Текст книги "Змий из 70х II (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 21 страниц)

Глава 2

Дверь палаты интенсивной терапии мягко щелкнула за спиной Ала. Коридор дворцовой клиники тонул в полумраке – в целях безопасности часть ламп была выключена, оставляя лишь тусклые островки дежурного освещения.

Виктория ждала его у окна, небрежно привалившись плечом к прохладной стене. В свете далекого фонаря ее профиль казался высеченным из мрамора. Услышав шаги хирурга, она медленно повернула голову. На губах играла та самая неуловимая, дразнящая полуулыбка, которая всегда сводила его с ума.

Ал подошел вплотную. В пустом коридоре, где эхо разносило каждый шорох, они остановились непозволительно, преступно близко друг к другу.

– Пациент усмирен? – шепотом спросила Вика.

Она плавно подалась вперед, словно собираясь поправить воротник его медицинского халата. Ее пальцы скользнули по жесткой ткани, а затем почти невесомо коснулись обнаженной кожи на его шее. От этого мимолетного, обжигающего прикосновения по венам Ала ударил адреналин. Они оба ходили по острию бритвы. Эта женщина принадлежала его всесильному отцу. Одно неосторожное движение под прицелом местной охраны или агентов конторы – и их растопчут в пыль. Но именно эта ежесекундная угроза разогревала их кровь до температуры кипения.

– Пациент оказался гораздо умнее, чем пишут в ваших комитетских сводках, – баритон Ала упал до вибрирующего, интимного полушепота. Он не отстранился. Напротив, его рука властно легла на ее талию, притягивая еще ближе. – И он не жрет людей, Вика. Его планомерно травили тяжелыми металлами. Кто-то из своих.

Холодные глаза Виктории радостно блеснули. Опасность возбуждала ее сильнее любого вина.

– Я уже знаю, – она чуть запрокинула голову, глядя ему прямо в глаза. Ее дыхание смешалось с его дыханием. – Я запустила слух среди гвардейцев. Начальник охраны уже роет землю носом, пытаясь найти отравителя, пока я не сдала его самого. К утру они принесут мне на блюдечке всех, кто имел доступ к кухне полковника.

– Не заиграйся, – Ал жестко, предупреждающе сжал пальцы на ее талии. – Если ты спровоцируешь бунт до того, как этот дикарь встанет на ноги, нас вырежут вместе с ним. И никакая дипломатическая почта не спасет.

– Не волнуйся за меня, доктор, – Виктория почти коснулась своих губ его губами, но в последнее мгновение плавно, как вода, ускользнула из его рук, оставляя после себя лишь шлейф дорогих духов. Стук солдатских сапог в дальнем конце коридора заставил их мгновенно разорвать дистанцию. – Иди к своему диктатору. А у меня здесь своя, большая игра.

Она развернулась и растворилась в тенях коридора, оставив Ала наедине с гудением кондиционеров и пониманием того, что эта ночь будет очень долгой.

Глубокая, черная африканская ночь накрыла дворец тяжелым бархатным покрывалом. За бронированными окнами стрекотали цикады, а влажный воздух, казалось, можно было резать ножом.

Ал бесшумно открыл дверь палаты Мбасы для контрольного осмотра.

Свет был выключен. Лишь кардиомонитор бросал зеленоватые отблески на изможденное лицо диктатора. Полковник не спал. Он лежал абсолютно неподвижно, глядя в белый, стерильный потолок своими налитыми кровью глазами.

Услышав шаги хирурга, Мбаса не повернул головы.

– Знаешь, почему я не сплю, русский? – голос диктатора в ночной тишине звучал иначе. Исчезла гортанная хрипотца, пропала угроза. Это был чистый, глубокий бас человека, раздавленного грузом своих мыслей.

Ал подошел к кровати, проверил показания приборов и поправил капельницу, вливающую в вены полковника спасительный антидот.

– Потому что боитесь закрыть глаза. Боитесь, что отравитель вернется, пока вы беззащитны, – спокойно ответил Змий, усаживаясь в кресло.

Мбаса тихо, горько усмехнулся.

