Текст книги "Змий из 70х II (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 21 страниц)

Глава 4

Черная правительственная «Волга» с глухим скрипом тормозов остановилась у парадного входа больницы.

Ледяной февральский ветер гнал по асфальту колючую снежную крошку, но Альфонсо Змиенко, выйдя из теплого салона, даже не поднял воротник своего дорогого темного пальто. Год под раскаленным африканским солнцем выковал из него совершенно нового человека. Идеальный, ровный загар резко выделял его на фоне бледных, измученных долгой зимой московских лиц. В его фиалковых глазах застыла ледяная, непроницаемая уверенность человека, который смотрел в лицо смерти, переступал через лужи крови на кафеле и диктовал свои условия главам государств.

Он вернулся в свою империю. И сейчас эта империя должна была содрогнуться.

Тяжелые дубовые двери больничного холла поддались с привычным тугим скрипом. В лицо ударил знакомый, но сейчас до тошноты отвратительный запах – смесь дешевой хлорки, непроветренных палат, кислой капусты из столовой и застарелого человеческого страха.

Ал шел по коридору первого этажа твердым, чеканящим шагом. Полы его распахнутого пальто развевались в такт движениям. Вокруг суетились медсестры с серыми лицами, санитары катили скрипучие каталки, а вдоль облупленных стен на жестких деревянных банкетках сидели десятки покорных, уставших людей, ожидающих своей очереди.

Обычная советская больничная рутина. Тоскливая, медленная и беспощадная к человеческому времени.

Стоило высокой фигуре хирурга появиться в поле зрения, как по коридору покатилась невидимая волна оцепенения. Разговоры стихали. Медсестры в накрахмаленных колпаках замирали, прижимая к груди истории болезней, и смотрели на него огромными, неверящими глазами. Слухи о том, что гениальный Змий отправлен в почетную ссылку и вряд ли вернется в профессию, ходили по больнице целый год.

– Альфонсо Исаевич… – ахнула старшая медсестра регистратуры, выронив из рук стопку амбулаторных карт. Бумаги веером разлетелись по затоптанному линолеуму. – Вы… вы вернулись?

Ал даже не замедлил шага, лишь коротко, жестко кивнул, направляясь к лестнице. Его путь лежал на третий этаж. В его личное, вырванное с боем хирургическое крыло.

Но то, что он увидел, поднявшись на нужный пролет, заставило его замереть. Фиалковые глаза потемнели, превратившись в два грозовых облака. Руки в кожаных перчатках медленно сжались в кулаки.

Его отделения больше не существовало.

Вместо сверкающей чистоты, строжайшей дисциплины и идеального порядка, которые он оставил здесь год назад, перед ним предстал хаос. Прямо в коридоре, нарушая все мыслимые санитарные нормы, стояли дополнительные койки с тяжелобольными. Стены потускнели, воздух был тяжелым, спертым. Возле сестринского поста курили двое ординаторов, лениво обсуждая вчерашний футбольный матч.

Год назад за курение на этаже Ал лично спускал с лестницы.

Заметив высокую, монументальную фигуру Змиенко, ординаторы поперхнулись дымом. Один из них судорожно попытался спрятать сигарету за спину, обжигая пальцы.

– Где мои девочки? – баритон Ала обрушился на них с тяжестью бетонной плиты. Голос звучал тихо, но от этой тишины звенело в ушах. – Где моя операционная сестра?

– Альфонсо Исаевич… – пролепетал ординатор, бледнея на глазах. – … ее перевели. Профессор Коган распорядился. В перевязочную на первом этаже.

– А что здесь делает эта богадельня? – Ал брезгливо кивнул на койки в коридоре, стягивая с рук перчатки. – Кто разрешил превратить чистую хирургию в проходной двор?

– Профессор Давыдов… Он объединил отделения. Сказал, что ваши методы были антисоветскими и антинаучными. Теперь здесь общая терапия и плановая хирургия…

Ординатор не успел договорить. Ал уже шагнул вперед, отстраняя его с дороги мощным плечом, и решительно распахнул двери ординаторской.

Внутри, за столом, заваленным пыльными папками и бланками направлений, сидел профессор Давыдов. Тучный, лысеющий мужчина с одышкой, который всю свою карьеру построил на написании никому не нужных методичек и поддакивании партийному начальству. Он пил чай из граненого стакана в подстаканнике и макал в него сушку.

