Текст книги "Змий из 70х II (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 21 страниц)

Глава 7

Очередное утро семьдесят первого года ворвалось в спальню через щель в шторах, высвечивая в воздухе ленивые пылинки и гору разбросанной одежды на паркете.

Первым проснулся телефон. Эбонитовое чудовище в коридоре зашлось в истеричном, дребезжащем припадке. Ал, не открывая глаз, нащупал рукой край одеяла и натянул его на голову.

– Это из клиники, – проглухо высказал он в подушку. – Смирнов наверняка забыл, как расшифровывать анализ мочи.

– Нет, это из театра, – пробормотала Лера, зарываясь носом в его плечо. – Балетмейстер хочет уточнить, не выросли ли у меня ноги за ночь после его замечаний о юбках.

Телефон замолчал на три секунды, выдохнул и зазвонил с удвоенной яростью. Спустя мгновение к нему присоединился звонок в дверь – настойчивый, ритмичный, явно принадлежащий кому-то, кто привык, что ему открывают по первому требованию.

Ал резко сел в кровати. Вид у гениального хирурга был воинственный: взлохмаченные волосы, фиалковые глаза, полные праведного гнева, и багровая царапина от ногтей на плече.

– Ну всё. Армия идет в наступление.

Он рывком поднялся, накинул халат и, не завязывая пояса, зашагал в коридор. Лера, набросив на плечи его вчерашнюю рубашку, которая висела на ней как парус, выглянула из-за косяка.

Ал подошел к телефону, который как раз зашелся в очередном треморе. Он не стал снимать трубку. Вместо этого он схватился за шнур и с коротким, профессиональным «хруст» выдернул его из розетки.

В квартире повисла оглушительная, блаженная тишина. Но в дверь продолжали колотить.

– Альфонсо! – донесся из-за дубовой панели приглушенный, властный голос. – Я знаю, что ты там! Открывай, у нас ЧП в министерстве!

– Это Борис Ефимович, – прошептал Ал, оборачиваясь к Лере. – Главврач лично притащился. Видимо, чиновник из Минкульта всё-таки накатал жалобу, и теперь они делят мою голову.

– Не открывай, – Лера лукаво прищурилась, прислонившись к стене. – Скажем, что нас похитили инопланетяне. Или что мы уехали на гастроли в Магадан.

Ал посмотрел на дверь, потом на Леру. В его глазах вспыхнул озорной огонек, который редко видели пациенты. Он подошел к двери, приставил палец к губам, требуя тишины, и… запер замок на второй оборот. Громко. Чтобы по ту сторону точно услышали.

– Змиенко! Ты что, заперся⁈ – Борис Ефимович за дверью аж поперхнулся. – У меня под окнами черная «Чайка» стоит, меня расстреляют без твоего отчета!

– Борис Ефимович! – крикнул Ал, не открывая двери. – У меня карантин! Редкий случай тропической лихорадки, привезенный из Африки! Инкубационный период – сорок восемь часов. Вход строго в противочумных костюмах! Передайте министерству, что я занят спасением собственной жизни!

За дверью воцарилось шокированное молчание. Потом послышался топот удаляющихся шагов и приглушенное ворчание о «сумасшедших гениях».

Ал обернулся к Лере. Он выглядел как победитель в самой нелепой битве года.

– Карантин, значит? – Лера подошла к нему, поправляя воротник его огромной рубашки. – И чем же мы будем лечиться, доктор?

– Исключительно постельным режимом и усиленным питанием, – Ал подхватил ее на руки, заставляя вскрикнуть от неожиданности. – У нас в холодильнике осталось что? Объявляю нашу квартиру территорией, свободной от социализма, планов на пятилетку и балетных комиссий.

– А как же твои пациенты? – она шутливо толкнула его в грудь.

– Петров справится. Вчера он наложил идеальный шов. Если за сегодня никого не убьет – значит, мой метод воспитания работает.

Он понес ее обратно в спальню, мимо безмолвного телефона с сиротливо висящим проводом. На кухне свистел чайник, за окном 1971 год продолжал свою серую суету, а в сталинской высотке два самых разыскиваемых человека Москвы собирались провести лучший завтрак в своей жизни, состоящий из шпрот, смеха и абсолютного нежелания возвращаться в реальный мир.

– Доктор, а осмотр будет? – прошептала Лера, когда он опустил ее на кровать.

– Обязательно, – серьезно кивнул Ал, стягивая халат. – У меня подозрение на острую нехватку внимания к моей персоне. Будем оперировать.

