Текст книги "Теперь ты меня видишь"

Автор книги: Шэрон Болтон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 24 страниц)

55

– Что самое страшное может случиться в твоей жизни, Карен?

Это, думает Карен Кертис. Она не открывает глаз. Вот это – самое страшное, что может со мной случиться.

– Почти все отвечают на этот вопрос одинаково, ты не замечала? – говорит голос, щекоча ей шею. – Почти все отвечают, что самое страшное – потерять дорогого человека. Ты согласна?

Карен молчит. В детстве, испугавшись темноты, она накрывалась одеялом с головой и зажмуривалась, как будто то, чего она не видит, не может причинить ей вреда. Сейчас она поступает точно так же. Жмурится.

– Ты согласна? – Голос звучит грубее, нетерпеливее.

– Да, – выдавливает из себя Карен.

Но на самом деле ей кажется, что самое страшное – это если острый предмет у шеи прижмется сильнее.

– Вообще-то вежливые люди смотрят на своих собеседников. Будь добра, удели мне немного внимания.

Карен заставляет себя открыть глаза. Она видит над собой лицо – блестящие черные волосы, бледную кожу – и хочет снова зажмуриться. Но вместо этого переводит взгляд на влажное пятно на потолке. Что-то, видно, течет, надо будет разобраться. Если она сосредоточится на течи, если будет думать, как ее устранить, то ничего плохого не случится. Ничего плохого в принципе не может случиться с женщиной, которая планирует ремонт у себя дома.

– Кого ты любишь больше всех, Карен? – спрашивают у нее.

Наверное, влага проникает с чердака. Крыша, что ли, течет? Надо вызвать рабочего.

– Тебе задали вопрос.

– Своего сына, – отвечает Карен и чувствует, как при этом ее горло поднимается, приближаясь к ножу. Может, придется перебеливать потолок, а это удовольствие не из дешевых.

– Ах да. Томас. А он тебя любит? Если он потеряет тебя, это будет самым страшным, что может случиться в его жизни?

Если честно, то, наверное, нет. Карен почти не видится с Томасом. Вряд ли он часто о ней вспоминает. Кончик ножа врезается в плоть, пропарывая кожу.

– Наверное, – говорит она.

Ее лица касаются пряди волос. Лицо напротив склоняется ниже, готовясь снова что-то шепнуть.

– У меня отобрали любимого человека. Ты об этом знала?

– Откуда? – поскуливает Карен. – Я же вас впервые вижу.

Карен слышит долгий вдох – и струйка воздуха вытекает наружу, щекоча ее.

– За всю жизнь у меня был только один любимый человек. И у меня ее отобрали. Тебе нравится ходить в зоопарк, Карен?

Какой-то бред. Она находится во власти человека, который лишился рассудка.

– Мне нравится, – говорит голос.

Начинает играть музыка, настолько неуместная в этой ситуации, что Карен поначалу кажется, будто ее включили где-то на улице.

– Я скоро опять туда пойду. И я хочу взять кое-кого с собой. Точнее, не кое-кого, а кое-что.

Карен Кертис и подумать не могла, что умрет под песню Джули Эндрюс.

56

До парилки мы так и не добрались. Первым делом мы отвезли троих иммигрантов в полицейское управление Ваппинга, где в ближайшее время им разъяснят азы судебной системы Великобритании. Я приняла душ, переоделась в очередной оранжевый комбинезон, выпила несколько чашек обжигающего чая и продиктовала свои показания. А также выслушала весьма гневную лекцию от дядюшки Фреда на тему «идиотские, безответственные поступки, из-за которых офицеры рискуют жизнью и которым не место на этом судне». Я согласилась с ним по каждому пункту, покаялась и извинилась. Под конец лекции я уже поймала себя на мысли, что дядя Фред, в общем-то, неплохой мужик.

Джосбери тем временем забрал свою машину из Саусварка и ждал, пока сможет отвезти меня домой. После инцидента мы еще не разговаривали, и я понятия не имела, о чем он думает. Ехали молча, дома я оказалась в начале первого.

– Так что, Дане тебя завтра ожидать? – спросил он, остановившись, но не заглушив мотор.

– Конечно.

