Текст книги "Змий из 70х II (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 21 страниц)

Глава 5

Редкий, почти фантастический для них обоих совместный выходной начался не с будильника и не с телефонного звонка из ординаторской. Он начался с густого, обволакивающего запаха свежемолотых зерен и тихой мелодии, доносящейся из гостиной.

Лера потянулась на широкой кровати, путаясь босыми ногами в прохладных льняных простынях. Место рядом с ней пустовало, но подушка всё еще хранила тепло и терпкий аромат табака и мужского одеколона.

Она накинула халат, плотнее запахивая пояс, и босиком прошлепала на кухню.

Ал стоял у плиты в одних свободных домашних брюках. Его литая, загорелая спина с тем самым рваным африканским шрамом под ключицей расслабленно блестела в лучах утреннего солнца. Он методично помешивал кофе в старой медной турке, не отрывая взгляда от поднимающейся густой пенки. На столешнице уже лежали нарезанный свежий багет, масло и тонкие ломтики сыра.

Балерина неслышно подошла сзади, обвила руками его талию и прижалась щекой к горячей спине.

– Доброе утро, доктор Змиенко. Вы сегодня на удивление покладисты. Никаких революций до завтрака?

Ал усмехнулся. Вибрация его грудной клетки отдалась приятным теплом. Он плавно снял турку с огня, выключил конфорку и только после этого развернулся в ее руках, притягивая Леру к себе.

– Доброе утро, душа моя. Революции подождут до понедельника. Борис Ефимович и так пьет корвалол литрами после моей зачистки, нужно дать человеку выходной, чтобы он не оказался на моем же операционном столе.

Его пальцы зарылись в ее растрепанные со сна пепельно-рыжие волосы. Ал наклонился и поцеловал ее – долго, тягуче, с привкусом кофе, который он успел попробовать, и той абсолютной, безмятежной нежностью, которая была доступна ему только в этих стенах.

– Садись, – он легко подхватил ее и усадил за кухонный стол. – Я решил, что раз мы отвоевали этот день у системы, мы проведем его как нормальные московские буржуа. Завтрак, прогулка и культурный досуг.

Лера с удовольствием наблюдала, как он разливает дымящийся, черный как смоль напиток по маленьким фарфоровым чашкам. В его длинных, сильных пальцах, привыкших к стали скальпеля, хрупкий фарфор казался игрушечным.

– Культурный досуг? – она изогнула бровь, отламывая кусочек хрустящего багета. – Ты добровольно согласился пойти со мной в Большой? Только не говори, что мы идем смотреть «Лебединое», иначе я сама попрошу твоего отца отправить тебя обратно в тропики. У меня от этих лебедей уже нервный тик.

Ал тихо, раскатисто рассмеялся, садясь напротив нее.

– Избавь меня от своих лебедей, Валерия. Я вижу достаточно крови и переломанных костей на работе, чтобы еще смотреть, как вы калечите себе ноги на пуантах ради сомнительных аплодисментов партийной ложи. Нет. Мы идем в Дом кино. Закрытый показ Феллини. Артур достал контрамарки.

Лера чуть не поперхнулась кофе.

– Артур? Тот самый теневой делец, которому ты штопал компаньонов в подпольных клиниках? Ал, ты же обещал с ним больше не связываться.

– Я и не связываюсь, – Змий сделал невозмутимый глоток. Его фиалковые глаза лукаво блеснули. – Я просто изредка консультирую его по телефону насчет язвы желудка. А он в знак благодарности снабжает меня билетами туда, куда простым смертным вход заказан. И потом, это «Амаркорд». Ты же сама прожужжала мне все уши этим фильмом после Парижа.

Лера смягчилась, пряча улыбку за краем чашки. Спорить с ним было бесполезно, да и не хотелось. В этом был весь Ал – он использовал любые связи, любые инструменты, чтобы получить желаемое. И если для идеального выходного нужны были билеты от криминального авторитета, Змиенко доставал их, даже не моргнув.