Ал выставил на кровать массивный серебряный поднос, который обычно пылился в серванте со времен сталинских банкетов его отца. Сейчас этот поднос выглядел как алтарь гедонизма посреди мятых простыней.

– Итак, – Ал торжественно водрузил в центр блюдо с горой тончайших ломтиков подкопченной осетрины. – У нас есть «экспортный» вариант из спецраспределителя, баночка иранской черной икры, которую мне всучил благодарный пациент из Внешторга, и те самые шпроты – наш стратегический резерв.

Лера, завернутая в одеяло по самые подмышки, восторженно охнула. Она подтянула к себе тарелку с аккуратными треугольниками белого хлеба, густо намазанными настоящим вологодским маслом.

– Ал, если об этом завтраке узнает твой парторг, нас сошлют на Колыму за «разложение быта», – она подцепила вилкой икринку и отправила её в рот, зажмурившись от удовольствия. – М-м-м… Божественно. Это вкуснее, чем все фуршеты в Гранд-опера.

– Пусть ссылают, – хирург невозмутимо вскрыл банку венгерского горошка «Глобус» коротким, точным движением скальпеля, который он предусмотрительно прихватил с кухни. – Там наверняка тоже нужны врачи и балерины. Будем организовывать театр в вечной мерзлоте.

Он разлил по маленьким хрустальным рюмкам ледяную «Столичную» из запотевшей бутылки.

– За карантин, – сухо звякнуло стекло. – И за то, чтобы Борис Ефимович не выломал дверь до вечера.

Они ели жадно и весело, обмениваясь кусочками рыбы прямо из рук. Ал, всегда такой собранный и суровый в белом халате, сейчас с азартом рассказывал, как вчера в антракте у чиновника из Минкульта буквально задергался левый глаз, когда он услышал фамилию Змиенко.

– Ты бы видела его, Лера. Он пятился так быстро, что чуть не снес поднос с эклерами у официантки. Я всерьез опасался за его коронарные сосуды.

– Ты ужасен, – хохотала Лера, вытирая капельку масла с угла его губ. – Ты же его запугал до икоты! Он теперь будет обходить Большой театр за три квартала.

– Это и была цель терапии, – док перехватил её руку и нежно прикусил палец. – Никто не смеет портить тебе кровь. Для этого у тебя есть я.

Когда с осетриной и икрой было покончено, а в банке со шпротами осталось только ароматное масло, Лера лениво откинулась на подушки.

– И что мы скажем завтра? – спросила она, глядя в потолок, где плясали солнечные зайчики. – Телефон вырван, дверь заперта, главврач послан в Африку… Нас уволят.

– Не уволят, – Ал притянул её к себе, вдыхая запах её кожи, смешанный с тонким ароматом дорогих духов и шампанского. – Я скажу, что проводил уникальный медицинский эксперимент по изучению влияния балета на восстановление психики хирурга после тропических стрессов. А если серьезно… Петров сегодня спасет пару жизней, Борис Ефимович выпьет валерьянки и успокоится, а министерство… министерство подождет. Гениев в этой стране мало, а таких, как мы – вообще двое.

Он перевернул её на спину, нависая сверху.

– Кстати, эксперимент еще не окончен. Требуется повторное обследование.

– Доктор, у вас очень настойчивые методы лечения, – прошептала Лера, обвивая его шею руками.

– Самые эффективные в тысячелетии, – подтвердил Ал, окончательно забывая и про горошек, и про разгневанное начальство за дверью.

Солнечный диск лениво полз над высотками, расчерчивая спальню длинными полосами света. На подносе, водруженном прямо в центр измятых простыней, царил художественный беспорядок: серебристая кожица копченой рыбы, пустая жестянка с яркой заграничной этикеткой и крошки свежего багета.

Ал откинулся на подушки, закинув руки за голову. Тонкая струйка дыма от сигареты тянулась к лепнине на потолке.

– Знаешь, – Лера лениво выводила пальцем узоры на его груди, обходя старые шрамы, – завтра Борис Ефимович будет смотреть на тебя так, будто ты съел его любимую канарейку. Без соли и под протокол.

– Переживет, – Ал прикрыл глаза, наслаждаясь тишиной, которую не прерывал даже вырванный с мясом телефонный шнур. – Скажу ему, что у меня был приступ экзистенциальной тоски. В наших широтах это звучит достаточно весомо, чтобы не уволили за потерю контроля над кадрами.