Я смотрела ему в глаза. Вытащив свой рюкзак из-под сиденья, я вдруг поняла, что за те два часа, которые я провела в участке, он запросто мог заглянуть внутрь. И узнать, что там находится. Выбираясь из машины, я боковым зрением поймала часы на приборной панели. Первые поезда в Портсмут начнут ходить через три часа с небольшим.

Я пожелала Джосбери спокойной ночи и спустилась к себе в подвал. Услышав, как он умчался прочь, я первым делом включила обогреватель на полную мощность. Хотелось принять ванну, но я решила, что не стоит: тело и так согрелось. Весь холод сосредоточился теперь в голове. Кроме того, в ванне я бы расслабилась, меня начало бы клонить в сон, а сейчас как никогда важно сохранять бдительность.

План побега я продумала до мельчайших деталей. Главный вход исключен: кто-то наверняка караулит поблизости. Значит, придется выскользнуть через зимний сад. Обойду дом сзади, заверну за угол и прокрадусь дальше вдоль стенки. Камеры не засекут. Там я перелезу через стену и пройду через парк на главную дорогу. Метро уже давно не ходит, но до вокзала Ватерлоо совсем близко, пройдусь. Главное – подобрать нужный момент. Если сунусь слишком рано, могу попасть в объектив. Если замешкаюсь, мое исчезновение обнаружат еще до того, как я сяду на паром.

Я оделась потеплее, приготовила на скорую руку какое-то подобие ужина и вышла в сад. Ночная свежесть бодрит. Люди, следящие за мной, решат, что мне не спится после напряженного вечера. Я посмотрела на часы – еще пятьдесят минут. Только бы не задремать. Держи себя в тонусе.

И тут, едва я успела закрыть за собой дверь, заиграла музыка. Совсем близко, возможно, даже в саду. Я стояла и слушала чистые переливы скрипок, ожидая, когда Джули Эндрюс пропоет первую строчку.

Но она так и не запела. Я услышала щелчок клавиши – и воцарилась тишина. Тяжелое молчание, которое создает человек, когда внимательно слушает. А потом этот человек произнес мое имя – достаточно громко, чтобы я могла его услышать.

57

Значит, это конец? Все, да? Неужели все закончится прямо здесь и прямо сейчас? Я столько лет слышала этот голос. Он совсем не изменился.

Кто-то поскребся о каменную кладку по ту сторону стены. Совсем тихо, робко, как кошка или даже мелкий грызун. Но я-то знала, что это не кошка и не грызун. Я приоткрыла рот, чтобы произнести имя, но не смогла издать ни звука.

С дороги донесся вой полицейской сирены. За стеной послышались шаги.

– Погоди. Это не я. Я никуда не звонила.

Не знаю, услышал ли кто-то мои слова. Шаги стихли. На то, чтобы открыть массивную задвижку на калитке и выйти в проулок, понадобились считаные секунды. Там никого не оказалось. Интуиция подсказывала, что не надо бежать к дороге, поэтому я двинулась в обратном направлении. Тридцать метров – и я уже на тропинке, кольцом сомкнувшейся вокруг парка. По-прежнему никого не видно.

В полицейской академии нас учили, что люди, не преследующие конкретных целей, скорее повернут влево, чем вправо, – инстинкт. Я пошла налево. У открытых ворот парка остановилась перевести дыхание. Я снова слышала музыку. Легкая до невесомости, она журчала где-то в глубине парка.

Осторожно: парк обсажен по периметру высоким, густым кустарником. Прячься – не хочу. На том конце – поляны для пикников и футбольные поля, на которых летом играют в крикет. С каждым шагом я отдаляюсь от людей. У меня при себе нет ни рации, ни телефона, ни какого-либо оружия. Я кинулась сюда не подумав. Возможно, в участке увидели, как я выхожу из сада, но когда еще доедет подкрепление… А пока суть да дело, я была никакой не сотрудницей полиции, а самой обычной женщиной. Ночью. В парке.

За зарослями кустарников и декоративными деревцами парк не был виден целиком, но я и без того хорошо его знала. Справа – детская площадка: качели, карусель, целый комплекс горок и трамплинов. Там тоже найдется где затаиться. Восточная часть рассчитана на детей постарше и тинейджеров: там соорудили рампу для скейтбордистов и BMX-трек.

А прямо передо мной стояла беседка, в дальнем углу которой я, кажется, уловила движение.

