Текст книги "Змий из 70х II (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 21 страниц)

Глава 15

Глухой стук тяжелых армейских ботинок разносился по бесконечным бетонным коридорам минус пятого яруса. Двое конвоиров волокли Ала по стылому полу, даже не пытаясь приподнять отяжелевшее тело.

Каждый уступ, каждый шов линолеума отдавался в грудной клетке гениального хирурга ослепительной, режущей вспышкой. Спина горела огнем.

Врач судорожно хватал ртом пропитанный озоном воздух. Сломанные ребра – седьмое и восьмое, как отстраненно зафиксировал профессиональный разум, – впивались в мягкие ткани при малейшем вдохе. Идеально скроенный костюм превратился в грязные лохмотья, пропитанные холодным потом.

Массивная стальная дверь с лязгом поползла в сторону.

Солдаты безмолвно, как заведенные механизмы, швырнули столичного доктора во мрак. Змиенко с глухим стоном рухнул на влажный, покрытый склизкой плесенью бетон. Лицо обожгло ледяным холодом пола.

Тяжелая створка захлопнулась с таким звуком, словно на могилу опустили гранитную плиту. Скрежет задвигаемых засовов отрезал мужчину от остального мира.

Наступила абсолютная, звенящая тишина. И первозданная тьма.

Ал лежал неподвижно, прижимаясь щекой к шершавому камню. Блондин заставил себя дышать мелко, поверхностно, чтобы минимизировать трение сломанных костей о плевру. Боль была пульсирующей, горячей, она волнами расходилась от груди к шее и животу.

«Спокойно», – приказал себе Змий. – «Это просто физиология. Болевой шок, выброс адреналина, микроразрывы капилляров. Ничего, с чем бы я не сталкивался в операционной».

Доктор попытался сфокусировать зрение. Фиалковые глаза широко распахнулись, жадно ища хотя бы малейший источник света. Крошечную щель под дверью. Тусклый отблеск вентиляционной решетки.

Ничего. Тьма была настолько плотной, густой и осязаемой, что казалась черным бархатом, туго намотанным на голову. Карцер проектировали люди, прекрасно знающие анатомию человеческого страха. Это был сенсорный вакуум, идеальная камера депривации.

Врач медленно, преодолевая тошнотворную дурноту, перевернулся на спину. Пальцы ощупали грудную клетку. Сильный отек. Гематома уже начала расползаться под кожей.

Мужчина заставил себя сесть, прислонившись затылком к ледяной стене. Металл словно вытягивал из позвоночника остатки тепла.

Нужно было считать время. Контроль времени – это контроль над рассудком.

«Раз. Два. Три…» – баритон хирурга в абсолютной тишине прозвучал жалко и сухо. Голос ломался.

Он отсчитал шестьдесят секунд. Минута. Потом еще одну. В голове пульсировали слова ледяного куратора в золотистых авиаторах. «Подготовьте Мэй. С ней разговор будет коротким».

Эта фраза жгла разум страшнее любых физических увечий. Ослепительная красавица-архитектор, женщина, привыкшая блистать в свете софитов на подпольных съемках и проектировать сложнейшие перекрытия, сейчас могла находиться в руках этих серых мясников. И всё из-за него. Из-за его проклятой самоуверенности.

Змиенко сжал зубы так, что скрипнула эмаль. Он втянул ее в эту смертельную игру, убедил рискнуть карьерой и жизнью ради призрачной диверсии. Чувство вины тяжелым свинцом осело в животе.

Врач сбился со счета на третьей сотне. Или на четвертой?

Тишина начала давить на барабанные перепонки. Сначала это был просто легкий звон, естественная реакция слухового нерва на отсутствие раздражителей. Но постепенно звон превратился в низкий, монотонный гул.

Хирург закрыл глаза, хотя во тьме это не имело никакого значения.

Время потеряло свою линейность. Сколько он просидел у стены? Час? Сутки?

