Текст книги "Змий из 70х II (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 21 страниц)

* * *

Самосад драл горло привычной, жесткой горечью. Яков Сергеевич сидел на крыльце, кутаясь в старый овчинный тулуп, и пускал густой сизый дым в морозную псковскую ночь. Звезды над головой висели крупные, колючие. Настоящие.

В избе за спиной старика было тихо. Только половицы изредка жалобно поскрипывали под мерными, тяжелыми шагами.

Племянник снова не спал.

Таежник тяжело вздохнул, разминая в заскорузлых пальцах очередную порцию крепчайшего табака. Исай всегда был слишком умным. Тянулся к столичному свету, верил, что с государственной машиной можно играть на равных. А Яков остался в лесу. Лес учит простому: если вырвался из капкана – беги и не оглядывайся.

Когда Альфонсо только появился на этом крыльце, старый охотник грешным делом подумал всякое. Решил, что мальчишка прибежал зализывать раны, чтобы потом, накопив злобы, вернуться в Москву и вцепиться в глотку тем упырям из Комитета. Яков ждал, что столичный гость начнет строить планы мести, искать оружие, плести новые интриги.

Но старик ошибся. И, видит бог, никогда еще так не радовался своей ошибке.

Дядя Яша затянулся, выпуская дым изо рта. Теперь весь Псков гудел о новом светиле. Бабы в областной больнице шеи сворачивают, когда хирург по коридору идет. Медсестры млеют от его лукавых улыбок и колких шуточек. Главврач молится на эти забинтованные золотые руки. Красавчик, балагур, трикстер, способный обаять кого угодно и играючи вытащить безнадежного больного с того света.

Днем этот изломанный москвич носил свою живую, искрящуюся маску с пугающим изяществом. Флиртовал, пил коньяк, травил байки.

А ночью маска сползала.

Ночью, когда дом погружался во тьму, таежник слышал, как блестящий врач мечется на жесткой кровати. Как задыхается во сне, словно его заживо жгут. И тогда сквозь стиснутые зубы вырывалось одно-единственное слово. Тихое, надломленное, полное такой невыносимой, рвущей душу тоски, что у Якова мороз драл по коже.

«Золотце…»

Девочку свою племянник любил больше жизни. И то, что не уберег, грызло его страшнее любой комитетской ищейки.

Змиенко приехал сюда не мстить. Змий сжег все мосты до единого. Выжег прошлое каленым железом. Оставил в московских снегах свои амбиции, свои страхи и свою войну с неуязвимым Виктором. Блондин обрубил концы, чтобы начать с абсолютно стерильного, чистого нуля.

Врач просто хотел жить. Строить себя заново по кирпичику, пряча кровоточащие раны за циничными шутками и чужими спасенными жизнями. Раз уж не смог спасти своих – будет штопать чужих. Без оглядки назад. Без мыслей о вендетте.

Старик сплюнул на утоптанный снег и растер окурок тяжелым сапогом.

Это был выбор сильного человека. Выбор выжившего. И раз уж племянник решил пустить корни в эту мерзлую псковскую землю, забыв столичный кошмар, дядя Яша станет для него глухой стеной. Ни одна тень из прошлого сюда не просочится.

Яков Сергеевич тяжело поднялся, окинув взглядом спящий город, толкнул скрипучую дверь и шагнул в тепло избы. Половицы продолжали мерно скрипеть – Альфонсо всё еще вышагивал свой ночной маршрут, упрямо прокладывая дорогу в новую жизнь.

Николай Иванович с тяжелым вздохом отложил перьевую ручку. Главврач снял роговые очки и потер уставшие, покрасневшие глаза.

На столе громоздилась стопка историй болезней. И впервые за десять лет его руководства в графе «исход» так часто и уверенно значилось «выписан с улучшением».

Пожилой медик кряхтя поднялся и подошел к пыльному окну. Во дворе областной больницы искрился мартовский снег. А в самих отделениях теперь творилось черт-те что.