Разразившись ливнем, ночь была теперь влажная, тихая и спокойная. Ни звезд, ни луны. Только плотная завеса облаков. И вроде бы безветренно, но листья, пережившие наступление осени, дрожали на ветках. Я тоже дрожала, да так сильно, что разболелись ребра.

Потом все стихло. Даже шум машин отступил на задний план. Я поняла, что это решающий момент. Задержав дыхание, я стала вспоминать, когда последний раз оглядывалась…

Я застыла как вкопанная.

– Я жду, – сказала я, и воздух вокруг завибрировал, как будто кто-то сейчас тронет меня за плечо.

А потом тишина прервалась. Как будто кто-то махнул волшебной палочкой – и город ожил. Снова загудели машины на Вондсворт-роуд, листья зашелестели, как целлофановые пакеты, и где-то даже хлопнула автомобильная дверца.

Более того, снова взвыла полицейская сирена. На сей раз – я чувствовала – она едет ко мне. Время вышло.

Я вернулась домой. Выходя из проулка, я услышала, как кто-то взбежал по ступенькам и принялся тарабанить в дверь. Я прошла в конец спальни, подобрала с пола свой рюкзак и положила его обратно в шкаф. Сегодня я уже никуда не поеду.

Есть дела поважнее.

58

Вторник, 2 октября

На следующее утро я с особой тщательностью подбирала одежду. Юбки я ношу нечасто, но в гардеробе все-таки найдется пара деловых нарядов – иногда нужны на работе. Я выбрала тот, что построже: синий костюм из дорогого магазина, неброский, но солидный. Под пиджак я надела кремовую блузу свободного кроя, а волосы завязала на затылке. Из зеркала в спальне на меня смотрела начинающая адвокатесса. Если, конечно, у адвокатесс бывают такие морды.

Синяки пока не прошли, нос распух и в очередной раз поменял цвет, да и «фонари» под глазами по-прежнему сложно было игнорировать. На левом виске были видны швы, губы увеличились примерно вдвое. Джосбери не соврал тогда в больнице: повреждения действительно были на девяносто процентов поверхностными, я уверенно шла на поправку. И все-таки узнать меня было трудно.

Как говорится, не было бы счастья…

Неполный час в участке я потратила на поглощение крепчайшего кофе и попытки собраться с духом. Полиция уехала из моей квартиры около двух, предварительно прочесав и парк, и прилегающие закоулки, но ничего не обнаружив. Под конец слова «ложная тревога» уже практически висели в воздухе. Да и я сама не могла сказать им ничего конкретного. Ну, шорохи, ну, шаги. Мало ли, что это было. Или кто. О музыке я рассказывать не стала, чтобы не возникло лишних вопросов. Допив третью чашку кофе, я позвала из соседнего кабинета Майзон и вышла на улицу.

Первыми по списку значились дети семейства Бенн, чью мать прошлой ночью нашли в комнате, щедро забрызганной ее собственной кровью. Из уважения к их горю мы договорились встретиться в доме друзей, у которых они ночевали.

Феликсу Бенну было двадцать шесть лет. Я на глаз определила его рост и вес: около шести футов и двух дюймов, около ста восьмидесяти фунтов. Явный спортсмен; это угадывалось и в походке, и в осанке, и в мускулах, буграми топорщившихся под голубым поло. Русые волосы, веснушки, узкое лицо. Младший брат, Гарри, был на него похож, но чуть смуглее и чуть ниже ростом. Семнадцатилетняя Мэделин была стройной, как тростиночка, белокурой девушкой. Опухшие от слез веки были только у нее. Я представила им Майзон, представилась сама и выразила дежурные соболезнования. Они кивнули и сказали «спасибо» – воспитанные, вежливые детки.

– Как вы думаете, за что могли убить вашу мать? – спросила я, когда обмен любезностями закончился. – И ее, и миссис Джонс, и миссис Вестон, известную вам как миссис Бриггз.

– Мама никому не причиняла вреда, – сказал, качая головой, Феликс.

– Вы же жили с ней, – обратилась я к Гарри и Мэделин. – Какой она вам показалась вчера утром?

Они переглянулись.

– По утрам мама всегда суетится, – сказал Гарри, – но ничего особенного мы не заметили.

– Она злилась на ту журналистку, – тихо добавила Мэделин. – Которая ей постоянно названивала.

– Ей кто-то звонил?