Увидев Ала, Давыдов замер. Сушка с бульканьем сорвалась в чай.

– Змиенко? – профессор заморгал, его пухлые щеки покрылись красными пятнами. – Вы… почему вы не доложили о прибытии в отдел кадров? Ваша командировка…

– Закройте рот, Давыдов, – Ал бросил свое пальто прямо на заваленный бумагами диван и подошел к столу профессора. – Вы уничтожили мое крыло. Вы развели здесь грязь, антисанитарию и бюрократию. Вы выбросили на первый этаж лучших сестер, которых я дрессировал годами, и заполнили коридоры умирающими людьми, потому что вам лень их оперировать.

– Да как вы смеете! – Давыдов попытался подняться, опираясь дрожащими руками о стол. – Я уважаемый ученый! У меня монографии! А вы – выскочка, которого услали с глаз долой! Ваши методы были признаны…

Ал резко подался вперед и обеими руками сгреб профессора за грудки его накрахмаленного, но несвежего халата. Змиенко легко, словно пушинку, оторвал тучного Давыдова от стула. В фиалковых глазах хирурга плясал темный, беспощадный огонь. Африканская привычка решать вопросы с позиции абсолютной силы дала о себе знать.

– В джунглях, профессор, я лечил людей, в которых стреляли из пулеметов. Я вытаскивал с того света тех, чьи органы гнили от яда, – голос Ала упал до леденящего шепота. – И если вы думаете, что после этого я буду церемониться с кабинетной молью, которая убивает пациентов своей некомпетентностью – вы глубоко ошибаетесь. У вас есть ровно десять минут, чтобы освободить мой кабинет.

Он брезгливо разжал руки. Давыдов с грузным стуком рухнул обратно на стул, тяжело дыша и хватаясь за сердце.

– Я пойду к Борису Ефимовичу! – взвизгнул профессор. – Я доложу в горздрав! Вас уволят по волчьему билету!

– Идите, – Ал криво, безжалостно усмехнулся. – Я присоединюсь к вам через полчаса. Как только проверю, скольких людей вы успели искалечить за время моего отсутствия.

Змиенко развернулся на каблуках и вышел в коридор. Его цель была ясна – операционный блок. Святая святых, которую эти мясники осквернили своим присутствием.

Двери предоперационной распахнулись от удара ноги.

Ал влетел в помещение ураганом. Возле раковин мыли руки две незнакомые медсестры. Они испуганно отшатнулись, увидев высокого, смуглого мужчину в дорогих брюках и белоснежной рубашке, который без лишних слов сорвал с крючка чистый хирургический костюм.

– Кто за столом? – бросил он, натягивая штаны и завязывая тесемки маски.

– Профессор… профессор Коган, – заикаясь, ответила одна из сестер. – У них резекция желудка. Язва с прободением. Тяжелый случай.

– Сейчас будет еще тяжелее, – мрачно пообещал Ал.

Он методично, жестко и быстро обработал руки. Никаких лишних движений. Память тела, натренированная в экстремальных условиях полевого госпиталя, работала безупречно. Африка научила его не тратить ни доли секунды на пустые размышления.

Ал толкнул маятниковую дверь спиной и вошел в залитую ярким светом бестеневых ламп операционную.

Профессор Коган – седой, сухой старик с трясущимися руками – стоял над раскрытой брюшной полостью пациента. Вокруг суетились ассистенты, пытаясь остановить кровотечение. Мониторы пищали тревожно и часто.

– Зажим! Быстрее, идиоты, он кровит! – раздраженно шамкал Коган, пытаясь вслепую нащупать артерию. – Где тампон? Вы ничего не умеете! Я буду жаловаться главврачу!

– Вы будете жаловаться прокурору, Марк Самуилович, если этот пациент сейчас умрет на вашем столе из-за того, что вы забыли анатомию, – голос Ала разрезал напряженную атмосферу операционной, как хирургическая сталь.

Коган вздрогнул. Скальпель в его руке опасно дернулся. Он поднял глаза на вошедшего, и его лицо под маской посерело.

– Змиенко? Что вы здесь делаете? Вы не имеете права входить в мою операционную! Вы не в штате!

Ал подошел к столу вплотную, не обращая внимания на его крики. Он бросил один цепкий, профессиональный взгляд на операционное поле. Картина была чудовищной. Коган не просто не мог остановить кровотечение, он пережал здоровые сосуды, обрекая ткани на некроз, и безнадежно запутался в анатомии измененного болезнью желудка.