– Я боюсь темноты, доктор. В ней ко мне приходят те, кого я приказал убить.

Диктатор замолчал, а затем, совершенно неожиданно, с невероятной, пронзительной мелодичностью начал произносить слова, чеканя слог:

– Я конкистадор в панцире железном,

Я весело преследую звезду,

Я прохожу по пропастям и безднам

И отдыхаю в радостном саду…

Ал замер. Николай Гумилев. Из уст кровавого африканского диктатора, которого весь западный мир считал первобытным чудовищем, эти строки звучали как сюрреалистическая галлюцинация. Но Мбаса читал их безупречно, вкладывая в каждое слово какую-то свою, отчаянную тоску.

– Вы любите Серебряный век, полковник? – тихо спросил Ал, не пытаясь прервать этот странный порыв.

– Я учился в Москве, Альфонсо, – Мбаса медленно повернул к нему голову. Зеленоватый свет монитора делал его лицо похожим на древнюю маску. – Я читал Пушкина, Блока, Маяковского. Я писал свои стихи. Я хотел вернуться на родину и строить школы. Хотел, чтобы мой народ узнал, что такое красота и наука.

Он сжал узловатые кулаки поверх белой простыни так, что захрустели суставы.

– Но мой народ не понимал стихов. Они понимали только силу. Племена резали друг друга за глоток воды. Когда я взял власть, они попытались разорвать страну на куски.

Мбаса тяжело вздохнул.

– Если вождь цитирует европейских поэтов – он слаб. Его убьют на следующий день. Чтобы удержать их вместе, чтобы остановить резню, мне пришлось стать тем чудовищем, которого они хотели видеть. Я придумал этот миф о людоедстве. Я приказал расстреливать предателей и пустил слух, что съедаю их органы. И только тогда они склонили головы. Они подчинились страху.

В палате повисла тяжелая, душная тишина. Ал смотрел на этого сломленного гиганта, и все разрозненные куски головоломки окончательно встали на свои места.

Перед ним лежал не кровожадный дикарь. Перед ним лежал трагический актер, запертый в самой страшной роли своей жизни. Чтобы спасти свою страну от хаоса, он пожертвовал собственной душой, превратившись в пугало для всего остального мира.

– И теперь те, кого вы спасли от гражданской войны, травят вас ядом, – жестко констатировал Ал, озвучивая самую горькую правду. – Свои же генералы, которые устали бояться.

– Власть – это одиночество, доктор Змиенко, – Мбаса закрыл глаза. – Я сгнил изнутри не от яда. Я сгнил от ненависти к самому себе за то, что мне пришлось сделать.

Ал молча поднялся из кресла. Впервые за долгое время он почувствовал к пациенту не просто профессиональный интерес, а странное, тяжелое уважение. Они оба были заложниками системы. Только Ал отвоевал свою свободу в операционной, а Мбаса навсегда остался пленником собственного трона.

– До утра я никуда не уйду, – баритон хирурга прозвучал успокаивающе и твердо. – Спите, полковник. Сегодня к вам никто не придет. Я лично стою на страже вашей палаты. А завтра мы начнем чистить ваш дворец от крыс.

Мбаса не ответил, но его дыхание впервые за эту долгую ночь стало ровным и глубоким. Диктатор-поэт уснул, доверив свою жизнь человеку, который единственный в этом мире смог разглядеть за маской людоеда его израненную, задыхающуюся душу.

Спустя неделю после операции полковник Мбаса впервые покинул свои личные покои. Желтизна сошла с его глаз, дыхание выровнялось, а тяжелая, монументальная стать начала возвращаться в измученное тело.

Кабинет диктатора походил на бункер: массивные стены, зашторенные бронированные окна и огромный стол из цельного куска мореного дуба, на котором были разложены штабные карты. Под потолком лениво вращались широкие лопасти вентилятора, разгоняя спертый воздух.

Двери распахнулись без стука. Охрана, уже выучившая, что этого безумного русского врача лучше не останавливать, лишь безмолвно расступилась.