– Да, одна репортерша. Насчет Джеральдины и Аманды. Она сказала, что хочет побеседовать с мамами учеников, узнать, как они себя чувствуют, не боятся ли.

– Когда это произошло? – спросила Майзон.

– Началось все пару дней назад. Мама в конце концов попросила нас говорить, что ее нет дома.

– А как звали ту журналистку, она не говорила?

– Я записала. Сейчас гляну.

Мы подождали, пока Мэделин вернется из коридора со своей сумкой. Она протянула блокнот, и мы уставились на имя человека, для которого Шарлотты Бенн никогда не было дома.

Эмма Бостон.

На обратном пути я позвонила сообщить, что Эмма Бостон связывалась с Шарлоттой Бенн, и мне ответили, что немедленно ее разыщут. Приехав в участок, мы выяснили, что Таллок, Андерсон и еще несколько человек пока не вернулись со школьного собрания. Собрание, кстати, освещали по телевизору и на радио. Эмму пока что не нашли, а соседям показалось, что она уезжает куда-то надолго.

Теперь нас ждали Джонсы – дети блондинки, которая умерла у меня на руках в тот самый вечер.

У Джейкоба, ее двадцатишестилетнего сына, была ранняя седина в волосах и глаза поразительной голубизны. Мамины глаза. Высокий, длинноногий и длиннорукий, он прекрасно понимал, насколько хорош собой. Сейчас он проходил интернатуру в Шеффилде. Девятнадцатилетний Джошуа был выше брата, но гораздо худее. Мы двадцать минут проговорили, но ничего нового не услышали. Врагов у матери не было. Как она очутилась в Брендон-Эстейт, парни не знали. Зачем ее понадобилось кому-то убивать – тоже. Насколько им известно, с Шарлоттой Бенн мать связи не поддерживала. Аманду Вестон, Бриггз по первому мужу, вообще вспомнили с трудом.

Дети Аманды, как и Джонсы, были печальны, напуганы и сердиты. И, как и Джонсы, ничем не могли помочь следствию. Пока мы с ними общались, Таллок вернулась из школы. Собрание, по общему мнению, прошло ужасно: почти семьдесят семей – запуганных, смятенных, – задавали вопросы, на которые мы не могли ответить. Матерям посоветовали быть начеку и, в случае чего, тотчас вызывать полицию, постоянно извещать близких, где они находятся, и по возможности передать наставления другим женщинам, чьи дети учатся в Святом Джозефе.

Вскрытие тела Шарлотты Бенн уже произвели; предварительные результаты пришли по электронной почте. Причиной смерти стала обильная кровопотеря из перерезанных сонных артерий. Скончалась она примерно между восемью и десятью часами утра, в понедельник первого октября. Убийца, правда, слегка припоздал к годовщине, но ему же нужно было дождаться, когда она останется одна.

Вечером я приехала домой, но заходить в квартиру не стала. Вместо этого я отправилась на южный берег, купила себе бургер и села на лавочку, с который открывался чудный вид на реку. Река меня уже не пугала. Я просидела там, сколько могла: ждала, пока вокруг начнут сгущаться тени, а моего слуха достигнет шепот. Когда вид окончательно приелся, я перешла через мост Воксхолл и углубилась в Вестминстер, стараясь держаться хорошо освещенных улиц. Таких, чтобы заметить меня было легко, а застать врасплох – трудно. У самого здания парламента я развернулась и краем глаза успела увидеть темный силуэт, скрывшийся в переулке. За мной следили. Кто – я не знала.

Ничего не происходило. Никто ко мне не приближался. К десяти часам я совсем замерзла и вымоталась. Вернувшись домой, я легла спать. И, как ни странно, мне это удалось.

Приехав утром на работу, я застала Майзон у входа в отделение. Она курила, но, заметив меня, тут же затушила сигарету.

– Все наверху, – сказала она. – Пять минут назад приехала какая-то женщина и попросила отвести ее к детективу-инспектору. Она уверяет, что следующей убьют ее.

59

Среда, 3 октября

Жаки Гроувс была стройной бледнолицей шатенкой со стрижкой боб. Она хорошо одевалась, носила дорогие украшения и накладывала макияж чуть толще, чем следует женщинам далеко за сорок. Я наблюдала, как Таллок заходит к ней в комнату, а после присоединяется и Андерсон. Вокруг экрана собралась вся наша команда.