Бетон тянул жилы. Холод пробирался под кожу, замораживая суставы. Блондин начал дрожать – крупно, безостановочно. Мышцы сводило судорогой от переохлаждения. Жажда навалилась внезапно, высушив гортань до состояния наждачной бумаги. Слюна стала вязкой и горькой.

Доктор попытался встать. Опираясь окровавленными руками о стену, мужчина заставил себя подняться на непослушные ноги. Шаг. Еще шаг.

Карцер оказался крошечным. Три шага в длину, два в ширину. Каменный мешок без единого выступа, без раковины, без нар. Только дыра в углу, от которой несло застарелым аммиаком и хлоркой.

Змий опустился на колени. Пальцы нащупали на стене влажную дорожку конденсата. Гениальный столичный врач, чьи руки спасали министров и генералов, прижался пересохшими губами к грязному бетону, жадно слизывая крошечные, ледяные капли влаги. Вода отдавала ржавчиной и пылью, но сейчас казалась слаще коллекционного вина.

Разум начал давать первые трещины.

В углу камеры внезапно послышался шорох. Тихий, скребущий звук.

Ал замер, перестав дышать. Сердце зашлось в бешеном, рваном ритме.

– Кто здесь? – хрипло выдохнул хирург во тьму.

Ответом послужило лишь собственное эхо.

А затем в воздухе неуловимо запахло французской пудрой. Знакомый, до боли родной аромат театральной канифоли и сладких духов.

– Лера? – Змиенко потянулся вперед, в черную пустоту.

Вспышка. Прямо перед его невидящими глазами возникло лицо балерины. Девушка стояла в строгой шерстяной юбке, идеально ровно держа спину. В зеленых глазах плескался холодный, выжженный дотла пепел. «Она хотя бы стоила того, чтобы приводить ее в мой дом?» – беззвучно произнесли бледные губы.

Доктор отшатнулся, больно ударившись затылком о стену. Иллюзия растаяла, оставив после себя лишь густой запах сырости.

Галлюцинации. Следствие сенсорной депривации и болевого истощения. Кора головного мозга, не получая внешних сигналов, начала генерировать их самостоятельно, вытаскивая из подсознания самые страшные страхи.

С этого момента ад стал персональным.

Счет времени исчез окончательно. Сутки слились в бесконечную, тягучую агонию.

Периодически в двери с лязгом открывалась узкая кормушка. Оттуда лился ослепительный, режущий сетчатку свет, заставляющий блондина кричать от боли и закрывать лицо руками. Невидимая рука ставила на пол железную миску с пресной, серой баландой и алюминиевую кружку воды.

Хирург бросался к еде, как дикий зверь. Мужчина выскребал кашу пальцами, давясь и кашляя. Он давно перестал быть столичным светилом. Гордость, цинизм, интеллектуальное превосходство – вся эта шелуха слетела, обнажив первобытные инстинкты выживания.

Голод сменялся холодом. Холод – горячкой.

Сломанные ребра так и не срослись. При каждом неловком движении костные отломки терлись друг о друга, вызывая приступы мучительной, спазматической боли. Дыхание превратилось в хриплый свист. Ал чувствовал, как внутри развивается воспаление. Тело горело.

Призраки приходили всё чаще.

Исай лежал прямо на полу карцера. Старик тянул к сыну синюшные, дрожащие руки. Кардиомонитор, взявшийся из ниоткуда, разрывался непрерывным, истеричным визгом. «Разряд!» – кричал Змий сам себе, молотя кулаками по пустому бетону, стирая костяшки в кровь. Но сердце дипломата не заводилось.

Затем появлялась Вика. Зеленоглазая секретарша плакала, прижимая к груди картонный тубус с чертежами. Ее светлые волосы были перепачканы кровью, а на шее багровел след от грубой пеньковой веревки.

– Это ты во всем виноват, – шептал голос Мэй откуда-то сверху. Архитектор стояла на краю глубокой ямы, глядя на него с безмерным презрением. Модель сбросила свое кашемировое пальто, и хирург с ужасом увидел, что ее идеальное тело изуродовано хирургическими швами и вживленным металлом. – Ты обещал, что у нас есть шанс. А теперь мы все в их власти.

