Текст книги "Теперь ты меня видишь"

Автор книги: Шэрон Болтон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц)

36

Сорок минут спустя мы переехали через Тауэрский мост. Джосбери на этот раз даже не потрудился включить музыку. На каждой остановке он принимался барабанить пальцами по рулю и переставал только тогда, когда мы снова трогались. Где-то в районе Уайтчэпел-роуд это начало меня всерьез бесить.

На одном из светофоров я услышала, как он бормочет что-то себе под нос. Я обернулась – он смотрел в окно. Сигнал сменился, и мы поехали. Ничего примечательного я не увидела. Ну паб, «Виктория» называется. Ничего особенного.

В парк мы заехали неподалеку от канала, с востока. Нас почти сразу же остановил парковый сторож. Джосбери показал ему удостоверение и спросил, как доехать до эллинга. Сторож пообещал, что нас встретят, и мы поехали дальше.

Парк Виктория был первым общественным парком в городе. Открыть его в середине девятнадцатого века помогла петиция к самой королеве Виктории, поданная одним местным парламентарием. На западе парка течет Регентский канал, на юге – канал Хертфорд-Юнион. Посредине проложена дорога Гроув-роуд. В восточной части – самой большой, через которую мы и ехали, – разбиты спортивные площадки.

– Знаешь этот парк? – спросил Джосбери, сбавляя скорость перед какими-то постройками.

Разговаривать не хотелось. Я не могла поручиться, какие именно слова сорвутся у меня с языка.

– Немного, – лаконично ответила я, а потом вдруг зачем-то прибавила: – В апреле тут цветут пролески.

– Хорошо, устроим пикник. А сараи эти знаешь?

– Откуда?

Джосбери пожал плечами.

– Ну, ты же питаешь слабость к сараям.

Обогнув детскую площадку, мы проехали мимо минизаповедника, спугнув двух оленей. Потом остановились, и Джосбери вылез первый.

Он посмотрел куда-то вдаль, как будто за нами могли следить. До сарая с лодками оставались считаные метры. Маленькое сооружение желтого кирпича, с красно-серой черепицей на крыше и синими ставнями – кстати, без окон. Одни ставни. Мы дождались, пока подойдет второй сторож.

– Напомни, где убили Джеральдину Джонс, – попросил Джосбери.

– Брендон-Эстейт.

– А как микрорайон называется?

– Виктория-Хаус. А что?.. О боже!

– Дошло наконец?

– Форест-Хилл – это викторианское здание.

– Ага. Викторианские места для викторианских убийств. Миленько, чего уж там.

Мое внимание привлек пруд – идеально симметричный овал в цементной оторочке. Темная вода стояла совсем низко: должно быть, спустили на зиму.

– Когда последний раз открывали этот эллинг? – спросил Джосбери после того, как мы оба показали удостоверения и объяснили цель своего визита.

– На той неделе, – ответил сторож. – Может, десять дней назад. Лодки тут всю зиму стоят.

– Отоприте, пожалуйста.

Сторож явно разволновался, но спорить не стал. Достал связку ключей из кармана куртки, подошел к двери. Я же подошла к ставне и прижалась к ней виском. Человек, звонивший в Льюисхэм, говорил, что тут плохо пахнет и роятся мухи. Я никакого запаха не чувствовала и не видела ни одного насекомого.

Сторожу определенно не везло: перебрав всю связку, он только сокрушенно покачал головой. Джосбери, закусив нижнюю губу, направился к машине, открыл багажник, и я услышала металлический лязг. Вернулся он с большущими плоскогубцами в руках, которыми минуту спустя расслабил крепеж навесного замка. Тот, щелкнув, поддался.

Вот теперь насекомые действительно начали роиться.

Мы со сторожем отпрянули, но Джосбери и бровью не повел.

– Ждите нас здесь, – сказал он, увлекая меня за собой.

Я понимала, что нужно идти, иначе просто-таки врасту в землю. И я вошла в сарай первой.