К трем часам дня они вышли из подъезда в морозный, искрящийся московский воздух.

Зима в том году выдалась суровой, но сегодня ветер стих, и крупные хлопья снега медленно, торжественно падали на тротуары.

Они шли по бульвару под руку. Лера куталась в пушистый воротник норковой шубки, а Ал, как всегда, игнорировал шарфы. Его темное кашемировое пальто было распахнуто, открывая идеально сидящий костюм-тройку. На них оборачивались. Элегантная, хрупкая прима-балерина и высокий, статный хирург с пугающе-проницательным взглядом и африканским загаром смотрелись вместе так, словно сошли со страниц западного журнала, чудом попавшего в серую советскую действительность.

В Доме кино на Васильевской было людно. Гудел бомонд: режиссеры, актеры, критики и партийная элита, допущенная к закрытым просмотрам западного кинематографа. В фойе пахло дорогим парфюмом, коньяком из буфета и свежей типографской краской программок.

Ал уверенно провел Леру сквозь толпу, кивая знакомым, но не вступая в долгие разговоры. Он ненавидел светские сплетни.

– Смотри, Светлана тоже здесь, – Лера чуть сжала его локоть, кивком указывая в сторону буфета, где стояла бывшая солистка в окружении стайки молодых актеров. – Пытается строить глазки режиссеру с Мосфильма.

Змий скользнул по фигуре балерины, которая когда-то пыталась интриговать против Леры, абсолютно равнодушным, ледяным взглядом.

– Пустая трата времени. С ее грацией ей нужно строить глазки завхозу колбасного цеха, а не режиссерам, – бросил он так спокойно, что Лера не выдержала и тихо рассмеялась, утыкаясь носом в его плечо.

Свет в зале погас. Застрекотал проектор.

Два часа пролетели на одном дыхании. Магия Феллини, его гротескные, живые персонажи, пульсирующая итальянская жизнь на экране – всё это резко контрастировало с заснеженной Москвой. Ал сидел расслабленно, закинув ногу на ногу. В темноте зала его рука крепко, собственнически сжимала пальцы Леры на подлокотнике. Он не был большим знатоком кинематографа, его миром была анатомия, но он умел ценить настоящую страсть в любой профессии.

Когда на экране пошли титры и зал взорвался аплодисментами, они вышли одними из первых, не дожидаясь долгих обсуждений критиков в фойе.

– Тебе понравилось? – спросила Лера, когда они снова оказались на заснеженной улице. Воздух после душного зала казался особенно вкусным.

– Понравилось, – Ал достал серебряный портсигар, щелкнул зажигалкой, прикуривая. Огонек на секунду выхватил из сумерек его резкие скулы. – У этого итальянца отличное чувство абсурда. Вся жизнь – это цирк, где каждый играет свою роль. Мбаса в Африке оценил бы. Он тоже строил из себя кровавого клоуна, чтобы удержать зверей в клетке.

Лера остановилась. Она мягко забрала сигарету из его пальцев, сделала короткую затяжку и вернула обратно.

– Ты часто вспоминаешь его. Полковника.

– Реже, чем следовало бы, – Змий выпустил струйку дыма в морозное небо. – Знаешь, Валерия, мы ведь с ним в чем-то похожи. Только он резал свой народ, чтобы спасти страну, а я режу людей, чтобы спасти их самих. И в обоих случаях система считает нас чудовищами. Разница лишь в том, что я выиграл, а он… он просто отсрочил свой конец.

Она встала на цыпочки и прижалась холодными губами к его щеке.

– Ты не чудовище, Ал. Ты лучший хирург в этой проклятой стране. И ты мой. А система пусть подавится.

– Подавится, обещаю, – он усмехнулся, обнимая ее за плечи и увлекая за собой по заснеженному тротуару. – Пойдем. Я забронировал столик в «Арагви». Нам нужно выпить хорошего вина и перестать говорить о политике.

Вечерний ресторан встретил их приглушенным светом, тихой живой музыкой и суетой официантов. Для Альфонсо Змиенко здесь всегда был готов лучший столик в глубине зала, скрытый от любопытных глаз массивными колоннами.