– Нет! Уйдите! – хрипел врач, забившись в самый дальний угол камеры. Мужчина обхватил голову руками, раскачиваясь из стороны в сторону. – Это просто химия. Нейронные сбои. Вас здесь нет!

Но мозг отказывался подчиняться логике.

Тьма начала обретать форму. Она больше не была пустой. В черных углах карцера шевелились тени. Они тянули к хирургу длинные, деформированные конечности.

Гул вентиляции превратился в голос Виктора.

Бессмертный куратор читал ему лекции о новом миропорядке. Баритон блондина в авиаторах лился отовсюду – из стен, с потолка, из собственной черепной коробки Ала.

«Искусство требует жертв, доктор. Вы – мертвый металл. Вы ломаетесь под давлением. Вы никто».

Слова ввинчивались в мозг, разрушая последние бастионы рассудка. Змиенко кричал, пытаясь перекрыть этот спокойный, равнодушный голос, но срывал связки до кровавой пены на губах.

Мужчина перестал спать. Стоило ему закрыть глаза, как перед ним вспыхивал красный оптический сенсор киборга. Механический монстр надвигался на него, лязгая титановыми приводами, и заносил стальной кулак. Врач вскакивал, бился о стены, сдирал ногти о бетонную кладку, пытаясь вырваться из запертой коробки.

Пальцы на руках превратились в сплошное кровавое месиво. Рубашка сгнила и сползла грязными лоскутами.

Змий больше не был тем блестящим, уверенным в себе Альфонсо Исаевичем. В углу зловонного каменного мешка сидело истощенное, сломленное существо. Спутанные светлые волосы слиплись от грязи и пота. Впалые щеки обросли густой щетиной.

Фиалковые глаза навсегда потеряли свой надменный, расчетливый блеск. Теперь в них плескалось безумие – глубокое, темное и необратимое.

Хирург сидел на ледяном полу, обхватив руками худые колени. Он смотрел прямо перед собой, в абсолютную, непроглядную пустоту.

Губы мужчины мелко, непрерывно дрожали. Он монотонно, раз за разом, бормотал одну и ту же фразу, выстукивая ритм разбитым затылком о бетонную стену.

– Диаметр трубы восемьдесят сантиметров… напор упадет… диаметр трубы восемьдесят сантиметров… резервный коллектор…

Безумие заботливо укутало гения в свой мягкий, непроницаемый кокон. Система одержала победу. Мельница двадцать восьмого отдела переломала блестящий разум, превратив его в горстку серой пыли, навсегда запертой в подземельях холодного бункера.

Лязг тяжелого засова разорвал звенящую тишину камеры.

Полоса невыносимо яркого света ударила по воспаленным глазам. Ал судорожно сжался в комок. Доктор закрыл лицо перепачканными в крови и собственной грязи ладонями. Из пересохшего горла вырвался жалкий, скулящий звук. Сломанные ребра тут же отозвались тупой, пульсирующей болью.

В карцер шагнула смерть в безупречно скроенном сером костюме.

Мягкие шаги дорогих туфель эхом отскочили от влажного бетона. Виктор неторопливо остановился в центре крошечного помещения. Блондин с брезгливым любопытством оглядел камеру, словно оценивая ущерб, нанесенный ценному, но безнадежно испорченному имуществу.

Куратор плавно опустился на корточки. Мужчина оказался на одном уровне со сломленным узником. Тонкие пальцы, затянутые в белоснежную лайку, жестко приподняли подбородок хирурга.

Фиалковые глаза, мутные и наполненные животным ужасом, встретились с абсолютно пустым, арктическим взглядом из-под золотистых авиаторов.

– Вы меня разочаровываете, Альфонсо Исаевич.

Баритон комитетчика обволакивал пугающей, почти ласковой мягкостью.