Ал вошел уверенным, тяжелым шагом. В руках он держал объемистый картонный тубус. Подойдя к столу, он бесцеремонно сдвинул в сторону секретные военные сводки и резким движением развернул на столешнице листы плотной синьки.

– Я спас вам жизнь, полковник. Вы снова можете ходить, дышать и отдавать приказы без риска умереть от отказа почек, – баритон Ала звучал требовательно и жестко. Он оперся ладонями о стол, глядя диктатору прямо в глаза. – Пришло время платить по счетам.

Мбаса нахмурился, скользнув взглядом по сложным архитектурным чертежам.

– Что это, доктор Змиенко? Моя резиденция вас больше не устраивает?

– Это проект полноценного медицинского комплекса, – Ал ткнул пальцем в переплетение линий на бумаге. – Три корпуса. Инфекционное отделение, хирургия, родильный дом. И я требую, чтобы вы выделили землю и ресурсы для начала строительства уже завтра. Мне не нужна ваша элитная палата-одиночка. Мне нужна больница для ваших людей.

Мбаса медленно откинулся на спинку массивного кресла. В его горле заклокотал низкий, рокочущий смех, лишенный всякого веселья.

– Больница? Для моих людей? – он покачал головой, и его лицо снова начало приобретать черты безжалостного тирана. – Вы слишком много возомнили о себе, лекарь. В стране зреет бунт. Мои генералы скалят зубы, чувствуя мою слабость. У меня нет денег на кирпичи и скальпели. Каждый алмаз, каждая унция золота сейчас пойдет на закупку советских автоматов и бронетехники, чтобы утопить этот мятеж в крови.

Ал не отступил ни на миллиметр. Его глаза потемнели от гнева.

– Вы собираетесь воевать с призраками, пока ваш народ умирает от малярии и дизентерии сотнями в день!

– Мой народ понимает только силу оружия! – рявкнул Мбаса, с силой ударив огромным кулаком по столу. Чернильница подпрыгнула, оставив на дереве темную кляксу. – Если я начну строить больницы вместо казарм, меня сочтут слабаком и разорвут на куски! Вопрос закрыт.

Повисла звенящая, электрическая тишина. Ал выпрямился. Он смотрел на взбешенного диктатора долгим, пронизывающим взглядом, а затем произнес, понизив голос до обманчиво спокойного полушепота:

– «И черный город смотрит в небеса пустыми окнами своих глазниц. И царь сидит на троне из костей, не в силах сдвинуть мертвые границы…»

Мбаса замер, словно наткнувшись на невидимую стену. Вся его ярость испарилась, уступив место абсолютному шоку. Это были строки из его собственной, никому не известной тетради. Строки, которые он писал в самые темные ночи своего правления.

– Вы хотите править кладбищем, полковник? – Ал беспощадно добивал противника его же собственным оружием. – Мертвецам не нужны ваши советские автоматы. Если вы не начнете лечить свою страну, вам скоро некем будет командовать. Подписывайте указ. Вы обещали стать творцом, а не палачом. Докажите это.

Диктатор тяжело дышал, глядя на ровные синие линии медицинских корпусов на бумаге. Борьба между параноидальным страхом и затаенной мечтой поэта отражалась на его изрезанном шрамами лице. Наконец, он медленно протянул руку, взял тяжелую перьевую ручку и размашисто, с нажимом поставил свою подпись на генеральном плане.

– Завтра начнется расчистка территории, – глухо произнес он, не поднимая глаз. – Но если генералы ударят первыми… эта больница станет нашей общей братской могилой.

Вечер опустился на виллу советских специалистов влажной, удушающей пеленой. За окнами в зарослях олеандра надрывались ночные насекомые.

Виктория сидела в полумраке душной гостиной, раскинув карты местности на низком стеклянном столике. Пепельница рядом с ней была переполнена окурками. В наушниках портативного армейского радиоперехватчика шипели искаженные помехами голоса местной военной частоты.

Она методично отслеживала перемещения мятежных генералов. Контора требовала стабильности, но Вика прекрасно понимала: чтобы получить абсолютный контроль, нужно позволить заговору созреть, а затем одним ударом отрубить все гнилые головы, сделав Мбасу полностью зависимым от советских штыков.

