем ручей почище, наловим местной рыбы, сварим уху из котелка. Самая что ни на есть наша, народная пища. Для духа полезна и для тела питательна.

– Боюсь, рыбная ловля в условиях перманентного преследования несколько преждевременна, – элегантно вмешался в разговор Арнольд Арчибальдович.

Инженер-сапер умудрился даже в грязной пещере сохранить подобие великосветской осанки. Аристократ сидел на ящике с трофейными гранатами, аккуратно перебирая зеленые брикеты взрывчатки С-4.

– Местные джентльмены из Лэнгли сейчас, должно быть, испытывают крайнюю степень когнитивного диссонанса. Уверен, они уже подняли в ружье всех доступных наемников и прочесывают джунгли с собаками. Оставаться здесь дольше положенного – моветон. Мы рискуем превратить эту живописную каверну в наш общий склеп.

Из темного угла донеслось тихое, монотонное бормотание. Снайпер Нестор Шульга, не обращая внимания на перепалку товарищей, методично чистил затворную группу своей СВД, напевая вполголоса девяностый псалом. Крестоносец был бледен, сказывалась потеря крови после касательного ранения, но руки работали четко и без малейшей дрожи.

Хмельницкий поднялся на ноги. Карты перекочевали в непромокаемый планшет, блокноты надежно спрятались в вещмешок. Офицер достал трофейную «Zippo», с сухим щелчком откинул крышку, но прикуривать не стал, просто любуясь ровным пламенем. Разговоры под сводами моментально стихли. Даже Скобарь перестал точить лопатку, вопросительно подняв кустистые брови.

– Аристократ прав, – негромко, но так, что голос эхом ударил по барабанным перепонкам, произнес командир. Семён захлопнул зажигалку, погружая свою часть пещеры в полумрак. – До рассвета янки стянут в этот квадрат столько сил, что яблоку негде будет упасть. Если нас зажмут в скалах – выжгут напалмом. Мы уходим.

– Куда двинем, командир? – деловито осведомился пулеметчик, привычным движением забрасывая за спину потяжелевший короб с лентами для ПКМ.

Старший лейтенант обвел группу цепким, холодным взглядом. Перед ним сидели идеальные машины для войны, уставшие, помятые, но готовые выполнить любой приказ.

– В самую глушь. В непроходимую зеленку. Нам нужно найти точку опоры. Квадрат, куда ни один вертолет не сунется, а пехота ноги переломает. Обустроим нормальную базу. С секретами, минными заграждениями и путями отхода.

Выдержав секундную паузу, позволяя словам осесть в сознании бойцов, командир добавил:

– У нас на руках все козыри противника. Мы знаем их маршруты, их склады, их уязвимые места. Мы больше не дичь, бегающая от охотников. Пилюля, готовь своих калек к марш-броску. Арнольд, заминируй вход в пещеру из того, что не жалко. Если кто-то сунется следом – пусть получит горячий привет. Выдвигаемся через десять минут.

Десантники ответили короткими кивками. Никакой суеты, никаких лишних вопросов. Под каменными сводами зазвучали металлические щелчки пристегиваемых магазинов, шорох подгоняемой амуниции и тяжелое дыхание собирающихся в дорогу людей. Рота готовилась сделать первый шаг в лаосский лес, чтобы превратить жизнь американских кураторов в поистине ночной кошмар.

Джунгли сомкнулись за спинами десантников глухой, непроницаемой стеной. Лаосская «зеленка» не просто сопротивлялась вторжению – она пыталась сожрать чужаков живьем. Воздух, густой и душный, походил на кипящий бульон в плохо вымытой кастрюле. Каждый шаг сквозь переплетения колючих кустарников и скользких, гниющих корней давался с боем.

Впереди, словно атомный ледокол во льдах, пер Иван Михайлович Скобарь. Его заточенная малая саперная лопатка с пугающей монотонностью врубалась в заросли бамбука. Богатырь дышал ровно, лишь изредка смахивая со лба едкий пот.

– Вот оно, истинное стахановское движение, – басовито ухмыльнулся пулеметчик, одним могучим взмахом снося толстый, как рука взрослого мужчины, стебель. – Капиталисты эту природу напалмом жгут, портят экологию, а мы ее, матушку, честным пролетарским трудом окультуриваем.

Следом, не отставая ни на шаг и прикрывая фланг, топал Ян Генрихович Кабыздох. Обрусевший немец невозмутимо оторвал от шеи здоровенную пиявку, раздавил ее пальцами и философски изрек:

Старина Ницше утверждал: то, что нас не убивает, делает нас сильнее. Ну а я просто «люблю» гулять по Индокитаю. Местная фауна буквально хочет высосать из нас всю кровь, как мировой империализм из порабощенного пролетариата! Но ничего, мой дробовик всегда готов к конструктивной дискуссии.

В центре колонны шли раненые. Ефрейтор Зимин и рядовой Тарасов стиснули зубы, стараясь не стонать, когда тяжелые сапоги скользили по жирному суглинку. Позади них бдительным коршуном вышагивал прапорщик Пилюля, цепко следя за каждым движением пациентов.

– Ноги переставляем, калеки! – вполголоса шипел санинструктор, готовый в любую секунду подхватить оступившихся бойцов. – Кто упадет – лечить не буду, сразу вырежу аппендицит в полевых условиях. Ржавым штык-ножом и без наркоза! Зимин, не горбись, у тебя швы разойдутся! Тарасов, дыши носом, а то мошкару проглотишь!

Капитан Нгуен скользил сквозь заросли бесшумной тенью. Вьетнамец то и дело одобрительно кивал, наблюдая, как русские парни прут сквозь непроходимый бурелом. Для него этот марш был привычным делом, домом родным, но выносливость северных гостей вызывала глубокое, искреннее уважение.

Замыкали строй сапер Смолянинов и снайпер Шульга. Арнольд Арчибальдович даже в этом зеленом аду умудрялся сохранять интеллигентную осанку, но двигался с выверенной, холодной точностью профессионального минера. Инженер не перепрыгивал брезгливо лужи, а тяжело и уверенно впечатывал ботинки в гниющую жижу, привычно сканируя почву на наличие чужих растяжек. Для него этот марш был лишь очередным этапом сложной шахматной партии. Идущий следом крестоносец скользил сквозь лианы плавно, словно бледнолицая тень, непрерывно прощупывая цепким взглядом верхние ярусы деревьев в поисках засад.

Старший лейтенант Хмельницкий шел сразу за головным дозором. Командир то и дело сверялся с трофейным компасом и поглядывал на зажатую в руке американскую карту. Офицер искал не просто временный привал. Ему нужна была идеальная точка опоры. Место, где его стая сможет зализать раны и превратиться в кость поперек горла для всей резидентуры ЦРУ.

К рассвету, когда черное небо начало наливаться грязно-свинцовым светом, группа вышла к подножию крутого скального хребта. Рязанец поднял сжатый кулак. Колонна мгновенно замерла, растворившись в тенях.

Командир сделал несколько шагов вперед, раздвигая влажные папоротники, и удовлетворенно хмыкнул. Перед ними открывалась почти идеальная природная крепость.

Глубокая подковообразная впадина врезалась прямо в гранитный массив. С трех сторон будущий лагерь прикрывали отвесные скалы, испещренные трещинами и выступами, исключающие атаку с тыла и флангов. Сверху нависали густые кроны гигантских баобабов и сплетения лиан, образуя плотный зеленый купол. Этот естественный зонт полностью скрывал квадрат с воздуха – ни один вражеский пилот или дрон-разведчик не сможет срисовать их позиции.