Текст книги "Змий из 70х II (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 21 страниц)

Глава 6

Идиллия рухнула в начале второго ночи.

Тяжелый эбонитовый телефон в коридоре взорвался резким, дребезжащим звонком. В тишине спящей квартиры этот звук ударил по натянутым нервам, словно корабельная сирена.

Ал мгновенно открыл глаза. Никакой сонной дезориентации или тяжести. Год в Африке выработал стальной рефлекс – просыпаться за долю секунды, сразу с абсолютно ясной головой.

Он мягко высвободил руку из-под головы Леры, накинул халат и широким шагом вышел в холодный коридор. Снял тяжелую трубку.

– Змиенко, – его баритон звучал сухо и ровно.

На другом конце провода сквозь треск старой советской телефонной линии пробивался взволнованный голос дежурной сестры Люды.

– Альфонсо Исаевич, простите ради бога! У нас экстренная. Проникающее ножевое в грудь, задето легкое, массивное кровотечение. Подозревают ранение перикарда. Привезла скорая. Дежурный хирург боится вскрывать грудную клетку, говорит, не удержит сосуды. Борис Ефимович приказал звонить вам.

– Давление? – перебил Ал, на ходу вглядываясь в фостфоресцирующий циферблат наручных часов.

– Шестьдесят на сорок. Падает. Залили кровезаменители, но он уходит.

– Готовьте большую операционную. Разверните аппарат искусственного дыхания. Нину поднять из дома немедленно, за ней уже должна ехать дежурная машина. Буду через пятнадцать минут. Держите его на плазме.

Он бросил трубку на рычаг.

Щелкнул выключатель, заливая прихожую желтым светом. Лера уже стояла в дверях спальни, кутаясь в теплый шелковый халат. В ее глазах не было ни упрека, ни капризов. Она знала, кого полюбила, и принимала правила этой игры целиком.

– Тяжелый? – тихо спросила она, подходя ближе.

– Очень. Ножевое почти в сердце, – Ал стянул халат и быстро начал одеваться. Движения были скупыми, отточенными, математически выверенными. – Дежурная бригада просто угробит парня.

Лера молча скользнула к шкафу. Она достала его плотный свитер с высоким горлом, подала чистую рубашку. В такие моменты лишние слова только мешали. Она была его надежным тылом.

Ал застегнул ремень, накинул на плечи тяжелое зимнее пальто. Лера подошла вплотную, заботливо поправляя темный воротник. Ее пальцы мягко коснулись его колючей щеки.

– Возвращайся с победой, доктор, – прошептала она, глядя прямо в его потемневшие фиалковые глаза.

Змий перехватил ее запястье, прижался губами к тонкой коже. Затем властно обхватил ее затылок и поцеловал. Глубоко, жадно, словно черпая в ней силы перед грядущей схваткой со смертью.

– Ложись спать, душа моя. Я скоро.

Тяжелая входная дверь с глухим стуком захлопнулась.

На улице ревела настоящая февральская пурга. Ветер бросал в лицо пригоршни ледяной крошки, моментально заметая следы на тротуаре. Свет редких фонарей тонул в белой, крутящейся пелене метели.

Ал поднял воротник пальто, защищая горло от режущего холода. У подъезда, недовольно урча мотором и выпуская густые клубы сизого выхлопа, уже ждала дежурная больничная «Волга».

Хирург сел на заднее сиденье, стряхивая снег с плеч.

– В клинику. Гони, – коротко бросил он водителю.

Машина сорвалась с места, прорезая желтыми фарами густой снегопад. Альфонсо Змиенко ехал на свою личную войну. Впереди его ждали залитый ярким светом кафель, запах крови и битва за чужую жизнь, которую он не имел права проигрывать.

Черная «Волга» с глухим ревом ворвалась во внутренний двор. Колеса тяжело проскользили по нечищеному снегу, и машина замерла у служебного входа за секунду до того, как Альфонсо распахнул дверь.