Входная дверь негромко хлопнула. Ал бросил медицинский чемоданчик на кресло у входа и устало стянул влажную от пота рубашку, оставаясь с обнаженным торсом.

Виктория стянула наушники и медленно поднялась навстречу. В полумраке ее глаза мерцали опасным, завораживающим светом. На ней были лишь короткие шелковые шорты и легкая майка, не скрывающая идеальных, подтянутых форм.

– Строительство одобрено, – Ал подошел к столу, скользнув взглядом по разложенным картам и радиоаппаратуре. – Значит, ты всё-таки решила не гасить этот бунт в зародыше.

– Гасить искры скучно, доктор, – она плавно подошла к нему вплотную. Ее ладони легли на его горячую, напряженную грудь, кончики пальцев прочертили невидимую линию вниз, к ремню брюк. – Нужно дождаться, пока они соберутся вместе, и спалить их дотла. Завтра утром они попытаются взять дворец. Мои люди в гвардии уже готовы захлопнуть мышеловку.

Ал жестко перехватил ее запястья.

– Завтра утром у меня плановая перевязка полковника в восточном крыле. Если твоя мышеловка захлопнется не вовремя, нас изрешетят шальными пулями. Ты играешь в бога на пороховой бочке, Вика.

– А ты боишься взрывов? – она дразняще прикусила нижнюю губу, не пытаясь вырваться из его стальной хватки. Наоборот, она подалась вперед, прижимаясь всем телом к его телу, заставляя его почувствовать каждый изгиб. – Мы оба ходим по краю, Альфонсо. Твой отец думает, что держит нас на коротком поводке. Мбаса думает, что управляет страной. А на самом деле… власть сейчас здесь. В этой комнате.

Ал глухо зарычал, отбрасывая в сторону всякую осторожность. Он резким, властным движением притянул ее к себе, впиваясь в ее губы жадным, бескомпромиссным поцелуем. Виктория ответила с такой же первобытной, ненасытной яростью.

Всё напряжение последних дней – кровь в операционной, духота африканских ночей, постоянная угроза разоблачения и чудовищный прессинг системы – всё это вылилось в дикую, сжигающую страсть. Ал подхватил ее на руки, сметая со стола карты и рацию, которые с грохотом полетели на пол. Ему было плевать на заговор генералов и на приказы Центра.

В эту удушающую тропическую ночь, вдали от московских интриг и надзора всесильного отца, они принадлежали только друг другу, сплетаясь в единый, неразрывный узел на краю чужой, готовящейся к войне бездны.

Рация на полу издала предсмертный хрип. Каблук Виктории вслепую раздавил пластиковый корпус, но ни один из них не обратил на это внимания.

В душной гостиной, пропитанной запахом цветущего олеандра и надвигающейся грозы, существовали только они двое.

Ал прижал ее к краю низкого столика. В его фиалковых глазах, всегда таких холодных и расчетливых в операционной, полыхал неконтролируемый темный пожар.

Длинные пальцы хирурга, привыкшие с ювелирной точностью сшивать артерии, сейчас действовали с грубой, властной жадностью. Он перехватил ее бедра, заставляя обхватить его ногами, и рывком потянул тонкий шелк ее майки.

Ткань поддалась с тихим треском. Майка скользнула на пол, обнажая горячую, влажную от тропического пота кожу.

Виктория глухо, рвано выдохнула прямо ему в губы. Она не была покорной жертвой в этой игре. Ее руки с силой впились в его широкие плечи. Ногти оставили на обнаженной спине Ала красные, саднящие полумесяцы.

Агент конторы, привыкшая всё держать под ледяным контролем, сейчас добровольно и с отчаянным наслаждением тонула в дикой власти, которую излучал Змиенко.

Она резко отстранилась на миллиметр. В полумраке комнаты ее льдистые глаза сверкали безумным, отчаянным азартом. Тяжело дыша, она прошептала, прикусывая кожу на его шее:

– Если твой отец узнает, с кем именно спит его любимая женщина в этой командировке… он лично поставит нас обоих к стенке в подвалах Лубянки.