Они сидели друг напротив друга. На столе стояли хрустальные бокалы с густым, рубиновым саперави, шкварчала на кеци горячая еда, распространяя умопомрачительный аромат специй.

Ал снял пиджак, оставшись в жилетке и белоснежной рубашке с закатанными рукавами. Он смотрел на Леру так, словно изучал сложную, безупречно написанную партитуру.

– Как твои репетиции? – спросил он, отрезая кусок горячего хачапури. – Новый балетмейстер еще не пытался учить тебя жить?

Лера грациозно повела плечом, делая глоток вина.

– Пытался. На первой же сводной репетиции начал рассказывать мне, что моя трактовка Кармен слишком фривольна для советского зрителя. Сказал, что в ней не хватает… производственного трагизма.

Ал поднял бровь, и в его глазах появилось опасное выражение.

– И что ты сделала? Позвать ребят Артура, чтобы они объяснили ему разницу между искусством и партсобранием?

– Нет, обошлась без твоей мафии, – она рассмеялась, и этот звук был лучше любой музыки в ресторане. – Я просто станцевала хабанеру так, как танцевала ее в Гранд-опера. Выложилась на двести процентов. Когда музыка смолкла, в зале стояла гробовая тишина. Он снял очки, долго протирал их платком, а потом сказал: «Продолжайте, Валерия. Трагизм мы добавим кордебалету».

– Моя девочка, – баритон Ала зазвучал с нескрываемой, собственнической гордостью. Он протянул руку через стол и накрыл ее ладонь своей. – Они все сломают о тебя зубы.

– И мы выстоим, – поправила она, переплетая их пальцы. – Завтра у тебя сложная операция?

– Плановая реконструкция кишечника, – хирург чуть поморщился, возвращаясь мыслями к работе. – Ничего сверхъестественного. Но я взял ассистировать того молодого ординатора, Петрова. У парня хорошие руки, но Давыдов забил его до полусмерти своими методичками. Буду выбивать из него теорию и учить резать по живому. Если не упадет в обморок – сделаю из него человека.

Они просидели в «Арагви» до самого закрытия. Говорили обо всем: о музыке, о книгах, о планах на летний отпуск, который Ал клятвенно обещал выбить у главврача, чтобы увезти ее к морю. В эти часы не было ни тяжелых диагнозов, ни изматывающих интриг конторы, ни ледяного дыхания Исая за спиной. Был только их собственный, тщательно выстроенный мир, где правила устанавливали они сами.

Квартира встретила их густой, сонной темнотой и теплом чугунных батарей.

Лера сбросила туфли прямо в прихожей. Гудение в уставших ногах после долгой прогулки на каблуках давало о себе знать. Она прошла в гостиную, включила торшер, заливший угол комнаты мягким оранжевым светом, и опустилась на пушистый ковер.

Ал вошел следом. Он повесил пальто, снял жилетку, небрежно бросив ее на кресло, и подошел к проигрывателю. Щелчок, легкий шорох иглы, и тишину комнаты заполнил бархатный, тягучий джаз.

Он опустился на ковер рядом с ней. Лера тут же перебралась ближе, усаживаясь спиной к его груди. Ал привычно, словно делал это тысячу раз, обхватил ее ногами, а его большие, сильные ладони легли на ее икры.

– Расслабься, – скомандовал он тихо.

Его пальцы, обладающие феноменальным знанием анатомии, начали методично, глубоко разминать перенапряженные мышцы балерины. Он нажимал именно туда, куда было нужно, безошибочно находя забитые спазмы и растворяя их горячим, уверенным давлением.

Лера откинула голову ему на плечо, с тихим стоном выдыхая.

– Боже… твои руки нужно застраховать на миллион рублей, Змиенко. Это нечестно. Ты можешь просто прикоснуться, и я уже таю.