Морозный ветер ударил в лицо, но хирург даже не поморщился. Он взлетел по обледенелым бетонным ступеням в два прыжка.

Тяжелая дверь приемного покоя распахнулась с грохотом, ударившись о стену.

В нос мгновенно ударил тот самый спертый, густой запах ночной больницы – смесь дешевого мыла, запекшейся крови и панического пота. В коридоре стояла суета. Санитарки бегали с тазами, а на полу у каталки виднелись темные, неровные капли, ведущие прямо к лифту.

– Альфонсо Исаевич! – навстречу ему уже бежала запыхавшаяся Люда. Ее накрахмаленный колпак сбился набок, а на белоснежном халате алели свежие пятна. – Сюда, он уже на столе!

Змиенко на ходу сбросил тяжелое драповое пальто, всучив его опешившей гардеробщице, и быстрым, чеканящим шагом направился к лестнице, игнорируя медлительный советский лифт.

– Докладывай, – коротко бросил он баритоном, от которого у Люды мурашки побежали по спине. В этом голосе не было ни капли сна. Только холодный, расчетливый металл.

– Мужчина, около тридцати, – медсестра едва поспевала за его широким шагом, на ходу зачитывая неровные строчки из карты. – Уличная драка. Удар финкой снизу вверх под ребра. Пробита диафрагма, задето левое легкое. Кровь в плевральной полости. Давление критическое, пульс нитевидный. Дежурный хирург вскрыл брюшину, увидел масштабы и побоялся идти выше.

– Идиоты, – сквозь зубы процедил Ал. – Они теряют золотые минуты. Группа крови?

– Вторая отрицательная. Редкая. В банке всего два пакета, мы уже подключили систему, льем напрямую.

Они ворвались в оперблок на третьем этаже.

В предоперационной уже ярко горел свет. У глубоких металлических раковин, яростно орудуя жесткими щетками, стояла Нина. Операционная сестра, выдернутая из теплой постели посреди ночи, была бледна, но ее движения оставались выверенными и четкими до автоматизма.

Она поймала взгляд Ала через зеркало над раковиной. Никаких слов не потребовалось. Это был взгляд двух солдат, оказавшихся в одном окопе.

Ал сорвал с себя свитер и рубашку, бросив их на скамью, и влез в тонкий хлопковый хирургический костюм. Встал к соседней раковине. Ледяная вода ударила по рукам, смывая остатки домашнего тепла.

Мыло, щетка, йод. Каждое движение – как отлаженный часовой механизм.

– Как он там? – спросил Змиенко, глядя на свои намыленные до локтей руки.

– Анестезиолог держит его на чистом адреналине, шеф, – мрачно отозвалась Нина, смывая пену и поднимая согнутые руки вверх, чтобы вода стекала к локтям. – Там месиво. Финка вошла по самую рукоять.

Ал молча кивнул. Он обработал руки спиртом, выждал положенные секунды и толкнул маятниковую дверь спиной.

Операционная встретила его оглушительным, тревожным писком кардиомонитора.

Под бестеневыми лампами, в луже собственной крови, лежал молодой парень. Его грудная клетка судорожно, неестественно вздымалась. Над ним, сжимая в дрожащих руках зажимы, стоял дежурный врач – тучный мужчина с испариной на лбу. Он пытался тампонировать рану марлевыми салфетками, но те мгновенно пропитывались багровым цветом.

– Давление падает! Пятьдесят на тридцать! – кричал анестезиолог из-за ширмы, отчаянно качая дыхательный мешок. – Я его теряю, Смирнов! Делай что-нибудь!

– Я не могу найти источник! – сорвавшимся голосом оправдывался дежурный. – Кровит отовсюду! Мне нужен торакальный хирург!

– Вам нужно пойти вон из моей операционной, Смирнов, – голос Альфонсо Исаевича ударил по натянутым нервам бригады, как хлыст.