– Отошли от стола, – приказал Ал. В его тоне не было ни капли уважения к сединам профессора. Только абсолютная, непререкаемая власть. – Оба ассистента – шаг назад.

– Я вызову милицию! – сорвался на фальцет Коган, но скальпель из рук не выпустил.

Ал не стал тратить время на дискуссии. Он просто ударил ребром ладони по запястью профессора. Удар был коротким, сухим и точно рассчитанным. Скальпель со звоном упал в металлический лоток. Коган охнул, отступая от стола и баюкая ушибленную руку.

– Сестра, зажим Микулича. Скальпель. Отсос на полную мощность, – Змиенко мгновенно занял место хирурга. Его руки запорхали над раной с невероятной, пугающей скоростью. – Вы развели здесь мясную лавку, профессор. Вы даже не видите, что у него кровит левая желудочная артерия.

Ассистенты, завороженные этим стремительным перехватом власти, бросились выполнять команды Ала с удвоенной скоростью. В операционной появился хозяин. Настоящий бог хирургии, чьи приказы не обсуждались.

Десять минут спустя кровотечение было остановлено. Ошибки Когана исправлены. Ал наложил идеальные, ровные швы, сшивая ткани так, как не снилось ни одному профессору старой школы.

Он бросил иглодержатель в лоток, стянул окровавленные перчатки и бросил их в урну.

– Заканчивайте, – приказал он первому ассистенту. – Зашивать умеете, или вас этому профессор тоже не научил?

Затем он повернулся к бледному, сжимающемуся в углу Когану.

– А вы, Марк Самуилович, идете со мной в кабинет главврача. Прямо сейчас. Будем решать вопрос о вашей профессиональной пригодности.

Кабинет главного врача больницы, Бориса Ефимовича, всегда был островком бюрократического спокойствия. Тяжелые бархатные шторы, портреты вождей на стенах, массивный полированный стол.

Дверь распахнулась с такой силой, что ручка ударилась о стену, оставив вмятину на дорогих обоях.

Ал вошел внутрь. За ним, мелко семеня и тяжело дыша, ввалились Коган и Давыдов, которые уже успели объединить свои усилия по дороге.

Борис Ефимович, интеллигентный мужчина в очках с золотой оправой, поперхнулся минеральной водой.

– Альфонсо Исаевич… – главврач поспешно поднялся, протирая очки. – Какое возвращение… Мы ждали вас только на следующей неделе.

– Борис Ефимович! Это возмутительно! – тут же заголосил Коган, выступая вперед. – Он ворвался в операционную! Ударил меня по руке! Он отстранил меня от операции! Это бандитизм!

– А меня он вышвырнул из кабинета! – подхватил Давыдов. – Требует вернуть ему отделение! Но отделение уже расформировано по приказу горздрава для оптимизации! Его методы устарели!

Ал невозмутимо подошел к столу главврача. Он достал из внутреннего кармана пиджака плотный конверт из гербовой бумаги, украшенный сургучными печатями, и бросил его на полированное дерево.

– Я не бью стариков, Марк Самуилович, я спасаю пациентов от ваших трясущихся рук, – ледяным тоном произнес Змий. Он перевел тяжелый взгляд на Борисова Ефимовича. – Откройте конверт.

Главврач дрожащими пальцами сломал печать. Внутри лежал официальный документ на бланке Министерства иностранных дел, заверенный подписями из таких ведомств, чьи аббревиатуры вслух произносить было не принято.

Там черным по белому была изложена благодарность советского правительства доктору Змиенко А. И. за успешное выполнение стратегической государственной миссии за рубежом, спасение жизни главы союзного государства и обеспечение геополитических интересов страны. К документу прилагалась резолюция сверху: предоставить доктору Змиенко любые ресурсы для продолжения научной и практической деятельности.

Лицо Бориса Ефимовича вытянулось. Он прекрасно понимал, какой политический и силовой вес стоит за этой бумагой. Отец Ала, Исай Змиенко, и раньше был пугающей фигурой, но теперь сам Альфонсо приобрел статус неприкасаемого героя, за которым стояли первые лица государства.

– Здесь… здесь указано, что вам предоставляется полный карт-бланш, Альфонсо Исаевич, – севшим голосом констатировал главврач, осторожно откладывая бумагу.