От этого мимолетного, обжигающего прикосновения по телу Ала прокатилась электрическая волна. Упоминание Исая лишь подлило масла в огонь, превращая эту связь в абсолютно преступную, смертельно опасную игру.

– Здесь нет моего отца, – низко, вибрирующе зарычал Ал. – Здесь только я. И этой ночью ты принадлежишь мне, Вика. До последней капли. И мне плевать, в чьей постели ты бываешь в Москве.

Он жестко зарылся пальцами в ее туго стянутые светлые волосы. Вырвал шпильки, позволяя тяжелым прядям рассыпаться по ее плечам.

Его губы обжигающим клеймом скользнули по ее шее. Они спускались ниже, к пульсирующей жилке на ключице. Ал целовал жадно, бескомпромиссно, смешивая вкус ее дорогого парфюма с солоноватым привкусом опасности и пороха.

Виктория выгнулась дугой, запрокидывая голову. Из ее горла вырвался тихий, прерывистый стон, когда Ал рывком расстегнул тяжелую армейскую пряжку на ее шортах.

Она отвечала ему со всей накопившейся жаждой. Это был не просто секс – это был яростный поединок двух сильных, фатально притягивающихся людей. Каждый пытался доказать свое превосходство даже в моменты абсолютной близости. Каждый поцелуй был как выстрел, каждое прикосновение – как разряд тока.

Снаружи, за тонкими стенами виллы, в ночных джунглях зрели кровавые заговоры. Готовилась рухнуть власть целого государства. Но здесь, под гипнотический, мерный стук лопастей потолочного вентилятора, разворачивалась своя битва.

Битва, в которой они оба капитулировали перед сжигающей страстью, сплетаясь в единый, неразрывный узел на самом краю чужой бездны.

Утро разорвалось на части не пением тропических птиц, а сухим, трескучим лаем автоматных очередей.

Ал как раз заканчивал обрабатывать края заживающего шва на животе Мбасы. Бестеневые лампы заливали кафельную перевязочную холодным светом.

Диктатор лежал на столе, задумчиво глядя в потолок, и тихим, рокочущим басом декламировал Гумилева.

Идиллия рухнула в одну секунду.

За толстым стеклом предоперационной мелькнули тени. Раздался оглушительный звон разбитого бронестекла, густо перемешанный с криками на местном диалекте. Мятеж генералов начался на два часа раньше срока, который просчитала Виктория.

– Началось, – спокойно констатировал Мбаса. Он даже не дернулся, лишь тяжело перевел взгляд на закрытые двери. – Они пришли за моей головой, доктор. Уходите. У вас белый халат, вас могут не тронуть.

– Заткнитесь и лежите смирно, полковник, – рявкнул Ал.

Его мозг уже переключился. Он сбросил окровавленные салфетки в лоток и мгновенно оценил обстановку. Никакого оружия. Только стойки, медикаменты и тяжелый стальной баллон с кислородом в углу.

Дверь в перевязочную с треском вылетела, сорванная с петель мощным ударом кованого сапога.

На пороге возникли двое рослых солдат в пятнистой форме мятежников. Их глаза были расширены от наркотического транса, а стволы советских АК-47 уже поднимались, чтобы изрешетить кровать диктатора вместе с врачом.

Ал не стал ждать.

Он одним слитным, невероятным по скорости рывком опрокинул тяжелую металлическую тележку с инструментами прямо под ноги первому солдату. Зазвенела разлетающаяся по кафелю сталь.

Мятежник споткнулся, инстинктивно опуская ствол. Этой секунды Алу хватило, чтобы перехватить увесистый кислородный баллон и с глухим, страшным стуком обрушить его на голову второго нападавшего.

Солдат рухнул на пол, как подкошенный.

Но первый уже восстановил равновесие. Он с яростным криком вскинул автомат, целясь хирургу прямо в грудь. Ал понимал, что увернуться от пули в замкнутом пространстве физически невозможно. Время растянулось в вязкую смолу.

И тут раздались три сухих, оглушительных хлопка.