С появлением этого московского франта женская половина коллектива словно посходила с ума. Медсестры начали тайком таскать на дежурства дефицитную помаду. Санитарки крахмалили халаты так, что те хрустели на весь этаж. Даже суровая старшая сестра, непробиваемая Валентина Петровна, и та начала поправлять прическу при его появлении.

А виновник переполоха только ухмылялся своими изуродованными шрамами губами.

Змиенко оказался не просто талантливым хирургом. Блондин был настоящим стихийным бедствием. Обаятельным, язвительным и пугающе гениальным.

Николай Иванович живо вспомнил вчерашнюю утреннюю планерку. Этот трикстер умудрился довести до красного каления неповоротливого завхоза, выбить дефицитные антибиотики одним лишь изящным хамством и попутно пригласить на свидание сразу двух практиканток.

«Девочки, не ссорьтесь, – бархатным баритоном мурлыкал тогда Ал, небрежно накидывая стерильный халат. – Моего разбитого сердца и безграничной любви к хорошему коньяку хватит на всех. А вот талант достанется только пациенту из третьей палаты».

И ведь доставался.

За операционным столом столичный гость преображался. Балагур и бабник исчезал по щелчку невидимого тумблера. Оставалась машина. Холодная, расчетливая, вытаскивающая безнадежных с того света с пугающей геометрической точностью. Пальцы гения порхали над вскрытыми артериями так, словно он играл на рояле, а не зашивал разорванную человеческую плоть.

Но старого главврача было не провести дешевыми театральными фокусами.

Николай Иванович прожил долгую жизнь. И он умел смотреть людям в глаза. У этого красавчика с замашками голливудского актера взгляд был абсолютно мертвым. Как два куска фиалкового льда.

Когда москвич думал, что за ним не наблюдают, лихая ухмылка мгновенно сползала с его бледного лица. Плечи тяжело опускались. В эти редкие секунды в пустой курилке или глухой ночью над картами пациентов доктор выглядел так, словно на его спине покоился весь вес земного шара. Словно его изжевали, выплюнули и заставили ходить по земле против воли.

Начальник больницы покачал головой и вернулся к своему столу.

Ему было глубоко плевать, от кого именно сбежал этот изломанный человек. Плевать, чью кровь он пытается смыть с рук по ночам и почему вздрагивает от резкого хлопка двери. Пока этот мертвец в маске живого, искрящегося трикстера продолжает творить чудеса в его операционных, Николай Иванович будет прикрывать его спину перед любой проверкой.

Потому что такие врачи рождаются раз в столетие. И если для того, чтобы спасать псковских работяг, этому демону со скальпелем нужно пить коньяк и разбивать сердца местных медсестер – пусть так оно и будет.

Классическая музыка мягко, едва уловимо заполняла просторный кабинет на верхнем этаже неприметного здания в центре Москвы. Из антикварного граммофона лилась тягучая, безупречная соната Баха.

Виктор стоял у панорамного окна, заложив руки за спину. Пронзительные, льдисто-голубые глаза бессмертного куратора двадцать восьмого отдела равнодушно наблюдали за тем, как внизу, в желтом свете фонарей, копошатся крошечные, суетливые точки человеческих жизней. Сквозь толстое пуленепробиваемое стекло не проникал ни вой метели, ни шум ночной столицы.

На столе красного дерева идеальной стопкой лежали рапорты наружного наблюдения.

Глава отдела плавно повернулся и подошел к бару. Хрустальная пробка графина издала тихий мелодичный звон. На дно тяжелого бокала плеснул коллекционный односолодовый виски. Напиток, выдержанный в дубовых бочках дольше, чем длится жизнь среднестатистического оперативника.

Крид сделал крошечный глоток, катая янтарную жидкость на языке. Второй акт этой затянувшейся пьесы завершился безукоризненно. Математически точно, без единой лишней переменной.

Древний монстр опустился в глубокое кожаное кресло, вытягивая ноги. Испорченное пулями кашемировое пальто уже покоилось в мусорном контейнере, а разорванная плоть на груди срослась, оставив после себя лишь легкий зуд обновленных тканей.

Виктор прикрыл глаза, анализируя проделанную работу.