Коган и Давыдов замерли. Вся их спесь мгновенно испарилась, сменившись липким, удушающим страхом.

– Именно так, – Ал оперся ладонями о край стола, нависая над Борисом Ефимовичем. – Поэтому мы сейчас же, не откладывая в долгий ящик, решим несколько организационных вопросов.

Его баритон звучал спокойно, но каждое слово падало в кабинете тяжелым наковаленным ударом.

– Первое. Мое отделение восстанавливается в прежних границах. Все койки из коридоров убрать. Мою операционную бригаду, включая старшую сестру, вернуть на этаж в течение часа.

Он повернул голову и посмотрел на сжавшихся профессоров. В его глазах не было ни капли жалости. Только стерильная, безжалостная справедливость.

– Второе. Профессор Давыдов освобождает должность заведующего хирургией и отправляется писать свои никому не нужные методички в архив. Вы больше не подойдете ни к одному живому пациенту. Ваш предел – бумажная работа в подвале.

– Но позвольте! – пискнул Давыдов, бледнея как мел. – У меня выслуга лет! У меня связи в министерстве!

– Ваши связи заканчиваются там, где начинаются мои, – отрезал Ал. – Хотите проверить, чьи кураторы из конторы окажутся сильнее? Можем организовать комиссию по проверке вашей смертности за последний год. Уверен, прокурору будет интересно.

Давыдов сглотнул и опустил голову. Он всё понял.

– И третье, – Ал перевел взгляд на Когана. Старик буквально вжался в спинку кресла. – Профессор Коган отстраняется от операционной деятельности в связи с профессиональной непригодностью и возрастными изменениями моторики. Марк Самуилович, вы можете читать лекции студентам. Можете рассказывать им сказки о том, каким великим хирургом вы были в молодости. Но если я еще раз увижу вас со скальпелем в руках в моей больнице – я лично сломаю вам пальцы. Это понятно?

Коган не нашел в себе сил ответить. Он лишь мелко, судорожно закивал, не смея поднять глаз на этого безжалостного монстра, который одним росчерком пера перечеркнул их власть.

Ал выпрямился, застегивая пуговицу на пиджаке.

– Борис Ефимович, приказы подготовить к вечеру. Я жду вас у себя в отделении с обходом. И распорядитесь, чтобы в ординаторской вымыли полы. Там пахнет пылью и поражением.

Он развернулся и вышел из кабинета, оставив позади себя звенящую тишину, в которой рухнула старая система больничных интриг.

Африка научила его многому. Она научила его не вести переговоры с теми, кто не ценит человеческую жизнь. Альфонсо Змиенко вернулся, и теперь эта больница будет жить по его законам. Законам стали, стерильности и абсолютной борьбы за каждого пациента.

Альфонсо стоял посреди разгромленной ординаторской, брезгливо сбрасывая пыльные папки профессора Давыдова в мусорную корзину. Воздух в кабинете всё еще смердел старой номенклатурой и застоявшейся бумажной пылью, но хирург уже распахнул окно настежь, впуская ледяной, отрезвляющий февральский ветер.

В коридоре послышался быстрый, сбивчивый стук каблуков. Дверь робко приоткрылась.

На пороге замерли три женщины в накрахмаленных, но помятых халатах. Катя, бессменная старшая сестра отделения, тяжело дышала, словно бежала бегом с самого первого этажа. Рядом с ней жалась операционная сестра Нина, нервно теребя край кармана, а из-за их спин выглядывала Люда, чьи глаза были абсолютно круглыми от шока.

– Альфонсо Исаевич… – голос Кати предательски дрогнул.

Старшая сестра, которая в лучшие времена могла одним строгим взглядом загнать под плинтус толпу молодых ординаторов, сейчас выглядела так, будто увидела перед собой живое божество, спустившееся с небес.

Змий отряхнул ладони от пыли и обернулся. Ледяная, жестокая маска, с которой доктор только что уничтожал профессуру в кабинете главврача, мгновенно растаяла. Губы тронула теплая, совершенно искренняя улыбка – невероятная редкость, которую в стенах этой больницы заслуживали только самые преданные люди.

– Здравствуйте, девочки. Надеюсь, вы не слишком расслабились за этот год? – баритон хирурга заполнил собой всё пространство кабинета.

Люда всхлипнула первой. Нина просто закрыла лицо руками, пряча слезы облегчения, а Катя шагнула вперед и, забыв про всю строгую больничную субординацию, порывисто обхватила своего начальника руками.