– Ведете себя как неразумный, нашкодивший котенок, – Виктор чуть склонил голову набок. – Хозяин его кормит, дает кров, а он назло гадит мимо лотка. И искренне верит, что совершает великий акт неповиновения.

Змиенко попытался отдернуть голову. Но хватка идеальных пальцев была каменной. Врач лишь мелко, безостановочно дрожал, вжимаясь затылком в мокрую стену.

– Посмотрите на себя, – голос начальника отдела звучал ровно, без единой эмоции. – Блестящий столичный хирург. Венец биологической эволюции. И к чему вас привела ваша хваленая свобода выбора?

Золотистые стекла очков тускло блеснули в свете коридорной лампы.

– К грязному углу в бетонной коробке, – сам же ответил бессмертный. – Вы так отчаянно цеплялись за свои иллюзии. Любовь к отцу. Страсть к женщинам. Мораль.

Губы Змия слабо шевельнулись. Доктор попытался что-то возразить, цепляясь за ускользающие обрывки рассудка, но выдавил лишь нечленораздельный сип.

– Вы, люди, придаете этим концепциям слишком много значения, – куратор сочувственно вздохнул. – Вам кажется, что именно эмоции делают вас живыми. Но с точки зрения вечности – это просто системный мусор.

Блондин отпустил подбородок пленника. Мужчина изящным жестом достал из внутреннего кармана платок и брезгливо промокнул перчатку.

– Обычный биохимический шум. Набор случайных электрических импульсов в коре головного мозга, который заставляет кусок мяса мнить себя центром вселенной.

Виктор жестко усмехнулся, глядя на дрожащего гения.

– Ваш крошечный шунт… Ваш жалкий план побега по ржавым трубам… Вы всерьез думали, что этот акт биологического отчаяния способен остановить поступь нового порядка? Вы пытались вылечить историю скальпелем. Но история не нуждается в терапии. Она нуждается в безжалостной ампутации.

Начальник отдела плавно поднялся во весь свой подавляющий рост.

– Нет никакого великого замысла, доктор. Нет никакой высшей справедливости. Есть только холодная, хаотичная материя. И тот, кто способен придать ей идеальную форму.

Бессмертный посмотрел на съежившегося на полу человека сверху вниз.

– Мой генерал совершенен. В нем больше нет этой гниющей человечности. Он не будет страдать от мук совести, не предаст и не попытается сбежать. Он – чистое действие. А вы…

Куратор развернулся к выходу, бросив последние слова через плечо.

– Вы просто тупиковая ветвь. Ошибка природы, возомнившая себя творцом. Оставайтесь здесь, Альфонсо Исаевич. Наедине со своей хваленой свободой воли. Посмотрим, какую ценность она будет представлять, когда ваш разум окончательно сожрет сам себя в этой темноте.

Человек в сером костюме шагнул за порог.

Свет погас мгновенно. Тяжелая стальная створка с оглушительным грохотом встала на место. И в абсолютной тьме карцера вновь зазвучал лишь сухой, монотонный шепот сломленного хирурга, бесконечно отсчитывающего диаметр несуществующей трубы.

Резкий скрежет металла снова разорвал тьму.

Свет полоснул по глазам раскаленной бритвой. Змиенко забился в самый дальний угол карцера, царапая бетон стертыми в кровь пальцами. Доктор попытался спрятать лицо между колен, лишь бы скрыться от этого безжалостного сияния.

Шаги. Легкие, размеренные, пугающе спокойные.

Виктор снова стоял над изломанным гением. Бессмертный куратор сменил костюм – теперь на начальнике отдела была безупречная темно-синяя тройка, не допускающая ни единой складки.

– Артур Шопенгауэр любил повторять, что воля – это слепой, непреодолимый порыв, – мягкий баритон Крида заполнил крошечную камеру. – Вы читали его, Альфонсо Исаевич? Конечно, читали. Столичная интеллигенция обожает игры в пессимизм за бокалом дорогого коньяка.

Пленник тихо заскулил, зажимая уши грязными ладонями. Но голос палача проникал прямо в подкорку, обходя любые физические преграды.