– Двое, – сказал кто-то у меня за спиной. – Двойняшки, мальчик и девочка. Тоби и Джоанна. Оба учились в Святом Джозефе. Им уже по двадцать шесть.

На экране Гроувс вытащила из сумочки узкий белый конверт и отдала его Таллок.

– Вот это пришло мне сегодня утром. По почте.

Таллок не прикоснулась к конверту.

– Что там внутри?

– Газетные вырезки, – ответила Гроувс. – Две. Одна об убийстве Джеральдины, другая – о Мэнди.

– Вы знаете, кто это прислал?

Гроувс покачала головой.

– Там еще есть записка.

– Какого содержания?

– Там написано «ПОРА БРАТЬСЯ ЗА ЧЕТВЕРТУЮ». Я так понимаю, четвертая – это я.

Таллок кивнула Андерсону, и тот без слов понял, что нужно достать из стола латексные перчатки. Облачившись в них, он тряхнул конвертом. Камера висела слишком далеко, но, похоже, из него выпало именно то, о чем рассказала Гроувс. Почти. Статьи были не вырезками, а распечатками из Интернета на стандартных листах формата А4.

– По штемпелю – вечер понедельника, – сказала Таллок. – Центр Лондона. Как вы думаете, зачем кому-то было присылать это вам?

Гроувс помотала головой.

– Врет же, – пробормотал кто-то за спиной.

– Ну, не знаю, – сказал Джосбери, подойдя поближе. – По-моему, она и впрямь боится.

Дверь в переговорную отворилась, и кто-то просунул туда голову; кто – мы не увидели. Таллок сказала, что вынуждена отлучиться, и вместе с Андерсоном вышла в коридор.

Мы ждали их возвращения, ждали развития событий. Но ничего не происходило. Люди постепенно расходились, кто-то предложил взять кофе. Работа ни у кого не клеилась. И когда мы все уже вконец отчаялись, дверь в диспетчерскую отворилась.

Таллок не нужно было просить тишины – я и так слышала, как дышат стоящие рядом люди.

– Муж Жаки Гроувс, Филип, приехал дать показания. С ним муж Джеральдины, Дэвид Джонс, Джонатан Бриггз, первый муж Аманды Вестон, и Ник Бенн, обнаруживший тело жены. Плюс трое крутых адвокатов.

Молчание. Интересно, слышал ли кто-нибудь в этот момент бешеное биение моего сердца?

– Детектив-суперинтендант изъявил желание присутствовать при разговоре, – продолжала Таллок. – Начинаем через пять минут. Вот, пожалуй, и все.

– Поговори с каждым по отдельности, – посоветовал Джосбери. – Когда они вместе, легче придерживаться одной версии.

Таллок смерила его долгим взглядом.

– Я это понимаю. Но они пришли сюда добровольно. В сопровождении крайне агрессивных юристов. Пока что, думаю, придется их выслушать, не выдвигая своих условий.

Как только она ушла, вся ватага ринулась обратно к экрану. Мы переключились на главную комнату для допросов, расположенную на последнем этаже. Андерсон уже проверял звукозаписывающую аппаратуру. Потом дверь открылась, и в комнату повалили мужчины в дорогих костюмах. Один из них показался мне похожим на Феликса Бенна, другой – на Джошуа Джонса. Двух адвокатов определить было проще простого: у них не было страха на лице. Суперинтендант вошел с третьим адвокатом, и все расселись за громадным стеклянным столом. Сквозь окна виднелись крыши Льюисхэма и безоблачное осеннее небо.

Андерсон тоже присел. Все ждали Таллок. Прошло уже несколько минут, а она все не появлялась.

– Это она специально, – пробормотала Майзон, стоявшая у меня за спиной.

Но я в этом сомневалась. Скорее, Таллок решила заскочить перед важной беседой в уборную. Джосбери посмотрел на часы и нахмурился.

Еще минута. Один из адвокатов посмотрел на настенные часы. Скрип отворившейся двери суперинтендант встретил вздохом облегчения.

– Доброе утро, – сказала Таллок, закрывая дверь за собой.

Все встали, включая, после недолгого раздумья, Андерсона и суперинтенданта. Все были выше, чем она. Таллок выбрала ближайший свободный стул и выдвинула его из-за стола.