Ал мягко, успокаивающе похлопал старшую сестру по спине. Змиенко прекрасно знал, через какой бюрократический ад пришлось пройти его команде. Когда идеальное хирургическое крыло разорвали на куски, этих троих расшвыряли по самым грязным и неблагодарным углам клиники в отместку за преданность «опальному гению». Их заставляли переписывать журналы, мыть утки и ассистировать мясникам вроде Когана.

– Так, отставить сырость, – голос дока зазвучал бодро и по-деловому, когда Катя отстранилась, поспешно вытирая глаза тыльной стороной ладони. – У нас слишком много работы, чтобы тратить время на сантименты.

Хирург оперся о край очищенного стола, внимательно оглядывая свою личную гвардию.

– Катерина, с этой минуты ты снова принимаешь пост старшей. Приказ Бориса Ефимовича ляжет тебе на стол через час, – Ал перешел на жесткий, чеканящий тон руководителя. – Даю тебе ровно сутки, чтобы вышвырнуть из коридоров все лишние койки, отмыть стены с хлоркой и вернуть отделению тот стерильный вид, который был здесь до моего отъезда. Если завхоз попытается спорить – отправляй этого идиота ко мне.

Старшая сестра мгновенно подобралась. В ее голосе снова зазвенели привычные, командирские стальные нотки:

– Сделаем, Альфонсо Исаевич. Мы этот гадюшник до блеска вылижем. Ни одной бактерии не останется.

– Верю. Нина, – взгляд фиалковых глаз переместился на хрупкую операционную сестру. – Завтра в восемь утра у нас сложная плановая резекция. Профессор там такого наворотил, что придется переделывать половину работы. Проверь инструменты, пересчитай все зажимы, подготовь мой личный набор. И чтобы в предоперационной всё сверкало.

– Всё будет в лучшем виде, шеф! – Нина счастливо улыбнулась. Девушка уже мысленно возвращалась в свою родную, звенящую хирургической сталью стихию, где всё работало как швейцарские часы.

– Люда, – Змий кивнул третьей медсестре. – На тебе пациенты. Собери все истории болезней тех бедолаг, которых новое начальство свалило в коридорах. Вечером будем проводить полный обход и жесткую сортировку. Тех, кого можно спасти – забираем в чистые палаты. Остальных переводим в общую терапию. Никаких «блатных» или партийных списков. Лечим тех, кому реально нужна помощь.

Доктор выпрямился, застегивая пуговицы на белоснежном халате. Высокая, широкоплечая фигура снова излучала ту самую сокрушительную, непререкаемую уверенность.

– Мы вернулись домой, девочки. И теперь здесь будут действовать только наши правила. Никакой бюрократии. Никаких телефонных звонков сверху. Только чистая хирургия и вытащенные с того света люди. Вопросы есть?

– Никак нет, Альфонсо Исаевич! – хором ответили медсестры.

В их глазах горел настоящий, фанатичный огонь. С таким начальником они были готовы идти хоть на многочасовую ампутацию, хоть на войну с министерством здравоохранения. Справедливость наконец-то восторжествовала.

– Тогда за работу. Отделение само себя не восстановит.

Густые зимние сумерки давно окутали заснеженный больничный городок, когда в отделении наконец-то воцарилась звенящая тишина.

Катя, Нина и Люда совершили невозможное. Всего за несколько часов коридоры были безжалостно зачищены от лишних коек. Стены вымыты с концентрированным раствором хлорки, а воздух снова приобрел тот самый неповторимый запах стерильности и дисциплины, который Альфонсо Змиенко считал единственно правильным.

Хирург сидел за массивным столом в своей отвоеванной ординаторской. Доктор устало откинулся на спинку кожаного кресла, стягивая с головы медицинскую шапочку. Первый бой был выигран вчистую. Завтра предстояло заново выстраивать графики дежурств и вытаскивать с того света тех, кого старая профессура едва не угробила своим бездействием.

Тихий, но уверенный стук в дверь заставил Ала открыть глаза.

На пороге стояла Лера. Ее пепельно-рыжие волосы были слегка припорошены снегом. В руках балерина держала плотный бумажный пакет, из которого предательски выглядывало золотистое горлышко импортного шампанского.

Девушка скользнула внутрь, и замок на двери кабинета издал отчетливый, сухой щелчок. Заперто.