– Вы думали, ваш саботаж – это проявление свободы воли, – комитетчик изящно оперся плечом о дверной косяк. – Какая наивность. Ваш бунт был лишь биологической судорогой. Инстинктом защиты стаи. Вы защищали отца, любовниц… Обычный животный рефлекс, который вы, люди, так высокопарно называете моральностью. Шопенгауэр был прав: вы рабы своей слепой воли к жизни. А мой генерал от нее абсолютно свободен.

Хирург затрясся крупной дрожью. Блондин попытался выдавить из себя ругательство, но губы выдали лишь влажный, булькающий хрип. Сломанные ребра горели адским огнем.

– Ницше провозгласил смерть бога, – Виктор сделал плавный шаг вперед, нависая над узником. – Он презирал сострадание. Называл его болезнью, которая заражает сильных и неумолимо тянет их на дно к слабым. Вы – идеальная иллюстрация, Змий.

Светлые авиаторы сверкнули в лучах коридорной лампы.

– Ваш блестящий разум заболел состраданием. Вы пожалели парализованного старика. Пожалели красивую секретаршу. Пожалели кусок мяса, который я превратил в совершенное оружие. И эта слабость сожрала вас заживо. Я же создал Сверхчеловека. Титанового бога новой эпохи, которому неведома ваша тошнотворная человеческая жалость.

Ал поднял мутный, лишенный осмысленности взгляд. Врач смотрел на идеальный силуэт начальника отдела и видел в нем само воплощение математически выверенного, абсолютного зла.

– Вы помните Томаса Гоббса? – бессмертный плавно присел на корточки, совершенно не обращая внимания на лужу грязной воды в дюйме от дорогих ботинок. – Левиафан. Искусственное чудовище, созданное для обеспечения абсолютного порядка и прекращения войны всех против всех. Система, доктор, это и есть Левиафан. Огромный, безупречный механизм.

Тонкие пальцы в лайковой перчатке легко, почти ласково коснулись спутанных светлых волос гения.

– А вы попытались остановить шестерни Левиафана с помощью ржавой водопроводной трубы и кучки украденных чертежей. Какая трогательная, нелепая гордыня. Вы искренне верили, что умнее государства. Умнее вечности.

Куратор убрал руку и медленно выпрямился. Лицо Виктора выражало лишь холодную усталость исследователя, наблюдающего за агонией подопытной мыши.

– Жан-Поль Сартр утверждал, что человек проклят быть свободным, – голос Крида стал почти нежным. – Я снимаю с вас это проклятие. В этой камере у вас больше нет выбора. Нет ответственности. Вы тотально свободны в своем безумии. Наслаждайтесь этим подарком.

Фигура в синем костюме бесшумно скользнула за дверь.

Скрежет металла. Удар засова. И снова – плотная, удушливая тьма.

Змиенко остался один. Хирург начал ритмично раскачиваться, ударяясь затылком о холодный камень. В голове пульсировали обрывки чужих мыслей, намертво сплетаясь с собственным бредом.

– Слепая воля… смерть бога… диаметр трубы восемьдесят сантиметров… Левиафан… напор упадет… проклят быть свободным…

Сломленный врач тихо засмеялся. Жуткий смех перешел в булькающий кашель, а затем в протяжный, животный вой, навсегда потонувший в глухих бетонных перекрытиях бункера.

Абсолютная тьма карцера внезапно взорвалась ослепительно-белым светом операционной.

Ала выволокли из каменного мешка, бесцеремонно бросив на жесткое металлическое кресло. Широкие кожаные ремни намертво зафиксировали запястья и лодыжки блондина. Врач слабо дернулся, хрипя и жмурясь от невыносимого сияния бестеневых ламп.

Хирург больше не был похож на человека. Это была лишь дрожащая, перепачканная в собственной крови и грязи оболочка, внутри которой бился в агонии сошедший с ума разум. Змиенко монотонно бормотал обрывки формул, мешая их со стонами и бессвязным шепотом.