Создание идеального инструмента всегда требовало радикальных мер. Гениальный хирург, этот хмурый блондин с редкими фиалковыми глазами, способный перевернуть мировую науку и подарить Комитету ключи от вечности, был слишком привязан к своему смертному миру. Змиенко оброс ненужными связями и мягкотелой моралью, словно днище корабля – ракушками.

Чтобы выковать из мягкого золота разящий клинок, требовалось пламя. И куратор обеспечил самую высокую температуру.

Сначала пришлось выбить из-под ног Ала фундамент. Исай. Блестящий дипломат старой школы, привыкший сглаживать углы и веривший, что с любой системой можно договориться. Он отравлял разум сына гуманизмом, пытаясь спрятать бриллиант за ширмой обывательской жизни. Устранение отца стало первым, аккуратным надрезом скальпеля на душе столичного врача.

Затем наступила очередь Вики. Глупая, амбициозная овца блестяще сыграла свою роль. Предательница изнутри подтачивала паранойю гения, заставляя его сомневаться в собственной тени. Ее смерть стала отличным катализатором. Выстрел в спальне конспиративной квартиры перечеркнул клятву Гиппократа, превратив лекаря в убийцу. Идеальная метаморфоза.

Но самым сложным, самым ювелирным этапом стала операция на остатках его привязанностей.

На губах бессмертного заиграла легкая, меланхоличная полуулыбка.

Крид прекрасно знал главную уязвимость фиалкоглазого гения. Лера. Утонченная, порхающая балерина, которую Змий так отчаянно любил и ласково называл своим золотцем. Та самая хрупкая девочка, что однажды просто упорхнула во время гастролей и сбежала в Париже, выбрав огни чужого города вместо его любви.

Она нанесла первый, самый глубокий удар. Оставила в груди столичного светила зияющую, кровоточащую дыру, которую тот так и не смог зашить.

А затем случилась авария на ночной трассе. Искореженный металл навсегда забрал Мэй. Она была для доктора просто отличным другом. Верной, понимающей подругой, теплой отдушиной в его мрачном мире. Однако ее смерть, наложившись на старую парижскую рану и гибель отца-дипломата, стала последней каплей.

Хирург не успел ее спасти. И это осознание собственного бессилия сломало ему хребет надежнее, чем любой пресс Комитета.

Виктор открыл свои холодные голубые глаза и посмотрел на бокал.

Свинец, выпущенный Змиенко на той тесной кухне, стал финальным аккордом. Блондин выстрелил не от ярости. Он выстрелил от абсолютного, кристального бессилия и ледяного расчета. Понял правила игры, но оказался не готов играть до конца. Предпочел сбежать. Стереть свое имя, запрыгнуть в ночной поезд и забиться в глубокую псковскую нору.

Наивный, изломанный мальчик.

Куратор поставил недопитый виски на стол. Разве можно сбежать от того, кто контролирует саму матрицу этого мира? Псковская ссылка была не побегом. Это был инкубатор. Место, где кровоточащие раны покроются толстым слоем непробиваемой рубцовой ткани. Там, в тишине областных операционных, врач будет прятать свою пустоту за циничными улыбками, пока окончательно не превратится в монстра. В равного.

Глава отдела плавно поднялся с кресла. Пришло время навестить архив.

Мужчина подошел к неприметной дубовой панели в стене кабинета. Короткое нажатие на скрытый сенсор – и часть стены бесшумно отъехала в сторону, открывая доступ в кабину персонального лифта.

Створки сомкнулись, отрезая звуки сонаты Баха. Кабина рухнула вниз, в самые недра секретного комплекса. Туда, куда не было доступа ни одному живому человеку.

Спуск длился долго. Давило на уши. Наконец лифт мягко затормозил, и двери разъехались, выпуская бессмертного в длинный, залитый мертвенно-синим светом коридор.

Здесь пахло озоном, жидким азотом и стерильным металлом. Воздух был морозным, обжигающим легкие. Виктор неспешно шел мимо массивных гермодверей, за которыми скрывались самые темные секреты государственной машины.

В самом конце коридора располагалась его личная лаборатория. Святая святых.