Змиенко шагнул к столу. Нина уже стояла рядом, в одно неуловимое движение облачая его в стерильный халат и натягивая на длинные пальцы тугие резиновые перчатки.

Смирнов вздрогнул, поднял затравленный взгляд на вошедшего Змия и с облегчением, граничащим с истерикой, отступил от стола на негнущихся ногах.

Ал занял его место. Фиалковые глаза мгновенно просканировали кровавый хаос в ране.

Времени на долгие раздумья не было. Каждая секунда вымывала из пациента жизнь. Змиенко понял главное: кровь идет не из брюшной полости. Лезвие пробило купол диафрагмы и ушло вверх.

– Нина. Скальпель. Реберные кусачки. Распатор, – команды звучали отрывисто, сухо.

Инструмент лег в его ладонь с идеальной точностью.

– Будем вскрывать грудную клетку? – ахнул отступивший к стене Смирнов. – Вы же не успеете…

– Заткнитесь, – не повышая голоса, отрезал Ал. – Анестезиолог, качайте кислород на максимум. Я иду в плевру.

Сверкающее лезвие скальпеля безжалостно рассекло кожу и мышцы между ребрами. Ал действовал с первобытной, звериной скоростью, но при этом с математической точностью гения. Раздался глухой, влажный хруст – в ход пошли кусачки.

В ту же секунду из вскрытой грудной полости с пугающим свистом вырвался воздух, смешанный с фонтаном темной крови.

Легкое было пробито, но хуже всего было то, что пульсирующая струя била из-под самого сердца.

– Перикард задет, – холодно констатировал Ал, погружая обе руки в горячую, скользкую рану, чтобы пальцами пережать разорванный сосуд. В его глазах вспыхнул тот самый опасный, неконтролируемый азарт абсолютной власти над жизнью и смертью. – Нина, готовь сосудистый шов. Мы вытащим этого парня.

Операционная Третьей городской больницы превратилась в эпицентр отчаянной битвы. Под слепящим светом бестеневых ламп время измерялось не минутами, а судорожными ударами слабеющего сердца.

Ал стоял над вскрытой грудной клеткой. Его длинные пальцы по запястья погрузились в горячую, скользкую от крови рану. Он не видел разорванного сосуда – он его чувствовал.

Там, под куполом диафрагмы, возле самого перикарда, жизнь пациента утекала сквозь пальцы хирурга с каждым сиплым вдохом дыхательного мешка.

– Давление сорок на ноль! – сорванным голосом крикнул анестезиолог. – Пульс на сонных артериях еле бьется. Ал, он уходит!

– Не в мою смену, – сквозь сжатые зубы процедил Змиенко.

В его фиалковых глазах горел стальной, неконтролируемый азарт. Азарт абсолютной власти над смертью.

– Нина. Сосудистый зажим Блелока. Иглу с нерассасывающейся нитью. Самую тонкую, что у нас есть.

Операционная сестра сработала с феноменальной скоростью. Инструмент лег в ладонь дока с идеальной точностью. Никаких лишних движений. Никакой паники. Только математически выверенная биомеханика двух профессионалов, понимающих друг друга без слов.

Ал чуть сместил указательный палец левой руки, которым зажимал брешь в сосуде. Из-под подушечки мгновенно толчками ударила алая кровь, заливая обзор.

– Отсос на максимум, – бросил хирург.

Трубка с влажным хлюпаньем осушила поле ровно на долю секунды. Этого времени Змию хватило.

Металлические бранши зажима сухо щелкнули, намертво перехватывая края разорванной артерии. Кровотечение остановилось как по волшебству.

– Есть, – глухо выдохнул доктор. – Давление?

– Шестьдесят на сорок… Семьдесят на сорок! – в голосе анестезиолога зазвучала сумасшедшая надежда. – Поползло вверх! Ал, ты просто бог!

Смирнов, вжавшийся спиной в кафельную стену, издал тихий, истеричный смешок. Он только что своими глазами увидел чудо. То, что по всем законам медицины и учебникам профессора Давыдова должно было закончиться летальным исходом прямо на столе, сейчас пульсировало жизнью.