Я смутно улавливала, где стоит, нащупывая выключатель, Джосбери, и потому смогла упасть прямиком ему в объятия. Шею мне обожгло его дыханием.

– Черт побери! – пробормотал он.

37

Тело Энни Чэпман обнаружили 8 сентября 1888 года, еще до восхода солнца. Свет и без того немногочисленных фонарей викторианского квартала Спитлфилдс точно не доходил до узенького дворика за домом № 29 по Хэнбери-стрит – слишком высокими были стены вокруг и соседние здания. Когда пожилой портье Джон Дэвис, отправляясь на работу, вышел в то утро из квартиры, темнота была практически непроглядная.

Мы с Джосбери с радостью очутились бы на его месте, но нам не позволила лампа дневного света, висевшая на потолке.

Думаю, Джон Дэвис в то утро сразу заподозрил неладное. Вероятно, в людях еще хватает животных инстинктов, чтобы почувствовать близость беспощадного зла. Он потом говорил, что проворочался всю ночь – не мог сомкнуть глаз. Я представляю, как он крадучись выходит из квартиры, словно внутренний голос шепотом велит ему остерегаться.

Думаю, он еще на лестнице понял, что найдет. Может, даже унюхал что-то, хотя это маловероятно: над всем Ист-Эндом в те времена стоял густой смрад скотобоен и неисправной канализации. Может, он слышал последний крик Энни. Может, даже слышал шаги Потрошителя, убегающего по закоулку.

Мы с Джосбери, еще не войдя в сарай, знали, что выйдем оттуда другими людьми.

В 1888 году Джек-потрошитель схватил Энни за шею и слегка придушил ее, прежде чем опрокинуть наземь. Потом встал на колени и перерезал ей горло – настолько глубоко, что чуть не обезглавил. Потом задрал юбки, чтобы лучше было видно, и вспорол ей живот. Он отрезал куски кожи, выдергивал органы и соединительную ткань, бросая всю эту требуху прямо поверх тела. Матку он удалил целиком. Потом запрокинул ее ноги, собираясь сделать что-то еще, но тут его потревожили – возможно, это был наш друг Джон Дэвис, выходящий из дома через заднюю дверь.

Я думаю, Энни оставалась в сознании на протяжении всего этого времени. Придушенная, она не могла двигаться, но не умерла. Думаю, она чувствовала, как нож входит ей в горло, и ужасалась, что не может закричать. Думаю, она лежала на холодной брусчатке или влажной глине Хэнбери-Ярда, объятая болью, которую мы обычно просим Бога отвести от нас, лежала и ждала, когда же мрак у нее в голове заключит в себя весь мир. Лежала и понимала, что закрыть глаза сможет теперь только навеки.

И вот сейчас, стоя в эллинге в объятиях Джосбери, не зная, как жить дальше, я понимала, что Энни еще повезло. Да. Ведь когда дело касается убийства, все относительно.

Энни, по крайней мере, умерла быстро. С момента нападения до ее последнего вздоха прошло не более пятнадцати-двадцати минут. Она толком и не поняла, что произошло.

А этой женщине быстро умереть не посчастливилось. Эту женщину раздели и привязали к верстаку, на котором обычно чинят лодки. Руки ее засунули под верстак и привязали в районе запястий. Шею, грудь и таз опоясывали ленты скотча. Человек, убивший эту женщину, обездвижил свою жертву, чтобы всласть насладиться процессом и никуда не спешить.

Энни не успела даже вскрикнуть, иначе бы ее услышали, а никто не уловил ни звука.

Этой же женщине заткнули рот тряпкой, теперь окровавленной, и заклеили скотчем. От этой женщины убийца ждал криков.

– Лэйси, ты в порядке? – спросил кто-то словно издали.

Голова у меня безвольно падала, как у младенца, но я смогла ее удержать. Я не закричала, не грохнулась в обморок, меня не вырвало. Значит, похоже, в порядке. Тепло у плеча исчезло – это Джосбери отошел к верстаку, чтобы посмотреть на лицо покойницы.