Голова мятежника дернулась. На его лбу расцвела аккуратная красная роза, и он тяжело завалился на спину, заливая стерильный белый кафель темной кровью.

В дверном проеме, перешагивая через выбитую створку, стояла Виктория.

Она выглядела так, словно только что сошла с обложки журнала о шпионах, если бы такие существовали в природе. Идеально выглаженная форма цвета хаки ничуть не помялась. Волосы снова туго стянуты в строгий узел.

В ее опущенной руке дымился табельный пистолет Макарова. Лицо – непроницаемая, ледяная маска. Ни следа вчерашней сжигающей страсти. Только абсолютный, безупречный контроль.

– Извините за опоздание, Альфонсо Исаевич, – ее голос прозвучал ровно, без малейшей одышки. – В коридорах образовалась небольшая пробка из трупов. Пришлось расчищать дорогу.

Ал тяжело выдохнул, ставя кислородный баллон на место. Фиалковые глаза встретились с ее льдистым взглядом. В этом коротком контакте промелькнула искра, понятная только им двоим.

– Твоя мышеловка захлопнулась слишком громко, Вика, – процедил хирург, поправляя сбившийся воротник халата.

– Зато крайне эффективно, – она небрежно поставила пистолет на предохранитель и скользнула в помещение.

Виктория подошла к операционному столу, свысока глядя на Мбасу. Диктатор молча наблюдал за этой смертоносной женщиной, понимая, что его жизнь сейчас целиком и полностью находится в ее руках.

– Мятеж подавлен, полковник, – чеканя слова, доложила агент конторы. – Зачинщики расстреляны моей охраной прямо в штабе. Верные вам части уже зачищают дворец. Вы снова абсолютный хозяин своей страны. Благодаря Москве.

Мбаса медленно перевел взгляд с Виктории на Ала, который невозмутимо поднимал с пола разбросанные хирургические зажимы, отправляя их в дезинфекционный раствор.

Диктатор хрипло, раскатисто рассмеялся. Смех отдавался болью в свежих швах, но он не мог остановиться.

– Хозяин… – повторил он, утирая выступившие слезы. – Мою страну только что взяли под контроль двое белых. Врач, который бьет моих солдат баллонами, и женщина, которая убивает изящнее, чем танцует.

Он тяжело оперся на локти, приподнимаясь на столе. В его глазах больше не было паранойи. Там светилось ясное, горькое понимание новой реальности.

– Налейте мне коньяку, доктор Змиенко. Кажется, мы должны выпить за ваше здоровье. И за то, чтобы советские стройбаты как можно скорее начали возводить здесь больницу. Иначе эта прекрасная валькирия перестреляет остатки моей армии.

Рассвет окрасил стены операционной в кроваво-красные тона, пробиваясь сквозь пулевые отверстия в разбитом стекле.

К полудню клиника была отмыта от крови, а мятеж окончательно подавлен. Полковник Мбаса, бледный, но живой, сидел в глубоком кожаном кресле в своем кабинете. На его груди белела свежая повязка.

Ал молча подошел к массивному бару из красного дерева, достал пузатую бутылку коллекционного коньяка и плеснул янтарную жидкость в три тяжелых хрустальных бокала. Один он протянул диктатору, второй – Виктории, которая уже успела сменить пропитанную пороховой гарью форму на безупречный светлый льняной костюм.

Мбаса принял бокал здоровой рукой. Его налитые кровью глаза смотрели на двух советских граждан с тяжелым, философским спокойствием человека, который только что заглянул в бездну и увидел, что бездна моргнула первой.

– Я написал новые строки, пока вы отмывали кафель, Альфонсо, – рокочущий бас диктатора нарушил тишину кабинета. Он поднял бокал, и хрусталь тускло блеснул в полумраке. – «И пали ниц слепые генералы, когда с небес сошла стальная тень. И врач зашил разорванные скалы, впуская в мертвый город новый день».

Полковник сделал глоток, поморщившись от обжигающей крепости напитка.