– Я не бог, я просто хорошо знаю анатомию, – холодно отрезал Змиенко.

Он взял из рук Нины иглодержатель.

Началась самая тонкая, ювелирная часть работы. Сшить сосуд у самого сердца, когда оно бьется в рваном, неровном ритме, – задача для единиц во всем Советском Союзе.

Ал шил. Плавно. Гипнотически четко. Каждое движение кисти было рассчитано до миллиметра. Игла ныряла в ткани, стягивая края разрыва аккуратным, непрерывным швом.

В операционной стояла такая звенящая тишина, что было слышно, как гудят лампы под потолком. Все взгляды были прикованы к рукам дока.

Спустя двадцать мучительно долгих минут Ал наложил последний узел. Он осторожно, миллиметр за миллиметром, снял зажим.

Шов держал идеально. Ни единой капли крови. Сосуд ровно пульсировал, гоняя жизнь по телу спасенного парня.

– Порядок, – Змиенко выпрямился, чувствуя, как свинцом налились плечи. Он отбросил окровавленный инструмент в лоток. – Нина, проверь плевральную полость на сгустки. Смирнов!

Дежурный врач вздрогнул, отлипая от стены.

– Да, Альфонсо Исаевич?

– Вставайте к столу. Зашивать грудную клетку вы умеете, или мне и это за вас сделать?

– Умею! Всё сделаю в лучшем виде! – Смирнов бросился к раковине мыть руки, готовый сейчас молиться на этого сурового человека с африканским загаром.

Ал стянул маску, обнажив уставшее, бледное лицо. Ночь взяла свое, выжав из него все силы, но результат того стоил. Смерть в Третьей городской сегодня потерпела сокрушительное поражение.

Он толкнул спиной маятниковую дверь и вышел в предоперационную.

Сорвал с рук резиновые перчатки, бросил их в урну. За окном занимался бледный, седой февральский рассвет. Метель утихла, оставив после себя лишь огромные сугробы, искрящиеся в свете уличных фонарей.

Ал умылся ледяной водой прямо из-под крана, смывая с лица пот и напряжение. В голове билась только одна мысль – вернуться домой. В тепло. К ней.

Через полчаса дежурная «Волга» уже тормозила у подъезда сталинской высотки.

Змиенко бесшумно открыл дверь квартиры своим ключом. В прихожей горел приглушенный свет ночника. Из кухни доносился едва уловимый аромат свежезаваренного чая с чабрецом.

Лера не спала.

Она сидела за кухонным столом, укутавшись в пушистый шерстяной плед поверх тонкого халата. Перед ней стояла нетронутая чашка. Увидев его, девушка мгновенно поднялась.

Ал молча снял пальто. В его глазах отражалась вся тяжесть прошедшей ночи, смешанная с запахом эфира и крови, который, казалось, намертво въелся в кожу.

Лера подошла вплотную. Никаких лишних вопросов об исходе операции. Она всё прочитала по его лицу. Балерина просто обняла его, крепко прижимаясь всем телом, и уткнулась лицом в широкую грудь хирурга.

– Ты совсем замерз, – тихо прошептала она, согревая его ледяные пальцы в своих ладонях. – Пойдем в кровать. Я тебя согрею.

Ал закрыл глаза и зарылся лицом в ее пепельно-рыжие волосы, вдыхая родной, успокаивающий аромат. Ради таких моментов стоило вытаскивать людей с того света и бороться со всей неповоротливой советской системой.

Тяжелый бархатный занавес с глухим шорохом опустился, отрезая залитую светом сцену от зрительного зала.

В ту же секунду театр взорвался оглушительными, неистовыми овациями. Московская публика, не привыкшая к такой откровенной, первобытной страсти на академической сцене, была буквально парализована трактовкой новой «Кармен». Валерия не просто танцевала – она проживала каждый такт, бросая вызов всей чопорной советской цензуре.