Глаза у нее были открыты. Они уже подернулись молочной пленкой, в уголках копошились черви. Мухи кружились над носом и ушами: их всегда первым делом влекут отверстия. И раны. Они обожают запах и вкус крови.

Грудь Энни Чэпман осталась в неприкосновенности – ее защитила одежда, убийца торопился.

Убийце этой женщины торопиться было некуда. Грудь была разрезана в десятках мест – неглубокие, узкие бороздки, оставленные острым ножом. Она потеряла очень много крови, кровью пропитался даже пол сарая. А если из нее текла кровь, значит, она была жива. Правый сосок был разрезан пополам.

Я скрестила руки, инстинктивно прикрывая свои соски. Джосбери, поймав мое движение, отошел чуть дальше. Как оказалось, грудь – это было еще не самое худшее.

Следующим в шкале кошмара шел ее живот, который настолько яростно переворотили, что я не узнавала внутренние органы. Почерневшие, они валялись на полу, но не были похожи на обычное содержимое обычного женского живота. Такие яркие цвета… Такая красная кровь, такие желтые шарики жира, такие синие мухи – блестящие, словно драгоценные камни. Но даже это еще не все.

В 1888 году Энни Чэпман запрокинули ноги и развели колени, чтобы было видно гениталии. Должно быть, поза призвана была шокировать того, кто ее найдет. А может, Потрошитель просто готовился к следующему этапу, от которого его отвлекли.

У нашего Потрошителя времени было вдоволь.

Большинство женщин, которым перевалило за двадцать пять, хотя бы раз в жизни оказывались у гинеколога на осмотре шейки матки. Мы ложимся на стол и разводим ноги так, что колени оказываются чуть ли не на уровне плеч. Иногда стопы нам крепят в специальных подставках, иногда просто просят развести колени. Эта женщина была похожа на пациентку, ждущую врача. Вот только ни один из врачей, которых я встречала, не стал бы фиксировать согнутые в коленях ноги слоями скотча. Эта женщина не могла ни шелохнуться, ни вскрикнуть, когда в нее вогнали двухфутовый кусок древесины.

Сейчас на этот убийственный кол смотрел Джосбери. И я. В трех дюймах от того места, где он высовывался из тела, были вырезаны четыре буквы.

ЭННИ.

– Да, приятель, мы уже и так поняли, – пробормотал Джосбери, вытирая лицо и сглатывая ком в горле.

38

Восьмого сентября 1888 года Джон Дэвис сразу же кинулся за помощью. Он остановил двух прохожих и попросил позвать констебля. Сто с лишним лет спустя Марк Джосбери вывел меня на негнущихся ногах из сарая и позвонил инспектору Таллок по мобильному телефону, после чего вызвал местных полицейских по рации в своем автомобиле.

Кто-то – возможно, наш приятель Джон, – опустил юбки, чтобы Энни выглядела чуть пристойнее. Джосбери послал паркового сторожа за новым замком. На этот замок он плотно запер дверь.

Весть уже летела по округе. К сараю стекались работники парка и люди, там отдыхавшие. Я же пока ничего не делала. Я просто стояла, облокотившись на машину Джосбери, и наблюдала за развитием событий. Мне нужно было прийти в себя.

Когда я спросила, что мне делать, Джосбери велел стоять у входа и отгонять зевак. Я видела, как подъезжают патрульные машины: первая, вторая… Джосбери расположил офицеров по всем четырем сторонам и даже привлек к охране места преступления нескольких сторожей. Прибывало все больше полицейских, и вскоре меня сменили на посту. Как быть дальше, я не знала и просто села в машину Джосбери. Оттуда я видела, как растягивают желтую ленту вокруг сарая, а внутрь заходит первый криминалист. Этим убийством, как и предыдущим, займется Льюисхэм, но надо будет держать Тауэр-Хэмлетс в курсе.

