Текст книги "Змий из 70х II (СИ)"

Автор книги: Сим Симович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 21 страниц)

Глава 3

В салоне черной «Волги» стояла такая звенящая, плотная тишина, что от нее физически закладывало уши. За заснеженным лобовым стеклом мелькали тусклые фонари спящей Москвы, метель бросала в стекло белые хлопья, но они оба не замечали ничего вокруг.

Ал вел машину одной рукой. Пальцы его правой руки намертво, до побелевших костяшек сплелись с ледяными пальцами Леры.

Она сидела на пассажирском сиденье, замерев, словно боялась спугнуть видение. Не отрывала огромных, потемневших от невыносимого напряжения глаз от его жесткого профиля. Любое произнесенное вслух слово сейчас казалось бы жалким, не способным вместить в себя тот год звенящей, выматывающей пустоты, который они пережили.

Металлический лязг ключа в замке прозвучал как выстрел стартового пистолета.

Тяжелая дверь квартиры поддалась со скрипом и тут же с глухим стуком захлопнулась, навсегда отрезая их от колючего мороза, театральных софитов и чужих континентов.

И в эту секунду невидимая плотина, сдерживающая их целый год, с грохотом рухнула.

Ал даже не попытался нащупать на стене выключатель. В спасительном, густом полумраке прихожей он просто рывком сбросил с себя тяжелое пальто. Одним слитным, хищным движением он шагнул к Лере, подхватил ее, легко отрывая от пола, и с силой вжал в прохладную стену.

– Ал… – только и успела судорожно выдохнуть она.

Ее голос мгновенно потонул в его губах. Это был не поцелуй, это была жажда умирающего от обезвоживания. Бескомпромиссная, яростная попытка выпить ее до дна, убедиться, что она настоящая, что ее запах – смесь морозной свежести, театральной пудры и чего-то неуловимо родного – ему не мерещится.

Ал целовал ее так, словно от этого напрямую зависело, будет ли биться его сердце. Его длинные пальцы, нетерпеливо рвали пуговицы на ее шерстяном платье. Он уничтожал преграды с такой первобытной потребностью, что плотная ткань тихо, жалобно затрещала по швам.

Лера отвечала ему с тем же отчаянием. Ее тонкие, натренированные до стальной твердости руки мгновенно скользнули под его расстегнутую рубашку, обжигаясь о раскаленную кожу.

Она судорожно вздохнула, задохнувшись от переизбытка чувств, когда ее ладони скользнули по его груди. Кожа Ала стала жестче, суше от экваториального солнца, а под левой ключицей пальцы вдруг наткнулись на неровный, выпуклый шрам, которого там никогда не было. Эта чужая, грубая метка Африки сорвала с нее последние остатки сдержанности.

– Боже, как я скучала… – шептала она прямо ему в губы, задыхаясь в перерывах между сумасшедшими поцелуями. – Каждый чертов день.

Она отчаянно зарылась пальцами в его волосы, притягивая к себе еще ближе. Пуговицы на ее платье окончательно сдались под напором мужских рук. Тяжелая ткань мягко скользнула по ее бедрам, образуя на полу темную лужу, следом за ней полетело тонкое кружево.

Ал с глухим, вибрирующим рыком оторвался от ее губ. Его дыхание обжигало изящную, выгнутую дугой шею.

– Я больше никуда тебя не отпущу, – его баритон сорвался, превратившись в хриплый, собственнический шепот, от которого по ее позвоночнику ударил ток. – Никто и никогда больше не заберет меня у тебя. Слышишь?

Лера крепко, инстинктивно обхватила его за талию ногами. Холодные обои обжигали лопатки, но внутри нее разгорался настоящий, неконтролируемый пожар. Ал одним резким движением избавился от остатков своей одежды, отбрасывая всё лишнее.

В полумраке тесной прихожей, так и не добравшись до просторной спальни, они сплелись воедино. Резко. Безоговорочно. До белых искр перед глазами.