– Я пью за вас. За доктора, который подарил мне жизнь, чтобы заставить меня строить больницы. И за прекрасную валькирию, которая принесла смерть моим врагам, чтобы забрать мою независимость. Вы победили, русские. Африка ваша.

Ал коротко салютовал ему бокалом и выпил до дна. Коньяк обжег горло, смывая привкус адреналина и железа. Змий знал, что полковник прав. Они выполнили приказ. И теперь, когда фундамент нового медицинского комплекса уже закладывался под палящим тропическим солнцем, а карманные генералы Виктории присягали на верность Москве, его долг здесь был выплачен сполна.

Спустя ровно год после этого тоста, тяжелый военно-транспортный самолет коснулся обледенелой полосы подмосковного аэродрома.

Зима тысяча девятьсот семьдесят первого года ударила по лицу колючим, родным морозом. Ал спустился по металлическому трапу, вдыхая ледяной воздух полной грудью. На нем снова было элегантное темное пальто, а лицо покрывал густой, ровный тропический загар, резко контрастирующий с бледными лицами встречающих офицеров.

Виктория спускалась следом. У черных правительственных машин их пути должны были разойтись.

Она остановилась на секунду, поправляя воротник своей норковой шубы, и бросила на Ала долгий, обжигающий взгляд зелёных глаз. В этом взгляде читалось всё: душные африканские ночи, разорванная одежда на полу виллы, безумный риск и абсолютная, преступная тайна, которую они привезли с собой в столицу.

– До встречи в министерских коридорах, Альфонсо Исаевич, – ее голос прозвучал подчеркнуто официально для посторонних ушей, но интонация безошибочно била прямо в кровь.

– Постарайтесь не простудиться после тропиков, товарищ куратор, – сухо и вежливо ответил хирург, садясь в ожидавшую его «Волгу». Игра продолжалась, но теперь на их собственном поле.

Машина рванула с места, оставляя позади кордоны и серые здания аэродрома. Ал даже не заехал домой. Он назвал водителю лишь один адрес – служебный вход главного театра.

Вечерний спектакль только что закончился. Зрительный зал сотрясался от оваций, которые глухим эхом докатывались до пустых коридоров закулисья.

Дверь персональной гримерки примы-балерины поддалась без скрипа.

Лера сидела перед огромным зеркалом, обрамленным яркими лампами. Она только что вернулась со сцены. Тяжелая, расшитая камнями балетная пачка слабо мерцала в свете ламп, а по бледным плечам катились капельки пота. Девушка устало стягивала пуанты с натруженных ног, когда в зеркале отразилась высокая мужская фигура.

Она замерла, не в силах вздохнуть. Из рук на пол со стуком выпала атласная лента.

Ал стоял на пороге, прислонившись плечом к дверному косяку. В его фиалковых глазах, которые целый год видели только кровь, интриги и тропическую лихорадку, сейчас светилась такая пронзительная, обезоруживающая нежность, что у Леры перехватило горло.

– Я же говорил, что всегда возвращаюсь, душа моя, – его баритон, чуть хриплый с мороза, заполнил собой всю гримерку.

Лера сорвалась с места, забыв про усталость, про стертые в кровь пальцы, про строгие театральные правила. Она бросилась к нему на шею с таким отчаянным порывом, что Ал едва устоял на ногах, подхватывая ее на руки и крепко прижимая к себе.

Ее слезы моментально впитались в холодный кашемир его пальто. Она целовала его лицо, его шею, вдыхая забытый запах дорогого табака, мороза и чего-то неуловимо нового, опасного, что он привез с собой из чужой страны.

– Год… целый год, – шептала она сквозь слезы, не разжимая объятий, словно боясь, что он снова исчезнет. – Я танцевала в Париже, Ал. Я всё сделала, как ты сказал. Я стала лучшей.

– Я знаю, солнце. Я читал все вырезки из французских газет, которые мне привозили диппочтой, – он зарылся лицом в ее пепельно-рыжие волосы, закрывая глаза. – Ты порвала их всех. А теперь собирайся. Мы едем домой. У меня есть целое отделение в клинике, которое ждет своего безумного начальника, и женщина, которую я больше никуда от себя не отпущу.