Хозяин переступил порог. Огромный зал гудел от работающих систем охлаждения. В центре помещения, в переплетении толстых гофрированных труб и мерцающих датчиков, возвышалась вертикальная криокапсула из толстого бронестекла. Внутри нее клубился плотный белый туман фреона.

Древний бог подошел вплотную к стеклу. Автоматика, повинуясь датчикам движения, включила внутреннюю подсветку. Туман медленно рассеялся.

В капсуле, закованный в панцирь из абсолютного, прозрачного льда, стоял Исай Змиенко.

Бывший дипломат не был мертв. На мониторах жизнеобеспечения редко, раз в несколько минут, пробегала одинокая зеленая кривая, фиксируя микроскопические удары сердца. Системы двадцать восьмого отдела вырвали его из лап смерти в тот самый день на даче, заменив тело в могиле на качественный биоматериал.

Крид заложил руки за спину, разглядывая умиротворенное, застывшее лицо пленника.

– Здравствуй, Исай, – бархатный баритон эхом отразился от металлических стен лаборатории. – Давно не виделись.

Бессмертный слегка склонил голову набок, словно ожидая ответа от ледяной статуи.

– Твой сын покинул столицу. Сегодня утром он приступил к работе в Псковской областной больнице, – неспешно, с садистской расстановкой произнес куратор. – Ты бы им гордился. Но… Мы с ним еще сыграем. Он провел блестящую операцию. Руки не дрогнули ни на миллиметр.

Хозяин лаборатории провел кончиками пальцев по ледяному стеклу.

– Ты, как истинный дипломат, верил в силу слова. Верил, что можно договориться с кем угодно, даже с вечностью. Ты столько лет пытался спрятать его от меня. Прятал его талант за ширмой обывательской суеты. Но ты забыл главный закон природы, мой старый друг: алмазы рождаются только под чудовищным давлением.

В голубых глазах монстра мелькнуло подобие темного восторга.

– Я лишь завершил то, что начала та девчонка в Париже. Помнишь балерину Леру? Его драгоценное золотце, променявшее вашу семью на пуанты. Она надломила его, оставив змея одного после предательства. Ну а я просто ударил по тем местам, где кость уже треснула. Я отнял у него тебя. Позволил обагрить руки кровью предательницы. И забрал Мэй – его верного друга, последнюю ниточку к человечности.

Виктор сделал паузу.

– Ты бы видел его глаза в ту ночь. Глубокий, мертвый фиалковый лед. В них умер человек и родилось нечто бесконечно прекрасное. Совершенное. Ал выпустил в мою грудь весь магазин, с абсолютной безжалостностью.

Бессмертный отвернулся от капсулы, медленно прохаживаясь вдоль мерцающих приборных панелей.

– Вы, люди, такие хрупкие. Вы тратите свою короткую жизнь на привязанности, которые неизбежно обратятся в прах. Я же дарую твоему сыну вечность. Сейчас он зализывает раны в провинции, искренне веря, что начал жизнь с чистого листа. Улыбается медсестрам. Пьет коньяк. Считает себя свободным от моего влияния.

Куратор тихо, глухо рассмеялся. Звук был лишен малейшего тепла.

– Но мы-то с тобой знаем правду. Хирург не может не резать. Рано или поздно пустота внутри потребует заполнения. И когда этот день настанет, Змий сам придет ко мне. Не из мести. А потому, что только я смогу дать ему материал, достойный его гения.

Крид вновь подошел к стеклу. Зеленая кривая на мониторе слабо мигнула.

– Спи, Исай, – прошептал Виктор, и в его тоне проскользнула пугающая, извращенная нежность. – Тебе предстоит спать еще очень долго. Я разбужу тебя только тогда, когда шедевр будет завершен. И твой сын лично вскроет эту капсулу, чтобы принести мне клятву верности на твоих глазах.

Глава отдела развернулся на каблуках и уверенно зашагал к выходу. Тяжелые гермодвери с глухим шипением сомкнулись за его спиной, оставляя замороженного дипломата в синем мраке вечной мерзлоты.