– Мои руки принадлежат государству, Валерия, – иронично хмыкнул Ал, продолжая массаж. Его большие пальцы скользнули под тонкий капрон колготок, растирая лодыжки. – Но в нерабочее время они находятся в твоем полном, безраздельном распоряжении.

Он наклонился, оставляя невесомый поцелуй на ее открытой шее. По коже Леры побежали мурашки. Массаж медленно, но верно терял свой медицинский характер. Ладони хирурга поднимались всё выше, поглаживая под коленом, скользя по бедру.

Лера развернулась в его объятиях, перекидывая ногу через его бедра и усаживаясь к нему на колени. Ее руки обвились вокруг его шеи.

– Государство обойдется, – прошептала она, глядя в потемневшие фиалковые глаза. – Завтра мы снова наденем броню. Ты пойдешь воевать со смертью и профессорами, я пойду доказывать, что имею право на сцену. Но сегодня… сегодня просто будь моим.

Ал не ответил. Слова были не нужны. Он властно притянул ее к себе, впиваясь в ее губы глубоким, жадным поцелуем, который стер все остатки усталости этого долгого, идеального дня.

Под звуки старого джаза, в полумраке московской квартиры, они продолжали писать свою собственную историю – историю двух сильных, бескомпромиссных людей, которые нашли свою единственную тихую гавань в объятиях друг друга.

За окном операционной глухо выла февральская вьюга, швыряя в заледенелые стекла пригоршни колючего снега. Но здесь, под слепящим светом бестеневых ламп, царило совсем иное напряжение – душное, пропитанное запахом эфира, йода и свежей крови.

Альфонсо стоял над раскрытой брюшной полостью пациента, словно высеченный из камня. Его длинные пальцы, затянутые в тонкую резину перчаток, мелькали с пугающей скоростью.

Напротив переминался с ноги на ногу молодой ординатор Петров. Парень был бледен как мел. Под белой шапочкой блестели капли пота, а круглые очки то и дело предательски сползали на влажную переносицу. До возвращения Змиенко этот мальчишка считался гордостью кафедры – он цитировал учебники целыми абзацами и писал идеальные отчеты.

Но сейчас кабинетная теория с треском разбивалась о суровую анатомию.

– Крючки Фарабефа, Петров, – ровным, глухим баритоном скомандовал Змий, не отрывая взгляда от раны. – И держите крепче. Вы мне обзор закрываете, а не ассистируете.

Ординатор судорожно перехватил блестящие металлические пластины. Его руки мелко дрожали, передавая вибрацию инструментам.

– Альфонсо Исаевич… – сглотнув ком в горле, пробормотал парень. – По атласу Синельникова брыжеечная артерия должна проходить чуть правее. Профессор Давыдов учил нас сначала выделять фасцию…

Ал замер.

Звон стали мгновенно стих. Операционная сестра Нина, стоявшая у инструментального столика, предупреждающе затаила дыхание. Она слишком хорошо знала этот потяжелевший взгляд фиалковых глаз.

– Профессор Давыдов, товарищ Петров, резал лягушек в лаборатории, пока нормальные хирурги спасали людей, – голос дока упал до звенящего, опасного шепота.

Он поднял голову и посмотрел прямо в расширенные от ужаса глаза ординатора.

– Забудьте свой атлас. У нас запущенная спаечная болезнь. Кишечник спаян в единый бетонный узел. Анатомия перекроена так, что ни один академик вам по бумажке не предскажет, где сейчас пульсирует сосуд.

Ал коротко протянул руку. Нина с полувзгляда вложила в его ладонь тяжелый зажим.

– Вы врач или библиотекарь? – безжалостно продолжил хирург. – Если библиотекарь – сдайте халат в стирку и идите перебирать картотеку. Если хирург – учитесь смотреть руками.

В этот момент под тупым концом скальпеля, которым Ал разделял сросшиеся ткани, лопнул крупный, набухший сосуд.

В операционное поле ударила тугая струя темной венозной крови, заливая всё вокруг и скрывая ориентиры.