Джосбери подбежал к серебристому «мерседесу», как только тот остановился прямо посреди газона. Он не позволил Таллок идти дальше. Она посмотрела на него и кивнула, заверяя, что сможет это вынести. Они о чем-то поговорили, потом посмотрели на меня и, похоже, завязали спор. Если я не ошиблась, победителем вышел Джосбери. Сказав ему еще пару слов, Таллок пошла к сараю, а Джосбери ко мне – в компании Стеннинга.

– Ты как? – спросил он, когда расстояние между нами достаточно сократилось.

– Нормально.

– Пройтись не хочешь?

Я решила, что он хочет отправить меня по какому-нибудь мелкому поручению.

– Куда?

– Ну, погулять. Выйди за внешний кордон, как будто хочешь просто подышать воздухом.

Внешний кордон устанавливали за прудом, чтобы на территорию не лезли посторонние.

– Вполне возможно, что наш друг по-прежнему здесь. Не верти головой. Он может наблюдать за нашей суетой из укрытия. И он будет крайне рад тебя увидеть. Просто походи туда-сюда, а мы со Стеннингом будем искать людей, которые слишком уж пристально на тебя глазеют.

До меня не сразу дошел смысл его затеи.

– То есть я буду у вас приманкой, так?

– Лэйси, мы же рядом, – сказал Стеннинг. – Если кто-то хотя бы приблизится к тебе, мы тут же его схватим.

– Само собой, – подтвердил Джосбери. – Также хочу отметить, что это не официальное распоряжение начальства и ты можешь отказаться в любой момент, а детектив-инспектор Таллок пообещала, в случае чего, лично отрезать мне яйца и скормить их голубям у Саусваркского собора.

Я с трудом сдержала улыбку.

– Не отказалась бы на это посмотреть.

Стеннинг похлопал меня по плечу, и они отошли в сторону. Через пару секунд я уже их не видела. Опустив голову, я потерла шею. Если повезет, со стороны покажется, будто она затекла от долгого сидения в машине.

Я пошла вдоль пруда по асфальтовой тропинке, которая вывела меня к толпе зевак, собравшихся у внешнего кордона.

– Разрешите пройти, – пробормотала я.

И, не оглядываясь, прошла мимо детской площадки, следуя вдоль голубого металлического ограждения. Скоро асфальт закончился, сменившись обычной дорожкой, которая тянулась к вершине невысокого травянистого пригорка. Слева простирались поля для каких-то командных игр, за парком высился розовый дом. На холме там и сям торчали деревья, но их было слишком мало, чтобы беспокоиться, не прячется ли кто-то в чаще.

Прямо мне под ноги откуда ни возьмись прыгнула большущая ворона, что, согласитесь, сложно трактовать как добрый знак.

День неумолимо шел к закату, и небо уже окрасилось той прелестной бирюзой, которую видишь только осенними вечерами. Странное это время, мне всегда так казалось: уже не день, еще не вечер, промежуточная пора, когда знакомый мир может резко изменить очертания.

Я понимала, что мир, знакомый мне, очертания уже изменил.

Лодочный сарай переливался многоцветными огнями, как цирк шапито. Приехал полицейский врач. Я видела множество людей, снующих из стороны в сторону, но знала, что они меня не видят: слишком яркий свет. Я по большому счету стала невидимой.

Но невидимыми стали также Джосбери и Стеннинг, и это меня беспокоило. Оставалось надеяться, что они меня не подведут. В противном случае ситуация вырисовывалась следующая: я одна, в сотнях метров от коллег, иду по темнеющему парку в полном распоряжении человека, который умеет долго, с упоением свежевать женщин, но в случае необходимости проявляет завидную расторопность.

Миновав вершину, я снова пошла вниз и продвигалась вперед, пока путь мне не преградило небольшое озерцо. Что творилось по ту сторону игровой площадки, я уже не видела. Своих охранников – тоже. Если они действительно бросили меня тут, то за право отрезать Джосбери яйца Таллок придется побороться.