Лера запрокинула голову, до крови прикусив губу, чтобы не сорваться на крик от той пронзительной, ослепительной волны наслаждения, которая прошила всё ее тело. Ал двигался глубоко, властно, забирая ее всю, без остатка, подчиняя своему рваному, дикому ритму.

В каждом его толчке было откровенное признание. В каждом прикосновении – жадная, нерушимая клятва.

Они не замечали ни жесткой стены, ни разбросанных под ногами вещей. Весь мир сжался в одну пульсирующую точку.

– Моя… – глухо выдохнул Ал. Его пальцы намертво впились в ее бедра, когда Лера, содрогаясь в его руках от мощного спазма, уткнулась влажным от слез и пота лицом в его плечо. – Только моя.

Он еще крепче прижал к себе ее дрожащее тело, зарываясь лицом в пепельно-рыжие волосы. Их бешеное сердцебиение постепенно сливалось в один общий, оглушительно громкий ритм. Африка, интриги конторы, кровь на кафеле – всё это сгорело дотла, оставив только абсолютную, кристально чистую реальность. Здесь и сейчас существовала только она.

Ал подхватил Леру на руки, не давая ее босым ногам коснуться холодного пола. Дыхание обоих всё еще сбивалось после сумасшествия в прихожей.

В гостиной лунный свет падал сквозь морозные узоры на окнах, выхватывая из темноты пушистый ковер. Хирург бережно опустил свою приму на этот мягкий островок, опускаясь рядом.

Первый, животный голод отступил. Теперь им нужно было заново выучить друг друга. Миллиметр за миллиметром.

В полумраке фиалковые глаза Ала казались черными. Он навис над Лерой, медленно скользя взглядом по ее лицу, изящной шее, острым ключицам.

– Париж вылепил из тебя богиню, – его голос звучал как низкий рокот. Палец хирурга провел невесомую линию от ее грудины к плоскому животу. Лера судорожно выдохнула. – Я сходил с ума, глядя на газетные снимки.

Она потянулась навстречу. Тонкие ладони легли на его широкие плечи, изучая литые мышцы. Кожа Ала загрубела под тропическим солнцем. Вдруг ее пальцы наткнулись на неровный, выпуклый шрам под ключицей.

Рука Леры замерла.

– Ал, что это? – тревожно прошептала она, бережно очерчивая рубец. – Только не ври про скальпель. В тебя стреляли?

– Мелкие тропические сувениры.

Ал перехватил ее запястье. Мягко, но непреклонно отвел руку от старой раны и прижал горячую ладонь к своим губам.

– Всё давно зажило, Валерия. Сегодня нет ни Африки, ни конторы. Только мы.

Его губы скользнули по внутренней стороне ее запястья, улавливая бешеный ритм пульса. Поцелуи переместились в сгиб локтя, к плечу, ключицам. Лера выгнулась дугой, впиваясь пальцами в ворс ковра.

Руки хирурга, привыкшие спасать жизни, сейчас работали с иной, дьявольской точностью. Ал знал анатомию в совершенстве. Он безошибочно находил каждую чувствительную точку, сводя балерину с ума.

Ласки становились всё откровеннее, заставляя Леру задыхаться от скручивающего внутренности наслаждения. Она металась на ковре, тихо постанывая, пока этот звук не превратился в непрерывный, звенящий стон.

– Ал… пожалуйста… – взмолилась она. – Я больше не могу…

Он услышал. Поднялся над ней, глядя в потемневшие глаза, и вошел – плавно, мучительно медленно.

Никакой дикой спешки. Только глубокое, тягучее слияние. Ал заставлял ее чувствовать каждое движение. Он замирал, давая ей перевести дыхание, и снова задавал властный, гипнотический ритм.

Лера обхватила его спину, оставляя на загорелой коже саднящие следы от ногтей. Она отвечала на каждый толчок с балетной грацией и звериной силой, превращая этот акт чистой страсти в танец двух тел.

Тишину пустой квартиры разрывали только сбитое дыхание и откровенные влажные звуки.