– Кровит! – панически пискнул Петров. Он инстинктивно дернулся назад, едва не выронив крючки. – Отсос! Нина Сергеевна, быстрее отсос! Надо пережать!

– Стоять! – рявкнул Змиенко так, что вздрогнул даже анестезиолог за своей аппаратурой.

Хирург не сделал ни единого лишнего движения. Он хладнокровно опустил пальцы левой руки прямо в теплую, заполняющую рану кровь. Нащупал источник кровотечения и плотно прижал его подушечкой указательного пальца.

Пульсирующий фонтан мгновенно иссяк.

– Никаких зажимов вслепую, Петров. Иначе вы захватите нервный узел или стенку кишки, и пациент останется инвалидом по вашей милости.

Ал говорил ледяным тоном, надежно удерживая сосуд. Правой рукой он протянул ординатору зажим Бильрота.

– Ваш выход, доктор.

Петров непонимающе заморгал, глядя на металл.

– Что… что я должен сделать?

– Взять инструмент. Осушить поле. Найти сосуд, который я сейчас держу. И наложить зажим, – Ал чеканил каждое слово, словно вбивал гвозди. – Руки трястись не должны. Либо вы сейчас берете ответственность на себя, либо вылетаете из моей операционной навсегда. Время пошло.

Ординатор тяжело, со всхлипом выдохнул. В его глазах боролись животный страх перед ошибкой и отчаянное желание доказать этому суровому человеку, что он чего-то стоит.

Петров взял зажим. Костяшки его пальцев побелели.

– Сестра, марлевый тампон, – голос парня дрогнул, но он заставил себя наклониться над раной.

Нина мгновенно подала материал. Ординатор аккуратно, стараясь не задеть руки шефа, промакнул скопившуюся кровь. Поле на секунду очистилось. Ал чуть сдвинул палец, позволяя показаться поврежденной стенке.

– Вижу, – выдохнул Петров.

Щелк. Кремальера зажима сухо сомкнулась, намертво перекрыв кровотечение. Металл лег точно на края разорванной вены, не захватив ни миллиметра лишней ткани.

Ал медленно убрал руку. Поле оставалось абсолютно сухим.

В операционной повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь мерным дыханием аппарата. Петров застыл, не смея поднять глаз, ожидая уничтожающей критики.

Но Змиенко лишь коротко, удовлетворенно хмыкнул.

– Шелк, – бросил он Нине.

Затем хирург впервые за всё утро посмотрел на ординатора без раздражения. В его взгляде мелькнуло скупое уважение.

– Хватка у вас есть, Петров. А дурь из головы я выбью за месяц. Держите нить. Будем шить.

Зимнее утро в клинике начиналось задолго до того, как официальный звонок возвещал о начале смены. В семь пятнадцать Альфонсо уже сидел в ординаторской.

Никакой суеты. Только звенящая, отлаженная до автоматизма рутина.

На столе дымился крепкий черный чай в граненом стакане с мельхиоровым подстаканником. Перед хирургом лежала стопка рапортичек ночного дежурства. Змиенко пробегал глазами по строкам, выхватывая лишь суть: температура, давление, диурез.

В коридоре послышался мерный скрип колесиков сестринской тележки. Запахло свежим кварцеванием и мазью Вишневского – неизменным ароматом советской хирургии, который док сейчас методично выводил из своего отмытого крыла, заменяя абсолютной стерильностью.

Дверь негромко скрипнула. Вошла Катя, прижимая к груди тяжелую пачку историй болезней.

– Доброе утро, Альфонсо Исаевич. Ночь прошла стабильно. У пятой палаты температура спала, дренажи чистые.

– Доброе утро, Катерина, – Ал допил чай и поднялся, накидывая на плечи свежевыглаженный белый халат. – Пошли смотреть.

Утренний обход был для него не просто бюрократической формальностью, а жестким ежедневным ритуалом. Настоящая медицина вершилась не только под светом бестеневых ламп, но и здесь, у панцирных больничных коек.