В небе уже сияла открытая на три четверти луна, высыпали первые звезды. По периметру озера были высажены кусты, и я решила его обойти. Так, наверное, будет опаснее, чем оставаться на виду, но что делать. Пока я в безопасности, он ко мне не приблизится.

В озере отражались последние сполохи заката, и рябь вокруг камышей густо розовела. По поверхности воды плыли, словно миниатюрные лодочки, буковые листья бронзового цвета. В таком городе, как Лондон, шум никогда не прекращается, но посреди большого парка он снижается до фонового гула, вроде как мошкара гудит погожим летним днем. Только в парках можно найти хоть какое-то подобие тишины и спокойствия. Впрочем, глядя на листок, сорвавшийся с ветки и спланировавший на воду, я подумала, что, пожалуй, у меня еще никогда в жизни не было так тревожно на душе.

Тьма сгущалась, и тени скользили по траве, словно преследуя меня. Гомон полицейских сюда почти не долетал. Я дошла до самого края и вздрогнула, заслышав внезапный шорох, а следом за ним – пронзительный, беспокойный вопль. Но это оказалась всего лишь утка, выскочившая из камышовых зарослей. Теперь она как оглашенная загребала лапками, оставляя за собой пенную дорожку. Зыбь, идущая по воде, словно что-то мне шептала.

Джосбери, будь он неладен! Неужели недостаточно того, что я увидела? Неужели мне обязательно расхаживать с неоновой табличкой «Я следующая» на виду у этого монстра?

Глухой шлепок теннисного мячика, отскочившего от ракетки. Волосы у меня на затылке встали дыбом. В это время парки обычно уже закрыты. Мои коллеги, наверно, разгоняют последних посетителей. Никто не может играть сейчас в теннис. К тому же до корта отсюда далеко.

И тут что-то врезалось точно между моих лопаток.

Звук, который я издала, был скорее жалобным скулением, чем воплем ужаса. Вряд ли кто-то его услышал… Я подпрыгнула на месте и обернулась. Никого. Нигде. Но в пяти футах от меня, примяв листья одуванчиков, лежал желтый теннисный мячик. Я развернулась в ту сторону, откуда он, похоже, прилетел.

И увидела его.

Взрослый мужчина, но тощий, как мальчишка. Мы смотрели прямо друг на друга, разделенные какой-то сотней метров. Я не могла разглядеть его лицо, но именно так представляла себе Самюэля Купера. Белый, даже бледный, под тридцать лет, русоволосый. Высокий (я помнила из ориентировки, что в Купере целых шесть футов). Одет как типичный скейтбордист: мешковатые джинсы, волочащиеся по земле, темная куртка в разноцветных символах, будто с чужого плеча, и лыжная шапочка в обтяжку. В правой руке он все еще держал ракетку.

В следующее мгновение он побежал. Помчал, как затравленный лис, по траве, петляя между кустами, прямиком к боковым воротам. И Джосбери был тем охотником, что гонит лиса.

Пускай старше, но он был явно сильнее и спортивнее. Разрыв стремительно сокращался. Заслышав чьи-то шаги, я обернулась и увидела подбегающего Пита Стеннинга. Он что-то говорил в рацию на ходу.

– Ты как? – задыхаясь, спросил он, когда поравнялся со мной.

Два темных силуэта уже практически скрылись из виду.

– Нормально. Давай за ними.

Стеннинг, тяжело пыхтя, наклонился и оперся об колени.

– Мне сказали, чтобы я побыл с тобой.

Мы переглянулись – и рванули вперед. Нам необязательно было видеть Джосбери и парня, за которым он гнался, – мы и так знали, куда они направляются. Стеннинг был выше меня и наверняка быстрее, но уже устал. К тому же ему велели держаться рядом со мной, так что мы бежали вровень – по футбольным полям, к концу парка.

Тут не было ворот – только выкрашенный голубым барьер, чтобы дети не выскакивали на проезжую часть. Обогнув его, мы очутились на боковой дороге. Вдоль обочины стояли машины. Джосбери нигде не было видно.