Когда волна накрыла их, Ал глухо зарычал, до боли стискивая ее бедра. Лера вскрикнула, запрокидывая голову. Ее натянутое как струна тело содрогнулось в мощном спазме, утягивая его за собой.

Они долго лежали в объятиях друг друга. Ал уткнулся влажным лицом в ее растрепанные рыжие волосы. В прохладном воздухе гостиной пахло разгоряченной кожей и тем абсолютным покоем, который наступает только после идеального шторма.

Ал не стал будить Леру, когда она задремала прямо на ковре, уткнувшись носом в его плечо. Он просто поднялся, легко подхватил ее на руки и понес в ванную.

Щелкнул выключатель. Тесное помещение залило мягким желтым светом.

Зашумела вода. Ал открыл оба крана на полную мощность, пуская крутой кипяток, чтобы согреть промерзшие за зиму стены. Густое облако пара быстро заполнило комнату, оседая на зеркале тяжелыми каплями.

Он опустил Леру в горячую воду. Она блаженно выдохнула, прикрывая глаза, когда пушистая пена скрыла ее плечи. Ал забрался следом, усаживая ее спиной к себе.

Ванна была слишком тесной для его широких плеч, но сейчас это казалось не недостатком, а невероятным преимуществом.

– Расскажи мне про Париж, – тихо попросил он.

Хирург взял губку и начал бережно, круговыми движениями омывать ее шею и спину. Его длинные пальцы скользили по мыльной коже, разминая уставшие от бесконечных фуэте мышцы.

Лера откинула голову ему на грудь, подставляя шею под поцелуи.

– Там было… шумно. И очень красиво, – она говорила медленно, расслабленно. – Когда закрылся занавес, зал молчал секунды три. Я думала, это провал. А потом они встали. Все. Французские газеты писали, что русская прима растопила лед их сердец.

Она чуть повернула голову, пытаясь заглянуть в его фиалковые глаза.

– А я стояла на этой огромной сцене, Ал. Слушала овации и думала только об одном. Жив ли ты там, в своих джунглях.

Рука Ала на секунду замерла. Он вспомнил кровь на кафеле, яд в стакане диктатора и ледяной взгляд Виктории поверх пистолета. Вся эта грязь казалась теперь дурным сном, который смывала горячая вода московской квартиры.

– Я жив. И я здесь, – его баритон прозвучал глухо и твердо.

Он отбросил губку в сторону. Его ладони скользнули с ее плеч на грудь, покрытую хлопьями пены. Лера судорожно вздохнула, когда его большие пальцы властно очертили чувствительные вершины.

Вода скрадывала звуки, делая их приглушенными, интимными.

Ал медленно развернул Леру лицом к себе. Ее мокрые рыжие пряди облепили острые скулы, а в темных глазах снова начал разгораться тот самый, ненасытный огонь.

– Иди ко мне, – прошептал он, обхватывая ее за талию.

Лера подалась вперед, перекидывая ногу через его бедра. Горячая вода плеснула через край ванны на кафельный пол, когда они снова стали единым целым.

На этот раз всё было иначе. Вода делала каждое движение тягучим, скользящим, почти невесомым. Ал придерживал ее за бедра, задавая медленный, сводящий с ума ритм.

Лера обхватила его шею руками, отвечая на каждый толчок глубоким, влажным поцелуем. Она двигалась плавно, поднимаясь и опускаясь в мыльной пене. В тесной ванной раздавались только плеск выплескивающейся воды и их тяжелое, прерывистое дыхание.

Это был не яростный поединок, как в прихожей, и не жадное исследование, как на ковре. Это было абсолютное, доверительное слияние.

Ал целовал ее мокрое лицо, слизывая капли воды с губ. Он чувствовал, как внутри разжимается тугая пружина, державшая его в напряжении весь этот чертов год.

Когда Лера содрогнулась в его руках, глухо вскрикнув прямо ему в губы, он крепко прижал ее к себе. Ал позволил себе раствориться в этой горячей, мыльной эйфории.