В поле зрения медленно, словно выплывая из молочного тумана, появился Виктор.

Куратор скинул пиджак, оставшись в безупречно белой, накрахмаленной сорочке с закатанными до локтей рукавами. В руках комитетчика мягко блеснул длинный стеклянный шприц, наполненный густой, перламутровой жидкостью.

– Вы когда-нибудь стояли в разрушенном храме, Альфонсо Исаевич? – тихий, обволакивающий баритон Крида легко перекрыл гул вентиляции.

Начальник отдела подошел вплотную к креслу. Тонкие, сильные пальцы жестко зафиксировали подбородок узника, заставляя его открыть безумные, помутневшие глаза и смотреть прямо на золотистые авиаторы.

– Ваш разум сейчас – это рассыпавшийся по каменному полу церковный витраж, – бессмертный блондин заговорил с пугающей, гипнотической ритмичностью. – Тысячи осколков. Обрывки вашей гордыни, вашей жалкой любви, вашего отчаянного страха. Прежний узор уничтожен. Икон больше нет.

Холодная игла плавно, безжалостно вошла в вену на шее пленника.

Виктор медленно надавил на поршень. Перламутровая сыворотка – сложнейший нейростимулятор, разработанный в недрах двадцать восьмого отдела, – устремилась прямиком к коре головного мозга доктора.

Змий выгнулся дугой. Кожаные ремни натянулись со скрипом. Мужчина захрипел, чувствуя, как жидкий огонь вливается в кровь, выжигая остатки бреда и заставляя нейроны вспыхивать с чудовищной, неестественной ясностью.

– Большинство людей так и остаются лежать в руинах, – Крид небрежно отбросил пустой шприц на металлический столик. – Но вы – слишком ценный материал, чтобы позволить вам просто сгнить. Я соберу ваш витраж заново. Своими руками.

Комитетчик взял влажное махровое полотенце и начал методично, с ледяной заботой стирать грязь и засохшую кровь с впалых щек гения. В каждом движении палача сквозила извращенная нежность мастера, реставрирующего сломанный инструмент.

– Мы возьмем эти осколки, Ал. Но мы не станем складывать из них лик святого, – шептал куратор, склоняясь к самому уху хирурга. – Святые бесполезны. Они умеют только страдать. Мы спаяем эти куски свинцом абсолютной целесообразности.

Препарат начал действовать. Хаотичная дрожь в теле Змиенко постепенно утихала. Бессвязное бормотание про дренажные трубы оборвалось. Дыхание врача стало глубоким, размеренным, почти машинным.

– Вы больше не сын парализованного старика. Вы не любовник красивых женщин. Вы не спаситель, – голос Виктора ввинчивался прямо в сознание, прошивая новые нейронные связи, словно стальные тросы. – Эмоции – это ржавчина. Сострадание – это дефект. Вы – идеальный скальпель в руке системы. Вы – тот, кто отсекает лишнее ради идеального порядка.

Ал замер. Фиалковые глаза пленника, еще минуту назад мутные от безумия, начали медленно проясняться. Но в них больше не было ни прежней надменной искры, ни человеческой боли. Это был абсолютно пустой, прозрачный взгляд. Взгляд идеального хирурга, в котором не осталось ничего, кроме пугающей, смертельной эффективности.

Крид отступил на шаг, удовлетворенно оглядывая свою работу.

– Кто вы, Альфонсо Исаевич? – тихо, с нажимом спросил куратор.

В белой лаборатории повисла звенящая тишина. Доктор медленно, словно пробуя связки после долгого молчания, облизнул пересохшие губы. Когда мужчина наконец заговорил, его баритон прозвучал ровно, лишенно любых красок и интонаций – идеальное эхо ледяного голоса начальника отдела.

– Я – инструмент.

Уголки губ бессмертного блондина едва заметно дрогнули в холодной полуулыбке. Витраж был собран заново. И теперь на нем был изображен безжалостный монстр в белом халате.