Альфонсо Змиенко сидел в полумраке правительственной ложи. Его лицо оставалось бесстрастным, но в потемневших фиалковых глазах полыхала абсолютная, собственническая гордость.

Он поднялся, застегнул пуговицу идеально скроенного импортного пиджака и неспешно вышел в фойе.

В антракте театральный буфет гудел, как растревоженный улей. Пахло дорогим французским парфюмом, коньяком и свежей типографской краской программок. Элита столицы жадно обсуждала первый акт.

Ал подошел к мраморной стойке, взял заранее заказанный бокал армянского коньяка и прислонился к колонне.

В нескольких метрах от него образовался напряженный кружок. В центре стоял тот самый грузный чиновник из Минкульта в мышино-сером костюме. Его лицо пошло некрасивыми красными пятнами от возмущения.

– Это возмутительно! – вещал чиновник, брызгая слюной, обращаясь к бледному главному балетмейстеру. – Это не советское искусство, это какое-то парижское кабаре! Юбки бесстыдно коротки! Никакой производственной морали! Мы немедленно созываем комиссию. Я лично поставлю вопрос о снятии этой… этой примы с роли! Ей не место на сцене Большого!

Балетмейстер испуганно моргал, пытаясь подобрать слова для защиты, но не смел перечить партийному функционеру.

– Кого вы собрались снимать с роли, товарищ?

Глухой, ровный баритон разрезал гвалт театрального фойе, как хирургический скальпель.

Ал шагнул к группе. Высокий, широкоплечий, с темным африканским загаром, который пугающе контрастировал с бледными лицами столичной богемы. Змиенко двигался плавно, но в каждом его шаге чувствовалась смертельная, неотвратимая угроза.

Чиновник осекся и непонимающе уставился на подошедшего.

– А вы, собственно, кто такой? – надменно вздернул подбородок функционер. – Мы здесь обсуждаем вопросы государственной культуры!

Ал невозмутимо сделал глоток коньяка. Его взгляд скользнул по фигуре чиновника – цепко, профессионально, с пугающей холодностью патологоанатома.

– Я тот человек, который штопает людей после того, как такие, как вы, доводят их до инфаркта, – голос Ала упал до леденящего шепота. – Доктор Змиенко.

Имя произвело эффект разорвавшейся бомбы. Балетмейстер побледнел еще сильнее. В высших кругах столицы уже ходили легенды о гениальном хирурге, который вернулся из засекреченной командировки с личным мандатом неприкосновенности от самых мрачных кабинетов Лубянки.

Чиновник сглотнул, но попытался сохранить лицо:

– Это не дает вам права вмешиваться в политику театра, товарищ Змиенко. Постановка антисоветская…

– У вас одышка, багровый цианоз лица и тремор рук, – безжалостно перебил его Ал, делая шаг вплотную. – Учитывая ваш лишний вес, вам осталось года три до обширного инфаркта миокарда. И когда вас на скорой привезут в мою клинику, мне бы очень не хотелось вспоминать, что вы пытались сломать карьеру моей женщине.

Функционер поперхнулся воздухом. Его глаза расширились от первобытного ужаса.

– Вы… вы мне угрожаете? – пискнул он.

– Я констатирую медицинские факты, – Ал криво усмехнулся. В его глазах не было ни капли жалости. – Запомните внимательно. Эта прима будет танцевать Кармен так, как сочтет нужным. И если я еще раз услышу о комиссиях, проверках или коротких юбках – вы будете писать объяснительные не в Минкульт, а людям моего отца. В подвалах, где очень плохо с вентиляцией. Мы друг друга поняли?

Чиновник не смог выдавить ни звука. Он лишь судорожно закивал, пятясь назад, а затем развернулся и практически бегом бросился к выходу из фойе, забыв про спектакль и свои угрозы.

Ал спокойно допил коньяк, поставил пустой бокал на поднос проходящего мимо официанта и направился за кулисы.