Африка была окончательно смыта.

Ал выдернул пробку. Вода с глухим шумом устремилась в слив, унося с собой остатки мыльной пены и тяжесть прошедшего года.

Он снял с крючка огромное махровое полотенце, укутал в него Леру с ног до головы и снова подхватил на руки. Девушка послушно прижалась пылающей щекой к его влажной груди, вдыхая запах чистого тела.

После влажной тропической парилки спальня встретила их звенящей зимней прохладой.

Ал бережно опустил свою приму на край широкой кровати. Постель была не заправлена, белые простыни дышали морозной свежестью из приоткрытой форточки.

Он не стал торопиться. Медленно, с невероятной, щемящей нежностью хирург промокнул капли воды с ее плеч, рук и длинных ног. Полотенце бесшумно скользнуло на паркет.

Ал забрался под тяжелое пуховое одеяло следом за ней, укрывая их обоих от ледяного внешнего мира. Под этим плотным куполом мгновенно стало жарко.

Здесь, в глубоких тенях, разрезанных лишь узкой полоской лунного света, всё изменилось. Дикая животная страсть прихожей и скользящая эйфория ванной уступили место чему-то гораздо более глубокому.

Лера смотрела в его глаза. В них больше не было опасного, темного пламени, которое он привез с собой из чужой страны. Там плескалась только безграничная, пронзительная преданность.

– Я думал о тебе каждую ночь, – едва слышно, губами касаясь ее виска, произнес Ал. – Когда слушал выстрелы за окном. Когда вскрывал гнойники на операционном столе. Ты была моим единственным якорем, Валерия.

Лера провела ладонью по его скуле, чувствуя жесткую щетину.

– А ты – моим, – так же тихо, срывающимся шепотом ответила она. – Теперь мы дома. И больше никаких командировок.

Их губы встретились в медленном, тягучем поцелуе. Ал навис над ней, опираясь на локти, чтобы не давить своим весом. Каждое его движение теперь было наполнено таким трепетом, словно он боялся сломать хрупкую фарфоровую статуэтку.

Он вошел в нее так мягко и плавно, что Лера лишь прерывисто выдохнула, крепко обнимая его за плечи.

Никакой спешки. Никакой ярости. Только глубокое, гипнотическое покачивание, от которого по венам разливалось густое, медовое тепло.

Они не отрывали взгляда друг от друга. В этой тишине, нарушаемой только шорохом простыней и их общим, сбитым дыханием, они говорили телами то, для чего не придумали слов ни в одном языке мира.

Лера таяла в его руках, податливо и гибко отвечая на каждый толчок. Наслаждение накатывало медленными, тяжелыми волнами, накрывая их с головой, затапливая сознание кристально чистым светом.

Когда всё закончилось, Ал не отстранился. Он просто лег рядом, притянув ее к себе так крепко, словно пытался спрятать прямо под своими ребрами.

Лера уснула почти мгновенно, обессиленно уткнувшись носом в его шею. А Ал еще долго лежал с открытыми глазами. Он вслушивался в завывание московской метели за окном и впервые за двенадцать месяцев засыпал спокойно, не ожидая выстрела в спину.

Утро началось не с резкого звонка будильника, а с ослепительного зимнего солнца.

Яркий луч, пробившись сквозь толстую корку морозных узоров на стекле, скользнул по смятым белым простыням и коснулся лица Леры. Она медленно, с неохотой открыла глаза, выплывая из глубокого сна.

В спальне царила звенящая тишина. Лишь ровное дыхание Ала нарушало этот покой. Лера повернула голову, любуясь его профилем. Во сне с его лица ушла та жесткая, непробиваемая броня, которую он носил каждый день в больничных коридорах. Сейчас он казался невероятно умиротворенным.