– А я? – Лера приподнялась на локте, и рыжие волосы каскадом рассыпались по его плечу. – Мой балетмейстер вчера чуть не съел свой галстук от восторга, а сегодня я просто… растворилась. Решат, что прима окончательно зазвездилась.

– Скажи, что репетировала партию Спящей красавицы в естественной среде обитания, – Ал наконец стряхнул пепел в пустую жестянку из-под венгерского горошка. – В конце концов, ты имеешь право на каприз. Особенно если этот каприз весит восемьдесят пять килограммов и умеет штопать аорты.

Они пролежали так еще час, обсуждая всякую чепуху: от дефицитных французских духов до того, не завести ли им кота, который будет важно встречать их после ночных смен. Но у этой «блокады» был особый привкус – привкус украденного у системы времени.

– Слышишь? – Лера вдруг замерла.

В подъезде послышались шаги. Но не тяжелые и властные, как у главврача, а легкие, почти танцующие. Следом раздался деликатный, едва слышный стук в дверь.

– Это не Борис, – Ал нахмурился. – И не милиция. Те обычно заходят вместе с косяком.

Он нехотя поднялся, накинул халат и пошел к двери. Посмотрел в глазок. Усмехнулся.

– Свои.

За дверью стоял Петров. Молодой ординатор выглядел помятым, с темными кругами под глазами, но в руках сжимал промасленный сверток, от которого одуряюще пахло горячим тестом и сахарной пудрой.

Ал приоткрыл дверь на цепочку.

– Петров? Вы решили пополнить список тех, кого я уволю к чертовой матери?

– Альфонсо Исаевич! – парень едва не выронил пончики. – Я… я просто зашел сказать… В пятой палате больной задышал сам! Шов сухой. Я всё сделал по вашему протоколу. Борис Ефимович рвал и метал, опять искал вас по всем адресам, а я сказал, что вы на срочной консультации в спецраспределителе. Он сразу замолчал.

Змий усмехнулся. Парень быстро учился не только шить, но и выживать в этих бетонных джунглях.

– Молодец, Петров. Сверток оставьте на коврике и исчезните. Завтра в восемь ноль-ноль жду в ординаторской. Опоздаете на минуту – пойдете ассистировать Когану на грыжах.

– Понял, Альфонсо Исаевич! – Петров просиял и почти бегом бросился вниз по лестнице.

Ал вернулся в спальню с горячим свертком.

– Вот видишь, – он бросил пончики на кровать, рядом с остатками осетрины. – Машина крутится и без моего участия. А Петров – будущий гений. Умеет вовремя и вдохновенно наврать начальству.

– Кажется, у твоего ученика большое будущее, – Лера уже разворачивала бумагу, вдыхая сладкий аромат. – А у нас – еще целый вечер абсолютной, незаконной свободы.

Она потянула его на себя, сбрасывая халат с его плеч.

– К черту деликатесы, Ал. У нас остывают пончики. И кажется, мой карантин требует еще одной порции интенсивной терапии.

Утро в Третьей градской началось с грозового затишья.

Ал шел по коридору, и шум шагов его начищенных туфель чеканил ритм по свежевымытому линолеуму. На нем был безупречно отглаженный халат, из нагрудного кармана которого поблескивало золотое перо дорогой ручки. Вид у хирурга был вызывающе отдохнувший – фиалковые глаза светились спокойной, почти сытой уверенностью хищника, который отлично провел выходные.

Медсестры на посту при его появлении вытянулись в струнку, но в их взглядах читалось плохо скрываемое любопытство.

– Альфонсо Исаевич, – Катя преградила ему путь, лихорадочно поправляя колпак. – Борис Ефимович… Он у себя. С восьми утра ждет. Сказал, чтобы вы зашли к нему, как только «вернетесь из своей секретной командировки».

– Благодарю, Катерина, – Ал едва заметно усмехнулся. – Как пятая палата?

– Петров – молодец, глаз не смыкал. Больной стабилен.

– Вот и славно.

Змиенко не спеша поднялся на этаж администрации. Он не стал стучать. Просто толкнул тяжелую дубовую дверь и вошел.

В кабинете главврача можно было вешать топор. Борис Ефимович сидел за столом, обложившись телефонами, и вид у него был такой, будто он лично разгрузил вагон с углем. Увидев Ала, он медленно снял очки в золотой оправе и посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом.

– Змиенко, – голос главврача дрогнул. – Ты хоть понимаешь, что вчера из-за твоего «карантина» у меня телефон раскалился добела? Из министерства звонили трижды. Из комитета по культуре интересовались, не похитил ли я их ведущую приму в медицинских целях.