В коридорах служебной части театра пахло канифолью и пудрой. Змиенко толкнул дверь персональной гримерки Леры без стука.

Она сидела перед огромным зеркалом, тяжело дыша после сложнейшего первого акта. Ярко-красное платье с черным кружевом облегало ее точеную фигуру. Увидев Ала в отражении, она устало, но счастливо улыбнулась.

– Я видела его лицо из-за кулис, – Лера повернулась на стуле, закидывая руки ему на шею, когда он подошел вплотную. – Тот человек из министерства вылетел из театра так, словно за ним гналась стая волков. Что ты ему сказал?

– Выписал профилактический рецепт, – баритон хирурга потеплел. Он наклонился и глубоко, властно поцеловал ее в губы, стирая яркую театральную помаду. – Сказал, что ему вредно волноваться.

Лера тихо рассмеялась, прижимаясь щекой к его груди. Она чувствовала себя за ним как за каменной стеной.

– Тебе пора на сцену, душа моя, – Ал мягко провел ладонью по ее обнаженному плечу. – Иди и добей этот зал. А вечером мы будем праздновать твой триумф.

Прозвенел третий звонок. Лера поднялась, поправляя дерзкую красную юбку, бросила на своего хирурга обжигающий, и крайне многое обещающий взгляд и выпорхнула в коридор навстречу оглушительному успеху.

Щелчок замка прозвучал в тишине прихожей как выстрел.

Они едва переступили порог. Ал не дал Лере даже дотянуться до выключателя. Он перехватил ее руки, шагнул вплотную и единым, властным движением вжал спиной в прохладную обойную стену.

– Ты сожгла этот зал дотла, – его голос сорвался на глухой, вибрирующий шепот. Губы обжигающе коснулись ее шеи, там, где бешено бился пульс. – Моя невыносимая Кармен.

Лера запрокинула голову, судорожно выдыхая. Адреналин отгремевшей премьеры и оглушительные овации сейчас смешались с чистым, концентрированным желанием.

– Я танцевала только для тебя, – выдохнула она прямо ему в губы.

Ее пальцы нетерпеливо скользнули под его расстегнутое пальто, стягивая тяжелую ткань с широких плеч. Следом на пол полетел пиджак. Лера обжигалась о жар его тела сквозь тонкую рубашку, и от этой дерзкой торопливости вся железная больничная выдержка хирурга разлетелась на мелкие осколки.

Ал глухо зарычал. Он подхватил ее на руки так легко, словно она ничего не весила. Лера инстинктивно обхватила его за талию ногами, пока он нес ее в спальню, не разрывая жадного, бескомпромиссного поцелуя.

Они рухнули на кровать, сминая чистые простыни.

В полумраке Ал избавлялся от одежды с пугающей скоростью. Сценическое платье Леры тихо затрещало, когда он рывком потянул плотный шелк. Ткань скользнула на паркет.

Змиенко навис над ней. Его дыхание стало тяжелым, рваным.

– Искусство, которое нельзя показывать толпе, – хрипло бросил он.

Его горячие ладони собственнически заскользили по ее бедрам. Хирург знал анатомию в совершенстве – каждое прикосновение его длинных пальцев било как разряд тока, заставляя натренированные мышцы балерины дрожать от невыносимого предвкушения.

Его губы спускались ниже, оставляя влажные следы. Лера выгнулась дугой, до боли впиваясь короткими ногтями в его спину.

– Ал… сейчас… – сорвалось с ее губ.

Он вошел в нее резким, глубоким толчком.

Лера вскрикнула, прикусив губу, и подалась навстречу. Никакой медленной прелюдии. Только дикий, рваный ритм двух изголодавшихся людей. Ал двигался властно, подчиняя своей воле, но Лера отвечала на каждый толчок с первобытной грацией. Она крепко оплетала его ногами, притягивая еще ближе и заставляя терять контроль.