– Давай разделимся, – предложила я.

– Хрен вам…

Куда теперь? Мы в растерянности побежали к улочке, застроенной викторианскими домами из красного кирпича. Виллы Квинс Гейт. Несколько пешеходов, один велосипедист, обгоняющий машины. Ни одного знакомого лица. Мы остановились, а на помощь нам уже спешили коллеги, которых Стеннинг созвал по рации. Все присутствовавшие на месте преступления теперь, если верить той самой рации, рассеялись по парку, чтобы не дать парню уйти. Джосбери раздавал указания, но без особого энтузиазма. Через пару минут он и сам появился на поляне по ту сторону дороги. Отрицательно мотать головой он начал еще издали, лавируя между машинами.

– Упустил сукина сына! – выдохнул он, подбежав к нам.

Потом нагнулся и смачно плюнул в сточную канаву.

39

– Кетчуп кому-нибудь нужен? – поинтересовался Кристос.

Таллок, сидевшая напротив меня, вздрогнула от неожиданности. Джосбери, сидевший рядом с ней, стиснул зубы, а Стеннинг, сидевший возле меня, только вытаращился на кроваво-красную бутылку. Мы с Джосбери встретились взглядами, он потянулся к кетчупу – и я с трудом сдержала горький смешок.

– Талли, ты бекон есть будешь? – спросил он.

Таллок сняла верхний кусок хлеба и переложила три ломтика бекона на тарелку Джосбери. Облизав пальцы, она вернула хлеб на место и разрезала опустевший бутерброд на четвертинки.

– Я вегетарианка, – пояснила она, поймав наши недоуменные взгляды. – Но люблю, чтобы от хлеба хоть пахло жиром.

Было уже начало третьего ночи. Мы вчетвером сидели в круглосуточном кафе неподалеку от участка, на Льюисхэм Хай-стрит. Я тут раньше не бывала, но владелец, молодой киприот по имени Кристос, явно был знаком с моими коллегами. Он без лишних вопросов вручил нам по здоровенной кружке кофе и поставил бекон на гриль.

– Обмен женами, – объявил Стеннинг, забирая кетчуп у Джосбери.

– Что-что? – переспросила Таллок.

– Это все из-за неудавшихся свингерских экспериментов, – продолжал Стеннинг. Джосбери скептически хмурил брови, но молчал. – Женщины за сорок, средний класс. Они все таким промышляют, почитайте воскресные газеты. Один из мужей небось передумал. Решил, что все женщины – шлюхи, которых надо истребить.

Мы с Джосбери как по команде впились зубами в сэндвичи. Таллок несмело грызла уголок своего.

Стеннинг подался вперед, как будто физическая близость к старшим по званию сделает его версию более правдоподобной.

– И не такое видали ведь, правда?

– Если бы этот парень был сорокалетним представителем среднего класса, я бы его догнал, – парировал Джосбери.

Мы с Таллок переглянулись и улыбнулись почти одновременно.

– Жертвы ведь похожи. – Стеннинг, видимо, не намерен был сдаваться. – Изысканные дамочки. Фифы.

Никаких улик, которые помогли бы выяснить личность убитой, мы не обнаружили – ни на теле, ни в сарае. Знали только, что ей было около сорока пяти, если не меньше, и за собой она точно ухаживала: стройная фигура, маникюр, и волосы она стригла и красила не сама.

Вернувшись в тот вечер в диспетчерскую, я стала проверять списки пропавших без вести. Сразу нашлось несколько подходящих вариантов, но ни одна из женщин на фото не была похожа на ту, которую я видела. Тем не менее завтра с утра мы первым делом должны будем связаться с родственниками. Веселенькое занятие, что и говорить.

Имя и адрес, которые продиктовал мужчина, позвонивший насчет вони в сарае, нигде не значились.