Они вошли в третью мужскую палату. В нос ударил спертый запах непроветренного помещения и лекарств. Змий коротко поморщился, жестом приказывая Люде приоткрыть форточку. Морозный февральский воздух моментально ворвался внутрь.

Ал подошел к крайнему пациенту – вчерашнему мужчине со спаечной болезнью.

– Ну что, голубчик, как ночь пережили? – баритон хирурга звучал спокойно, ровно и почти обыденно.

– Болит, доктор… – слабо прохрипел пациент, пытаясь приподнять серую от слабости голову от подушки. – Тянет всё внутри. Дышать тяжело.

– Должно болеть. Вас вчера по частям перебирали, – Ал энергично потер ладони друг о друга, согревая их, прежде чем прикоснуться к животу больного. Холодные руки – первый признак дилетанта, который не уважает чужую боль.

Длинные пальцы хирурга легли на тугую повязку. Он мягко, но уверенно прощупал края раны прямо через марлю. Затем сместился ниже, проверяя мягкость живота и отсутствие перитонеальных симптомов. Его руки читали тело пациента лучше любых рентгеновских снимков.

– Газы отходят? – задал он самый важный, классический вопрос для абдоминальной хирургии.

– С утра начали, Альфонсо Исаевич, – отрапортовала Катя, привычно заглядывая в лист назначений. – Перистальтика вялая, но уже есть.

Ал удовлетворенно кивнул. Он взял из рук старшей сестры карту и вытащил из нагрудного кармана перьевую ручку.

– Отлично. Запускаем кишечник. С сегодняшнего дня – бульон, по паре глотков каждые два часа. Антибиотики убираем, печень ему еще пригодится для нормальной жизни. Обезболивающее только на ночь, пусть терпит.

Быстрый, абсолютно нечитаемый росчерк пера на шершавой бумаге. Диагноз, назначения, подпись. Никаких лишних слов, только голая, математически выверенная тактика лечения.

Они методично переходили от койки к койке. Ал осматривал швы, проверял отделяемое по стеклянным трубкам, безжалостно отменял ненужные препараты, назначенные перестраховщиками из терапии. Его цепкий взгляд сканировал пациентов: цвет склер, влажность губ, частота дыхания.

Настоящий профи всегда видел картину в целом, а не только свою узкоспециализированную зону ответственности.

Выйдя в коридор, Змиенко остановился возле сестринского поста.

– Люда, подготовьте вторую операционную. У нас в одиннадцать плановое удаление желчного пузыря. Катя, проконтролируй, чтобы кровь нужной группы была в холодильнике с запасом. И проверь коагулограмму, у нее вчера тромбоциты скакали. Я не хочу сюрпризов на столе.

– Всё готово, Альфонсо Исаевич. Анестезиолог уже знакомится с больной, ампулы пересчитаны, – четко ответила старшая сестра, делая пометки в своем журнале.

В этом крыле больше не было места панике или суете. Здесь царил абсолютный, выверенный до миллиметра порядок. Каждая медсестра знала свой маневр, а каждый пациент находился под тотальным, неусыпным контролем.

Это была та самая выматывающая, но по своему спасительная рутина, которая и составляла девяносто процентов работы гениального хирурга. Без спецэффектов. Без громких криков. Только холодный профессионализм, скрип перьев в историях болезней и стойкий запах йода.

Смена закончилась, когда за окнами ординаторской уже сгустилась черная, непроглядная московская ночь.

Ал размашисто расписался в последней истории болезни, аккуратно закрутил колпачок перьевой ручки и устало потер переносицу. Больничный шум стих, уступив место тяжелой, гудящей тишине.

Улица встретила его злым, колючим ветром. Над козырьком соседнего здания хлопал на морозе огромный кумачовый транспарант: «Навстречу XXIV съезду КПСС!». Змиенко скользнул по обледенелым белым буквам абсолютно равнодушным взглядом. Вся эта партийная суета весны семьдесят первого года существовала в какой-то параллельной, невероятно далекой от него вселенной.