– Говорят, на третьем этаже произошел вооруженный переворот, – Лера лукаво улыбнулась, неспешно подходя к столу. – Главврач пьет валерьянку, а профессура пишет жалобы в Минздрав. Решила проверить, не ранен ли в бою новый диктатор хирургии.

Змий глухо рассмеялся. Усталость как рукой сняло. Баритон мужчины зазвучал низко и бархатисто:

– Диктатор абсолютно цел. И даже готов принимать контрибуции от очаровательных союзников.

Лера поставила пакет на полированную столешницу. Одним плавным, грациозным движением шагнула к нему и оказалось облегающем платье из темного изумрудного бархата, идеально подчеркивающее ее точеную фигуру.

Змиенко поднялся навстречу. Высокая фигура доктора возвышалась над хрупкой примой, источая абсолютную, непробиваемую уверенность триумфатора.

– Ты с ума сошла, Валерия, – Ал шагнул вплотную, властно перехватывая ее тонкую талию обеими руками. – Приезжать сюда ночью, с алкоголем. Если нас застукают, местный партком устроит показательную казнь.

– Пусть только попробуют, – прошептала Лера, запрокидывая голову и глядя прямо в фиалковые глаза своего гения. – Я отвоевала себе главную сцену Парижа. Ты вернул свою империю. Мы заслужили этот праздник.

Она потянулась к нему, и их губы встретились в долгом, опьяняющем поцелуе. Вкус морозной свежести смешался с запахом дорогого табака и больничной хлорки.

Ал целовал жадно, бескомпромиссно. Его длинные пальцы заскользили по мягкому бархату платья, сминая плотную ткань. Хирург легко подхватил девушку на руки, заставляя ее сесть прямо на край рабочего стола, одним движением сдвигая в сторону стопки чистых бланков и историй болезней.

Бумаги с тихим шорохом посыпались на линолеум, но никого из них это уже не волновало.

– Наглая… бесстрашная девчонка, – горячо выдохнул Змий, покрывая поцелуями ее изящную шею. Его ладони властно скользнули под подол изумрудного платья, обжигая гладкую кожу бедер. – Ты играешь с огнем прямо на моей территории.

– И мне это безумно нравится, – Лера сдавленно ахнула, когда руки мужчины уверенно и точно нашли самую чувствительную точку.

Она отчаянно вцепилась пальцами в лацканы его белоснежного медицинского халата. Кабинет ординаторской, еще утром пропахший пылью и поражением Давыдова, сейчас превращался в арену их личного, обжигающего триумфа.

Ал действовал с пугающей, ювелирной точностью. Жесткий свет потолочных ламп падал на их переплетенные тела. Балерина выгнулась дугой, ее дыхание сорвалось, превратившись в прерывистые стоны, которые тонули в глубоких поцелуях хирурга.

Змиенко не собирался растягивать эту прелюдию. Адреналин от прошедшего дня, помноженный на абсолютную запретность происходящего за запертой дверью больничного кабинета, сводил с ума. Змий резким, уверенным движением избавился от всех преград.

Когда Ал вошел в нее, Лера до крови прикусила губу, чтобы не закричать. Столешница под ними предупреждающе скрипнула. Ритм был рваным, жадным, полным животной энергии и той самой дикой страсти, которая не признавала никаких правил и ограничений.

Они любили друг друга прямо здесь, на рабочем столе возвращенного королевства, бросая безмолвный вызов всей системе и ее закостенелым порядкам.

Тишину ночного отделения нарушал лишь скрип мебели и их сбитое, горячее дыхание. Когда мощная волна наслаждения накрыла Леру, она судорожно сжала плечи Ала, оставляя на белой ткани халата едва заметные следы. Хирург глухо зарычал, отвечая на ее спазм последним, самым глубоким толчком, и уткнулся лицом в копну ее растрепанных рыжих волос.

Они долго сидели в полумраке, прижимаясь друг к другу, пока бешеное сердцебиение не пришло в норму. Наконец, Ал отстранился, бережно поправляя бархатное платье на ее плечах, и потянулся за бутылкой шампанского.

– За победу, душа моя, – негромко произнес доктор, мастерски и абсолютно бесшумно выбивая пробку.

Лера счастливо улыбнулась, поправляя растрепанную прическу, и с величественной грацией королевы приняла из его рук импровизированный бокал в виде больничной мензурки.