К нам все это время поступали новые сведения от ребят, прочесывающих улицы. Мужчина, сбежавший из парка (мы для удобства продолжали называть его Самюэлем Купером), исчез. Джосбери считал, что он перепрыгнул через ограду в сад и, петляя, свернул на главную дорогу. Мы вызвали вертолет, но пока тот прибыл, последняя надежда уже умерла – прошло слишком много времени. Мы разослали ориентировку по всему Лондону, и теперь каждый патруль в городе должен был его высматривать.

Камеры слежения показали, что человек, одетый точь-в-точь как наш подозреваемый, в субботу вечером зашел в парк вместе с какой-то брюнеткой. На ней была коричневая куртка в горошек. Вполне возможно, что это была наша жертва. Шли они близко друг от друга, и женщина не оказывала никакого сопротивления.

Когда мы досмотрели запись, Таллок попросила прислать материал с камер возле Брендон-Эстейт, и уже полчаса спустя наши труды были вознаграждены. Человек, опять-таки одетый точно так же, как парень из парка, спустился на станцию метро «Кеннингтон» примерно через пять минут после того, как Джеральдина рухнула мне в объятия. Я внимательно пересмотрела оба отрывка, чередуя экраны.

– Одна и та же одежда все три раза, – сказала я скорее самой себе.

– В вечер первого убийства на нем другие штаны, – подметила Таллок, и я вернулась к первому ролику. – Кажется, карго. А куртка у него, может, всего одна.

– Может, – согласилась я. Но что-то меня терзало. Что же?

Таллок вскоре меня отозвала.

Хотя мы не были уверены, что убийца – это он, фотографию Самюэля Купера все-таки опубликовали в газетах, включая общенациональные. Газетчики с радостью подхватили весть о новом Потрошителе.

– Так что, думаешь, он специально подбирает викторианские локации? – спросила Таллок у Джосбери.

Тот кивнул, не решившись отвечать с полным ртом.

– Или те места, которые хоть как-то связаны с эпохой, – уточнила я. – И бассейн, и парк были построены во времена правления Виктории. Брендон-Эстейт, разумеется, позже, но тут важно название микрорайона.

– Логично, – кивнул Стеннинг. – Он не мог повторить оригинальные места: почти все уже снесли. Там теперь стоят совершенно не похожие здания.

– Подумать только, сколько зевак позавчера собралось в Уайтчэпел! – заметил Джосбери. – Ему пришлось бы работать при полном аншлаге.

– Значит, надо найти все викторианские постройки и тридцатого числа устроить там засаду, – сказал Стеннинг.

– Как ты думаешь, сколько их в Лондоне? – ухмыльнулся Джосбери. – Город, считай, построили в ту эпоху. В справочнике указано сорок с лишним улиц, название которых содержит имя королевы. Я проверял.

– Значит, займемся самыми известными, – настаивал Стеннинг.

Таллок задумчиво прикусила губу.

– Эта деревяшка… – Она опустила взгляд, словно смутившись. – Такого ведь с Энни Чэпман не делали.

Я подождала комментариев мужчин, но оба промолчали.

– Да. Но это случилось с Эммой Смит.

– Впервые слышу.

– Эмма Смит была первой уайтчэпеловской жертвой. Ее убили, а потом пронзили большим куском древесины. Бедняге все внутренности разорвало. Нашли ее еще живой, но на следующий день она скончалась в больнице. Это произошло в апреле.

– Погоди… – Стеннинг, видимо, совсем запутался.

– Считается, что ее убил не Потрошитель, а кто-то другой. Она сама сказала, что на нее напали трое. Скорее всего, за что-то мстили. Или наказывали.

– Что же тогда затеял этот Купер? – спросил Джосбери. – Он явно не скрупулезный имитатор. Он как будто выбирает из множества деталей те, которые ему больше нравятся.

Таллок покосилась на часы – возможно, проверила дату. Десятое сентября. До следующего убийства оставалось всего двадцать дней.

– Мы его поймаем, – сказала я, сама не зная, кого хочу убедить. – Я его видела. Он действительно существует. Мы знаем, кто это. И обязательно его поймаем.