Она осторожно выскользнула из-под тяжелого одеяла. Зимняя прохлада комнаты заставила поежиться. На спинке стула висела чистая, выглаженная белая рубашка Ала, приготовленная им еще с вечера. Лера накинула ее на плечи, застегнув лишь пару пуговиц на груди. Ткань опустилась до середины бедра, окутывая ее запахом его одеколона.

Улыбнувшись своим мыслям, балерина бесшумно забралась обратно на кровать. Она склонилась над хирургом, пропуская сквозь пальцы его волосы, и невесомо коснулась губами его колючей щеки. Затем спустилась ниже, оставляя цепочку легких, дразнящих поцелуев на его шее и ключицах.

Ал не открыл глаз, но его губы дрогнули в полуулыбке.

Большая, горячая ладонь безошибочно нашла ее талию, скользнула под просторную рубашку и властно притянула девушку к себе.

– Если ты решила, что после года разлуки я позволю тебе сбежать из постели так рано, то ты плохо меня знаешь, Валерия, – его баритон звучал хрипло, по-утреннему лениво, но хватка была железной.

Лера тихо рассмеялась, утыкаясь носом в его грудь.

– Я просто хотела сварить тебе кофе, – прошептала она, переплетая свои ноги с его ногами. – Ты спал как убитый. Я даже начала ревновать тебя к подушке.

Ал медленно открыл глаза. При свете дня они казались особенно яркими, глубокого фиалкового оттенка. Он перевернулся, одним плавным движением подминая ее под себя, и зарылся лицом в копну ее рыжих волос. Утренний, ленивый поцелуй отдавал нежностью и той особой, тягучей истомой, когда никуда не нужно спешить.

– Кофе сварю я, – постановил Ал, нехотя отрываясь от ее губ. – А ты будешь сидеть рядом и украшать мою кухню.

Спустя пятнадцать минут они перебрались в залитую солнцем кухню. Ал, надев лишь домашние брюки, стоял у плиты. В его любимой медной турке медленно поднималась густая, темная пенка. По квартире поплыл одуряющий аромат свежемолотых зерен и поджаренного хлеба.

Лера устроилась прямо на кухонной столешнице. Босые ноги мерно покачивались в воздухе. Огромная мужская рубашка сползла с одного плеча, открывая бледную кожу и россыпь мелких веснушек. Она наблюдала за каждым его движением, за тем, как играют мышцы на его спине, когда он тянется за чашками.

Ал снял турку с огня и повернулся к ней. Вместо того чтобы налить кофе, он подошел вплотную, вставая между ее разведенных колен.

– Ты невыносимо красивая в моей одежде, – произнес он, опираясь ладонями о столешницу по обе стороны от нее.

Лера лукаво прищурилась и обвила руками его шею.

– А без нее?

Вопрос повис в воздухе горячей, провокационной искрой. Ал усмехнулся. Его руки легли на ее бедра, медленно поглаживая гладкую кожу. Пальцы скользнули под край рубашки, поднимаясь выше, обжигая каждое ребро.

Идиллия мирного завтрака начала стремительно таять. Лера судорожно выдохнула, когда его губы коснулись ее обнаженного плеча. Дыхание Ала стало тяжелее. Он притянул ее к себе, заставляя обхватить его талию ногами, и впился в ее губы с новой, вспыхнувшей жаждой.

Звонко столкнулись пустые кофейные чашки, отодвинутые в сторону. На столешнице не осталось места ни для чего, кроме них двоих. Рубашка расстегнулась окончательно, соскальзывая на локти. Ал целовал ее жадно, глубоко, его руки властно сминали ее тело, заставляя выгибаться навстречу.

Где-то на плите безнадежно выкипал забытый кофе, наполняя кухню запахом жженого сахара и горелых зерен, но ни он, ни она этого уже не замечали. Кухонный стол превратился в их новый алтарь, где они продолжали праздновать свое возвращение друг к другу.

Запах сгоревшего кофе давно выветрился сквозь приоткрытую форточку, уступив место терпкому аромату красного сухого вина.

Зимний день перевалил за экватор. Солнце скользнуло по обоям гостиной, окрашивая комнату в мягкие, медовые тона.