В салоне черной правительственной «Волги» пахло бензином и морозной кожей сидений. Мотор глухо зарычал, прорезая фарами густую пелену снегопада.

Дома всё было иначе.

Просторная квартира в сталинской высотке встретила его обволакивающим теплом раскаленных чугунных батарей и сумасшедшим, домашним запахом жареного мяса.

Из гостиной доносился ровный голос диктора радиостанции «Маяк», вещавшего из массивной деревянной радиолы, и легкий звон фарфоровой посуды.

Ал бесшумно снял тяжелое драповое пальто, повесил его на крючок и прошел на свет.

Лера стояла у плиты. Балетная осанка выдавала ее даже в простом, уютном домашнем платье. Она как раз снимала с чугунной сковороды румяные куски мяса, ловко перекладывая их на большое блюдо.

Ал подошел сзади, привычно и властно обнял ее за талию и зарылся лицом в мягкие пепельно-рыжие волосы.

– Пахнет так, что я готов простить этому дню всю его бумажную и кровавую суету, – негромко произнес он, оставляя на ее шее долгий, согревающий поцелуй.

Лера счастливо рассмеялась, откладывая лопатку в сторону, и повернулась в его кольце рук.

– Мой хирург вернулся с войны, – она ласково провела прохладными пальцами по его жесткой щеке. – Мой руки, Ал. Ужин на столе. Я сегодня совершила подвиг: достала через театральный буфет баночку рижских шпрот и настоящий венгерский горошек «Глобус». Так что у нас пир, достойный минимум секретаря обкома.

Ужин прошел в той самой расслабленной, интимной атмосфере, ради которой Змиенко каждый вечер возвращался в эти стены.

На столе, накрытом белоснежной скатертью, стоял хрустальный графин с ледяной водкой. Ал позволил себе лишь одну небольшую рюмку – ровно столько, чтобы смыть мышечное напряжение после многочасовой операции и выдохнуть.

– Как Петров? – поинтересовалась Лера, подкладывая ему в тарелку горячую, рассыпчатую картошку. – Не упал в обморок от твоих методов воспитания?

– Держится. Из него выйдет отличный врач, если старая профессура окончательно не забьет ему голову перестраховками, – Ал методично разрезал сочное мясо. – А как твои репетиции?

Лера закатила глаза, обхватывая чашку обеими руками.

– Сегодня была комиссия из Минкульта. Отсматривали прогон. Придрались к костюмам. Какой-то чиновник в сером пиджаке заявил, что пачки слишком короткие и не соответствуют высокоморальному облику советской артистки.

Ал усмехнулся, глядя на нее с нескрываемым интересом.

– И ты, конечно, промолчала?

– Я сказала, что если мы удлиним юбки, то будем похожи на дородных продавщиц из гастронома, а не на лебедей, – Лера лукаво и дерзко улыбнулась. – Главный балетмейстер чуть инфаркт не получил прямо в партере. Но знаешь, комиссия как-то стушевалась. Решили оставить всё как есть, только парторг робко попросил «добавить больше одухотворенности в прыжках».

Ал рассмеялся. Глубоко, бархатисто и абсолютно искренне.

Этот контраст – между его ежедневной борьбой за человеческие жизни в стерильной операционной и ее красивыми, изящными битвами с чиновниками от искусства – делал их связь только острее и крепче.

После ужина они перебрались в гостиную. Лера устроилась на широком диване, поджав босые ноги, а Ал сел рядом, вытянув свои. Он закурил, небрежно стряхивая пепел в тяжелую хрустальную пепельницу, и просто слушал ее голос.

За двойными рамами окон завывала февральская метель, заметая пустые московские улицы тысяча девятьсот семьдесят первого года. Где-то там, в холодном городе, люди выстраивались в серые очереди за дефицитным индийским чаем, по единственному каналу телевизора крутили скучные производственные драмы, а планы выполнялись на сто два процента.

Но здесь, в их закрытом, отвоеванном мире, существовали только тихий джаз с пластинки, тепло любимого человека и абсолютное спокойствие.