Как только все снова сели, самый молодой из адвокатов принялся что-то строчить в блокноте. Я боковым зрением видела, как Джосбери грызет ноготь на большом пальце. Мы все ждали, когда Таллок начнет разговор. Она сидела спиной к камере, но мы видели ее руки – бледные, без кровинки, они неподвижно покоились на столе.

– Насколько я поняла, вы хотите сделать заявление, – начала она.

– Подождите, – перебил высокий рыжеволосый адвокат. – Давайте для начала обсудим основные правила.

Таллок вопросительно склонила голову.

– Эти джентльмены пришли сюда по своей воле, исключительно ради того, чтобы помочь следствию. То, что они планируют вам сообщить, едва ли имеет какое-то отношение к убийствам, но чтобы, так сказать, не оставалось никаких недоговоренностей…

– Я прекрасно понимаю, – перебила его Таллок. – Но у нас сегодня очень много работы. Кто начнет?

– Мисс Таллок… – не унимался рыжий адвокат.

– Детектив-инспектор Таллок, – поправила она его. – Не сочтите за грубость, но мы уже достаточно от вас услышали.

Ребята вокруг меня одобрительно зацокали и закивали головами.

Не давая адвокату возможности продолжить, Таллок обратилась к мужу последней жертвы:

– Мистер Бенн, не хотите начать?

Бенн вперился взглядом в стеклянную столешницу.

– Да это, скорее всего, ерунда, – пробормотал он. – Это было давным-давно, и незачем… – Он замолчал и провел ладонью по лицу. – Нет, пусть кто-то другой говорит.

Мужья, нынешние и бывшие, обменялись взглядами. Молодой адвокат продолжал увлеченно строчить.

– Произошел один инцидент, – наконец осмелился Дэвид Джонс, муж Джеральдины. – Давно, много лет назад. Вряд ли он представляет какой-либо интерес, но…

– Когда к нам приходили из полиции, – подхватил Джонатан Бриггз, первый муж Аманды Вестон, – то всякий раз пытались установить связь между нашими семьями. Поначалу, когда погибли Джеральдина и Аманда, мы думали, что нас связывает только школа. Потом, когда убили Шарлотту, я задумался… Я позвонил Дейву, мы связались с Ником и решили, что лучше нам прийти сюда. Побеседовать.

– С тремя адвокатами, – пробормотал Джосбери. – Ничего себе беседа.

– Вы упомянули о каком-то инциденте, – сказала Таллок. – Расскажите, пожалуйста, подробнее.

Снова молчание.

– Дело было в Кардиффе, – через какое-то время произнес Джонс. – Летом, одиннадцать лет назад. Инцидент был связан с… мальчиками.

– Вашими сыновьями? – уточнила Таллок.

Джонс кивнул.

– Они все были гребцами в одной команде. Одна четверка. И как-то раз принимали участие в регате…

– Простите, я не знакома с терминологией. Одна четверка?

– Да, они вместе гребли. У каждого по веслу. Бывает еще двухвесельная гребля. А у наших – четверная. Плюс пятый, рулевой.

– Ясно. Продолжайте.

– Так вот, мальчики поехали на соревнования в южный Уэльс. На регату. Стартуют в Лландаффе, финишируют в Кардиффе, в парке Бьют. Результаты были отличные: один заплыв выиграли, в другом заняли призовое место.

– Да не тяни ты! – простонал кто-то в диспетчерской. Ему велели замолчать.

– В субботу вечером им разрешили выйти за территорию лагеря, – сказал Филип Гроувс. – По-моему, совершенно идиотская идея: пускать мальчиков одних в центр Кардиффа. В час ночи мне позвонили и сказали, что всех пятерых арестовали.

– Нам тоже позвонили домой, – сказал Дэвид Джонс. – Я сел в машину и приехал в Кардифф около шести. Ник уже был там, вскоре подъехал и Джон. И отец пятого мальчика.

– А как его звали?

– Роберт Кертис. Он сейчас за границей живет, мы не смогли с ним связаться.

– За что их арестовали? – спросила Таллок.

– Против них, – ответил Джонс, – выдвинули ложное обвинение. Но полиция, сами понимаете, должна была разобраться.

– Какое именно ложное…

– Они выпивали в одном баре, – перебил ее Бенн. – Я до сих пор бешусь, как вспомню. Всем по пятнадцать лет, максимум. Их вообще не должны были обслуживать.