Лера сидела на полу у открытого чемодана, который так и лежал неразобранным со вчерашнего вечера. На ней всё еще была накинута рубашка Ала. Она бережно достала из вороха вещей большой картонный конверт и вытащила глянцевую черную пластинку.

Игла советского проигрывателя с тихим шорохом опустилась на винил. Спустя секунду комнату заполнил глубокий, чуть хрипловатый голос французского шансонье. Музыка обволакивала, создавая иллюзию маленького парижского кафе прямо посреди заснеженной Москвы.

Ал полулежал на пушистом ковре, опираясь спиной о диван. В одной руке он держал хрустальный бокал с рубиновым вином, а другой лениво перебирал рыжие пряди Леры, когда она устроилась рядом, положив голову ему на колени.

– Там, во Франции, они работают совсем иначе, – задумчиво произнесла она, глядя, как солнечные пылинки танцуют в воздухе. – Никаких худсоветов, никаких комитетских проверок перед премьерой. Только искусство и зритель. Главный балетмейстер Гранд-опера предлагал мне остаться. Предлагал контракт.

Ал медленно сделал глоток вина. Его лицо оставалось спокойным, но длинные пальцы чуть сильнее сжали ее волосы.

– И что ты ему ответила? – его баритон звучал ровно, но в нем проскользнула едва уловимая стальная нотка.

Лера улыбнулась, перехватила его руку и прижалась губами к теплой ладони.

– Я ответила, что в Париже отвратительная зима и совершенно нет нормальных хирургов. А еще, что мой дом там, где меня ждет один невыносимо упрямый человек с фиалковыми глазами.

Ал глухо усмехнулся, отставляя бокал на пол. Он скользнул пальцами по ее щеке, очерчивая линию скулы.

– Ты не прогадала, душа моя. В этом городе скоро всё изменится. Пока я штопал полковника в Африке, у меня было много времени подумать о том, как устроена наша медицина. Исай и его контора думали, что отправили меня в ссылку, чтобы сломать. А они лишь дали мне в руки козыри.

В его глазах вспыхнул тот самый холодный, расчетливый огонь гения, который не терпел преград.

– Я возвращаюсь в клинику завтра утром, – продолжил Ал, и его голос обрел привычную, властную жесткость. – Я вышвырну Когана и всю эту старую пыльную профессуру из операционных. Они больше не будут решать, кому жить, а кому умирать, опираясь на партийные списки. Я перестрою свое крыло с нуля. У меня теперь есть опыт, которого нет ни у кого в этой стране, и связи, которых боится даже главврач.

Лера завороженно слушала его. Она любила его именно таким – бескомпромиссным, сильным, готовым бросить вызов всей советской номенклатуре ради спасения жизней. В этом они были похожи. Она точно так же отвоевывала свое право на сцену, сметая интриганок и завистников.

– Мы построим свои империи, Ал, – тихо, но с абсолютной уверенностью сказала балерина. Она приподнялась, заглядывая прямо в его глаза. – Ты заберешь себе больницу. А я заберу этот театр. И пусть только попробуют нам помешать.

Музыка на пластинке плавно перетекла в новую, щемяще-нежную мелодию. Ал обхватил лицо Леры обеими руками и притянул к себе. Это был поцелуй двух победителей. Долгий, глубокий, с привкусом красного вина и абсолютного триумфа.

Зимние сумерки постепенно сгущались за окном, превращая комнату в царство синих теней. Их двадцатичетырехчасовой карантин медленно, но верно подходил к концу. Завтра их ждал реальный мир с его жестокими правилами, звонками из министерства и тяжелыми сменами у операционного стола. Но сегодня, в эти последние часы перед рассветом, они танцевали свой собственный, невидимый танец в полумраке, намертво скрепив свой союз.

Ал крепко обнимал свою женщину под затихающий шорох винила, точно зная: какие бы бури ни готовила им система, свою главную битву они уже выиграли.