Ал невозмутимо уселся в кожаное кресло напротив, закинув ногу на ногу.

– Борис Ефимович, вы же сами учили меня: врач должен быть в ресурсе. После той ночной операции с перикардом у меня начались симптомы пограничного состояния. Пришлось применить экстренную терапию изоляцией.

– Изоляцией⁈ – Борис ударил ладонью по столу. – Ты шнур из розетки вырвал! Ко мне Петров прибежал с глазами как у лемура и нес какую-то чушь про закрытые госпитали.

– Петров подает большие надежды, – спокойно парировал Ал, доставая портсигар. – А что касается министерства… Скажите им, что я проводил важный эксперимент. Результаты блестящие. Хирург снова готов к труду и обороне.

Главврач долго смотрел на него, потом тяжело вздохнул и открыл нижний ящик стола. Достал начатую бутылку армянского коньяка и два лафитника.

– Черт с тобой, Альфонсо. Оперируешь ты лучше, чем врешь, но наглости тебе не занимать. Наливай. Рассказывай, как прошла «терапия».

В это же время в театре Лера входила в репетиционный зал. Она была в черном трико, с небрежным пучком рыжих волос, но сияла так, что партнер по сцене невольно зажмурился.

Балетмейстер, маленький сухопарый старик с вечным шарфом на шее, уже занес руку для гневной тирады, но, увидев ее улыбку, замер.

– Валерия… Вы где были? В министерстве вчера искали валидол по всем кабинетам.

– Я была в коме, – Лера грациозно потянулась у станка, чувствуя приятную сладость в каждой мышце после выходных с Алом. – Творческой коме, маэстро. Зато теперь я знаю, как Кармен должна смотреть на Хозе в финале.

– И как же? – прищурился балетмейстер.

– С абсолютной свободой, – Лера легко взлетела в прыжке, замирая в воздухе на неуловимую долю секунды. – Начинаем?

Жизнь возвращалась в привычную колею, но этот украденный у мира понедельник остался на их губах вкусом икры, шпрот и абсолютного, никем не санкционированного счастья.

Вечер в Третьей градской выдался на редкость спокойным. Коридоры погрузились в синеватые сумерки, разбавленные лишь дежурным освещением над постами медсестер. Пахло свежим воском – санитарки натерли линолеум до зеркального блеска, готовясь к завтрашней проверке из горздрава.

Ал стоял у высокого окна в конце коридора, прижимая трубку телефона к уху. Провод, закрученный тугими кольцами, тянулся к настенному аппарату.

– Ну как там наш «пострадавший» из министерства? – голос хирурга звучал низко, с едва уловимым смешком. – Еще не выписал себе путевку в санаторий после нашей вчерашней «терапии»?

В трубке послышался мелодичный смех Леры. Она, судя по акустике, была уже дома.

– Если верить шепоту в гримерке, он сегодня весь день ходил тише воды, ниже травы. Даже не заикнулся о длине юбок. Кажется, твоя шоковая диагностика сработала лучше любого выговора по партийной линии.

Ал улыбнулся, глядя на свое отражение в темном стекле. На фоне больничного кафеля он выглядел всё темным, опаленным экваториальным солнцем чужаком, но здесь, в этом коридоре, он снова был хозяином положения.

– Рад слышать. Значит, медицина не бессильна перед бюрократией. Как репетиция? Ноги не гудят?

– Маэстро сказал, что я сегодня прыгала так, будто у меня за спиной выросли крылья, – Лера замолчала на секунду, и Ал почти физически почувствовал её улыбку через километры телефонных проводов. – Но на самом деле мне просто очень хотелось поскорее закончить и услышать твой голос. Ты скоро?

– Задержусь на полчаса. Хочу еще раз зайти к Петрову, проверить, как он оформил дневники. Парень талантлив, но почерк у него всё еще как у первоклассника, – Змий перехватил трубку другой рукой. – Заеду в «Гастроном» на обратном пути. Что-нибудь захватить?

– Только себя, Альфонсо Исаевич. И по возможности – в полной сохранности. У нас в холодильнике еще осталась вторая баночка, которую мы вчера так и не открыли.

– Икра?

– Она самая. Жду тебя через час. И, Ал…

– Да?

– Не забудь включить телефон в розетку, когда придешь. Мало ли, вдруг Борис Ефимович снова решит, что у тебя лихорадка.