Тишину разрывало только их сбитое дыхание. Воздух в спальне стал густым, раскаленным. Змиенко перехватил ее тонкие запястья, намертво вжимая их в подушки, и ускорил темп.

Она сорвалась первой. Мощная волна накрыла ее с головой, заставив выгнуться натянутой струной. Ее крик потонул в его губах.

Ал ответил на ее спазм последним, самым глубоким толчком. Глухо зарычал и обессиленно рухнул рядом, зарываясь лицом в раскинутые по подушке пепельно-рыжие волосы.

Их бешено колотящиеся сердца постепенно сливались в один ровный, успокаивающий ритм. В зимней спальне пахло терпким желанием и оглушительным, абсолютно личным триумфом.

Тишина в спальне продлилась недолго.

Ал приподнялся на локтях, нависая над Лерой. Его кожа, все еще влажная и горячая, лоснилась в тусклом свете уличного фонаря. Он медленно обвел взглядом ее лицо, припухшие от поцелуев губы и разметавшиеся по подушке рыжие пряди. В его глазах не было усталости – только темный, тяжелый голод хирурга, который нашел идеальную патологию страсти и не собирался останавливаться.

– Думала, я тебя отпущу? – его голос вибрировал у самого ее уха.

Лера не ответила. Она лишь вызывающе приподняла подбородок, глядя на него сквозь ресницы. Ее руки, тонкие и сильные, скользнули по его широким плечам вниз, впиваясь ногтями в напряженные мышцы поясницы. Она потянула его на себя, заставляя почувствовать, как снова пробуждается его плоть.

Ал перехватил ее ладони, сцепляя пальцы в замок и прижимая их к матрасу по обе стороны от ее головы. Он не спешил. Хирург начал медленно, мучительно долго спускаться поцелуями ниже: к ложбинке между грудей, к впалому животу, к острым тазовым костям.

Лера выгнулась, сдавленно вскрикнув, когда его язык коснулся нежной кожи внутренней стороны бедра.

– Ал… перестань… – сорвалось у нее, но пальцы ног инстинктивно впились в простыню.

– Нет, – отрезал он, не отрываясь от своего занятия.

Его ласки стали жестче, откровеннее, лишая ее последних зачатков самообладания. Змиенко работал с ее телом так, словно проводил самую важную операцию в жизни: безошибочно находил нервные окончания, заставляя балерину заходиться в рваном, судорожном дыхании.

Когда она была уже на пределе, Ал резко развернул ее спиной к себе. Он прижал ее лицом к подушкам, накрывая своим тяжелым, литым телом. Его рука собственнически легла ей на затылок, пальцы запутались в волосах, слегка оттягивая их назад.

Он вошел в нее одним мощным, сокрушительным движением.

Лера заглушила крик в подушке. Ритм стал быстрым, почти яростным. В этой близости не было нежности – только животная, первобытная жажда обладания. Ал задавал властный, гипнотический темп, от которого у Леры темнело в глазах. Каждый его толчок отзывался в ней электрическим разрядом.

– Ты моя, – прорычал он ей в самое плечо, оставляя на коже багровый след от укуса. – Весь этот театр, весь этот город… пусть смотрят. Но принадлежишь ты только мне.

Лера не могла говорить. Она лишь металась под ним, ловя ртом воздух и отвечая на его натиск с отчаянной, балетной силой. Стены квартиры словно растворились, оставляя их двоих в эпицентре раскаленного шторма.

Развязка накрыла их одновременно. Ал до боли сжал ее бедра, вжимая в себя, и замер, содрогаясь в мощном выбросе. Лера забилась в его руках, чувствуя, как внутри всё взрывается миллионами искр, пока мир окончательно не перестал существовать.

Они лежали в темноте, тяжело и часто дыша. Ал не отстранялся, продолжая крепко обнимать ее со спины, словно охраняя свою добычу.

– Завтра я никуда тебя не пущу, – хрипло бросил он, целуя ее влажную лопатку.

– Попробуй, доктор, – прошептала она, закрывая глаза. – Попробуй.