Таллок попыталась выдавить из себя улыбку, но не смогла.

– Нам нужен план, – сказал Джосбери.

– Это точно, – пробормотала она.

– Я имею в виду план для нашей приманки, – Джосбери кивнул в мою сторону.

– Если это прозвище приживется в участке, то… – начала я, возмущенно передернув плечами.

– Только не начинай опять эту бодягу о яйцах, – сказал он, обнажая свои великолепные зубы. – Надоело.

– Хорошо, тогда я буду носить их как сережки, – предложила я. – А когда начнут разлагаться, я их поджарю на вертеле вместе с твоими глазными яблоками и отдам Кристосу, пусть продает шашлык из Марка Джосбери.

Он улыбнулся мне. Да, по-настоящему улыбнулся. В левом уголке рта виднелась красная крапинка от кетчупа, и мне вдруг страшно захотелось протянуть руку и…

– А у нее фантазия побогаче твоей, – сказал он Таллок.

Та улыбнулась в ответ и стерла кетчуп левым безымянным пальцем.

– Ну, мне пора домой, – сказала я и тут же поняла, что не смогу туда попасть. – Не возражаете, босс?

– Да всем нам пора, – ответила Таллок. – Когда ты говорил о плане, – тут же переключилась она, – ты имел в виду…

– Надо разместить ее в безопасном месте, – сказал Джосбери. – И если получится, то завтра же. Сегодня я посижу в машине возле ее дома.

– Нет, – сказала Таллок. Взгляд ее заметался между нами. – Тебе надо выспаться. Я попрошу кого-то из ребят. А завтра уже займемся переселением.

– Точно? – спросила я.

Три пары глаз уставились на меня.

– Осталось двадцать дней. Надо поторапливаться.

Всеобщее молчание.

– Если он традиционалист, то в следующий раз убьет двоих. Тридцатого сентября.

– Но он не традиционалист, – подчеркнул Джосбери. – Это мы уже выяснили. Он избирательный новатор.

– Боюсь, эта деталь ему понравится. Не устоит перед соблазном.

Таллок не отрываясь смотрела на Джосбери, тот – на меня.

– Нет, – сказал он.

– Элизабет Страйд и Кэтрин Эддоуз. С интервалом в час.

Он покачал головой.

– Нет, Флинт, ни за что.

– Ты еще совсем недавно с удовольствием бросил меня на его милость, – напомнила я.

– Совершенно другая ситуация, – возразил он. – Ситуация, которой мы могли управлять. А держать тебя под круглосуточным наблюдением мы не сумеем.

– Если я буду дома, он выйдет на связь. В саду ведь установлены камеры слежения, верно? И над дверью тоже.

Он опустил глаза.

– С прямым выходом на наш участок. А возле кровати у меня теперь тревожная кнопка.

– Лэйси, – начала Таллок, – дело не в…

– Над каждой дверью и каждым окном висит по сигнализации, – не унималась я.

Моя пламенная речь была адресована только Джосбери, как будто он вдруг стал моим непосредственным начальником. Он снова на меня посмотрел, но уже без улыбки.

– Он не сможет напасть на меня в квартире. А вот проникнуть в сад или просунуть что-то под дверь запросто сможет. И позвонить тоже. Он может попытаться связаться со мной, когда я не дома, а я в ближайшее время редко буду там появляться: снова буду работать в поле.

Все молчали. Даже Кристос затаился за стойкой, прислушиваясь к нашей беседе.

– У нас есть двадцать дней, – сказала я. – Если не поймаем его к тридцатому, я переселюсь.

Все продолжали молчать, но я уже чувствовала себя победительницей. Они согласятся. Если мы не поймаем его до тридцатого, погибнут еще две женщины. Таллок закрыла лицо ладонями, Стеннинг тронул меня за плечо. Джосбери все так же сверлил меня взглядом, но больше не пререкался.

Итак, встречайте: Лэйси Флинт – официальная приманка для Потрошителя!