Ал негромко рассмеялся, прощаясь. Он повесил трубку на рычаг и еще минуту стоял у окна, глядя на редкие огни вечерней Москвы. Город жил своей размеренной, зарегулированной жизнью, но здесь, в Третьей градской, и там, в их квартире под облаками, правила диктовали только они.

Хирург развернулся и легким, пружинистым шагом направился в сторону ординаторской. Понедельник подошел к концу, и пожалуй это была безоговорочная победа.

Утро началось с запаха арабики и тихого смеха. Никаких будильников. Никаких экстренных вызовов из Третьей градской.

Лера сидела на широком подоконнике кухни, поджав босые ноги. На девушке была только расстегнутая на пару пуговиц белоснежная рубашка Ала. За окном лениво кружила мелкая снежная крошка, но чугунные батареи грели так, что в квартире царило уютное лето.

– Знаешь, – балерина задумчиво провела пальцем по ободку пустой чашки. – Если мы сегодня никуда не пойдем, обещаю приготовить настоящую пасту. Рецепт привезла прямо из Парижа. Говорят, от нее невозможно отказаться.

Ал стоял у плиты в одних домашних брюках. Хирург неспешно помешивал кофе в старой медной турке.

– Звучит как ультиматум, Валерия.

Змиенко снял джезву с огня, разлил густой темный напиток и подошел к окну. Фиалковые глаза доктора смотрели мягко, с той редкой, обезоруживающей теплотой, которая в этом городе доставалась только ей одной.

– И я готов капитулировать, – добавил мужчина.

Змий аккуратно забрал фарфор из рук Леры, поставил на подоконник и накрыл губы девушки долгим, тягучим поцелуем. Прима подалась навстречу, зарываясь пальцами в светлые волосы своего гения.

Идиллию разорвал звонок.

Но это был не обычный дребезжащий аппарат в коридоре, который любовники вчера безжалостно выдернули из розетки. Ожил глухой, тяжелый, почти вибрирующий зуммер правительственной «вертушки». Спецаппарат стоял в кабинете Ала за плотно закрытой дверью. Эта линия работала крайне редко.

И никогда – к добру.

Ал замер. Тепло во взгляде мгновенно исчезло, сменившись ледяным, расчетливым холодом. Доктор отстранился от Леры, коротко коснувшись губами ее виска, и быстрым, чеканящим шагом направился в кабинет.

Тяжелая эбонитовая трубка легла в широкую ладонь.

– Змиенко.

На том конце провода повисла тяжелая, гнетущая тишина. Слышалось только глубокое дыхание и характерный сухой щелчок бензиновой зажигалки.

– Альфонсо, – голос Исая звучал сухо, как треск ломающегося льда. Никаких приветствий. Никаких отцовских сантиментов.

– Слушаю.

– Машину за тобой уже отправил. Будет у подъезда через десять минут. Жду на даче в Серебряном Бору.

Змий нахмурился. Костяшки пальцев, сжимающих трубку, побелели от напряжения.

– У меня выходной. И в мои планы не входило никуда…

– Это не приглашение на семейный обед, – жестко оборвал старик. В тоне дипломата лязгнул металл человека, привыкшего ломать чужие судьбы одним росчерком пера. – Речь о проекте, от которого зависит слишком многое. Приезжай немедленно. И без глупостей.

Короткие, частые гудки ударили по барабанным перепонкам.

Хирург медленно опустил трубку на рычаг. Лицо Ала превратилось в непроницаемую, жесткую маску. Африканский загар сейчас казался особенно темным на фоне побледневших скул.

В дверях кабинета появилась Лера. Балерина зябко куталась в просторную рубашку, физически ощущая, как изменилась атмосфера в доме. Уютное, отвоеванное у системы утро треснуло по швам.

– Из клиники? – тихо спросила девушка.

– Хуже, – Змиенко стянул с вешалки свежую рубашку и начал быстро застегивать пуговицы. Движения доктора были скупыми и отточенными. – Вызывает отец. И, судя по интонациям старика, придется иметь дело с чем-то гораздо более грязным, чем обычная хирургия. Мне это не по душе, но придется поехать, потому что Исай звонит редко… и не стал бы навязывать свою компанию без необходимости. Так что придётся скатать и уважить своего старика. Сыновий долг, чтоб его. Но ничего, я ещё отыгрываюсь чуть позже, ибо помощь требует обратной услуги, и, как известно, долг платежом красен!

– Будь осторожен… – Лера нежно прижалась к его груди, тяжёлая пауза затянулась на добрых пять минут, и девушка нехотя, но всё же отлипла от змея и, грустно вздохнув, проводила его в путь одними печально карими глазами.