– Но они ребята статные, – вклинился Гроувс. – Гребцы, как-никак.

– Так их арестовали за распитие спиртного? – удивилась Таллок.

Ребята в диспетчерской недоуменно переглядывались.

– Нет, – вздохнул Джонс. – Если бы. Они познакомились с двумя местными девочками. Обеих в полиции Кардиффа уже очень хорошо знали. Особенно старшую – известную смутьянку.

Через плечо Таллок я видела, как мужчины постукивают пальцами по стеклянному столу.

– Продолжайте же.

– В начале двенадцатого они вышли из бара, – сказал Джонс. – Девочки пошли с ними. В парк. В центре Кардиффа есть большой парк…

– Бьют, – подсказал Бенн.

– Да. Ну, молодые ребята, навеселе, с двумя смазливыми девчонками… Сами понимаете.

– Вообще-то нет, не понимаю, – холодно откликнулась Таллок. – Объясните, пожалуйста.

– Они как следует развлеклись, – сказал Джонс. – Дали потом девочкам денег на такси, попрощались. Вот, казалось бы, и все.

– Но это было не все.

Руки Таллок были до того неподвижны, что она напоминала стеклянное продолжение стола.

– Увы. Девицы отправились в полицию и стали уверять, что их изнасиловали. Пришлось, конечно, действовать по протоколу, обследовать их, ехать в этот парк, искать наших мальчиков. А поскольку все были несовершеннолетними, пришлось вызывать и нас.

– Если я правильно поняла, то ваших сыновей и еще одного парня арестовали по обвинению в двойном групповом изнасиловании.

Джонс с яростью хлопнул по столу.

– Нет, мисс Таллок, вы поняли неправильно. Официальных обвинений никто так и не выдвинул.

Джосбери отошел от экрана и, сев за свой компьютер, принялся водить мышкой.

– Не нашлось доказательств, – продолжал Джонс. – На девицах не обнаружили никаких следов. Не то что насилия – секса. Все мальчики, слава богу, пользовались презервативами. Которые, кстати, им дали те девицы.

Джосбери снял трубку.

– Никто и не отрицал, что они занимались сексом, – сказал Бенн. – Но девицы сами предложили, сами позвали их в парк. Господь свидетель, мы все забываем о логике, когда заплаканная женщина кричит, что над ней надругались.

– Сколько лет было девочкам?

– Старшей – почти семнадцать, – ответил Бриггз. – Ее в участке все знали. Они с дружками неоднократно угоняли машины, катались по порту, а потом эти машины жгли.

Джосбери говорил с кем-то по телефону. Я страшным усилием воли заставила себя сосредоточиться на экране. На другом конце диспетчерской зазвонил другой аппарат, и трубку снял Барретт.

– А младшей?

Никто не ответил.

– Сколько лет было младшей? – повторила Таллок.

Опять молчание.

– Все мальчики были несовершеннолетними, – вмешался рыжий адвокат. – Детвора. Ситуация вышла из-под контроля. Полицейские неукоснительно соблюли протокол, но обвинений не выдвинули.

Барретт договорил, повесил трубку и взглянул на меня.

– В итоге, слово девочек против слова мальчиков, – заключила Таллок. – Слово двух девочек из рабочих семей против слова пятерых мальчиков из частной школы и с влиятельными отцами.

– Не совсем, – возразил рыжий. – Полиция обнаружила упаковки от презервативов. С отпечатками девочек. Стало быть, они же их и купили. Девочки отправились в парк, чтобы заняться сексом, а потом, когда мальчики им недоплатили, разозлились. По-моему, мои клиенты и так пошли вам навстречу, особенно если учесть, какому стрессу они подверглись, и…

Таллок встала из-за стола.

– Как их звали? Этих девочек.

Но те лишь пожали плечами и переглянулись. Никто не потрудился запомнить их имена, иначе они с радостью помогли бы следствию.

– Спасибо, что нашли время поделиться информацией.

С этими словами Таллок вышла из комнаты. Андерсон вышел вслед за ней. Детектив-суперинтендант встал и выключил звукозаписывающую аппаратуру. Кто-то выключил экран в диспетчерской.

– Эй, Флинт! – окликнул меня Барретт. – Тут твоя подружка Эмма Бостон объявилась. Будешь с ней разговаривать?

Буду, буду. Я что угодно буду делать, лишь бы поскорее отсюда убраться.