Текст книги "Феодальная монархия во Франции и в Англии X–XIII веков"

Автор книги: Шарль Пти-Дютайи

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 32 страниц)

Замечено было, что в Англии, как правило, не существовало крупных ленов, представлявших собой цельный кусок, и приписывали такую, устранявшую опасность, разбросанность политическому гению Вильгельма. Это, очевидно, отвечало интересам короля. Но во многих случаях это произошло просто от того, что данный соратник Вильгельма получал целиком все владения какого-нибудь англо-саксонского сеньора и что эти владения были разбросаны. Внимательное изучение Domesday не позволяет приписывать Завоевателю однообразную и обдуманную политику в раздаче земель[141]141
  См. исследования Round'a: DLXXX, стр. 353; DLXXXI, стр. 421–422; DLXXXII, стр. 277; ср. DCXVI, стр. 305; CCLXXXV, предисл., стр. V.


[Закрыть]. Прибавим к этому, что разбросанность владений вообще была почти правилом в средние века[142]142
  В особенности в Нормандии; ср. DCL, стр. 49.


[Закрыть], так что везде государи и крупные феодалы того времени тратили часть своей жизни на усилия связать в одно целое куски своего домена.

Со свободными светскими держаниями смешаны были держания в «свободной милостыне» (en franc almoin); так назывались церковные владения, потому что в теории они были свободны от всякой мирской повинности и за них церковь платила дарителю только молитвами. Самой характерной особенностью этого держания было то, что оно подсудно было лишь церковному суду[143]143
  DXXXII, I, стр. 240 и сл. По расчетам, сделанным на основании данных D.-Book, английская церковь владела манорами, приносящими в общем 19 200 фунтов, тогда как земельные доходы 170 баронств доходили до 30 350 фунтов.


[Закрыть].

Вильгельм Завоеватель коренным образом изменил условия существования церкви в Англии[144]144
  Обо всем нижеследующем см. DCXXVII, I, стр. 346 и сл.; CLXXS, стр. 79 и сл.; DCXVIII, гл. I–VI.


[Закрыть]. Относясь с недоверием и пренебрежением к туземному духовенству, он обычно предоставлял должности епископов и аббатов нормандцам. В этом он показал себя тираном, и его презрение к свободе выборов явилось опасным прецедентом. Сын его, Вильгельм Рыжий, впоследствии стал торговать церковными должностями. Но сам Завоеватель был человек благочестивый и строгий и хотел только очистить английскую церковь. Его сотрудником был один из самых выдающихся прелатов того времени, итальянец Ланфранк, аббат монастыря Св. Стефана в Кане, которому он дал архиепископство, кентерберийское. По его внушению, он применял идеи Григория VII относительно церковной юрисдикции.

Смешение властей, господствовавшее во времена англо-саксонские, прекратилось. Были созданы церковные трибуналы для того, чтобы разбирать, согласно каноническому праву, все дела, подсудные церковному суду, или по. лицам, замешанным в них, или по своему существу[145]145
  Весьма вероятно, что с апреля 1072 г. См. LXXIV, III. стр. 274–275; DCLXIX, стр. 399–400.


[Закрыть].

Далекая от того, чтобы заключить английское, духовенство в узкие пределы эгоистических нужд, эта великая реформа передала в его руки очень важную общественную работу. Развитие изучения канонического, права, а также римского, дисциплинировало умы, научило клириков логически управлять своей мыслью, создало класс юристов, которые применили свои знания также к вопросам, относящимся к common law. Бесформенная масса туземных кутюмов, с некоторой примесью кутюмов нормандских, будет благодаря им приведена в ясность и упорядочена, обычное право найдет свое выражение.

Наконец церковь, руководимая могущественным архиепископом кентерберийским, который обычно являлся советником королей, продолжала играть большую политическую роль, поставлять администраторов, фактически руководить прениями в курии во всех ее разнообразных видах. Все, чего недоставало светскому миру, чтобы образовать политическое общество, у нее было; жизнь ее была организована систематически, она была знакома с приемами выбора уполномоченных, руководства собранием, сохранения его прений при помощи записей, формулирования его решений. Она станет воспитательницей, как и во Франции.

Но ввиду могущества нормандских королей, она не всегда является их союзницей, какой была французская церковь по отношению к Капетингам: при случае она оказывается силой противодействующей им. Находясь в стороне от мелких личных интересов, которыми руководились бароны, архиепископ кентерберийский должен был отстаивать против монархии, часто тиранической, свою независимость примаса; он является главой духовной жизни страны и находится в непосредственных сношениях с главой всего христианского мира; это придает его оппозиции принципиальный характер, и скоро большинство высшего английского духовенства усвоит себе такое же сознание своего долга. В эпоху, которую мы изучаем, единственным известным нам случаем решительного проявления противодействия королю на торжественных собраниях курии был случай с архиепископом кентерберийским Ансельмом. Вильгельм Рыжий, очень грубый солдафон, ничего не понимал в характере и мотивах действий великого богослова и имел неосторожность поссориться с ним. Не решившись еще признать папу Урбана, он запретил Ансельму ехать в Рим, чтобы принять там, по обычаю, паллий. Ансельм: отказался повиноваться. Дело было перенесено в magnum Concilium, собравшийся в 1095 г. в королевском замке в, Рокингеме. Король остался в комнате вместе с несколькими преданными ему людьми; «главные держатели», светские и духовные, а также другие приглашенные собрались в часовне. Епископы здесь были те, которые получили свои должности от Завоевателя и его сына и которые всем были обязаны монархии; они трепетали. Один из них, Вильгельм де Сен-Калэ, епископ Дургемский, сновал все время между комнатой короля и часовней, стараясь найти способ добиться того, чтобы примас подчинился. Ансельм обвинялся в том, что «епископа Остии, Урбана, сделал папой в Англии без дозволения короля». В конце первого дня епископ Дургемский требовал, чтобы он «возвратил королю императорскую власть, которую он у него отнял». Ансельм отвечал, что даст ответ только один раз в Риме. На заседании следующего дня епископы продолжали держать себя униженно, а Вильгельм де Сен-Калэ говорил о том, что Ансельма следует изгнать из королевства. Но бароны поняли, наконец, что нельзя допускать, чтобы король обирал одного из «главных держателей». Раздражение, которое вызывал в них грубый деспотизм короля, кристаллизовалось внезапно вокруг обид примаса; и они заняли позицию, благоприятную для архиепископа. Король, разъяренный, стал им угрожать: «Никто, – вскричал он, – не будет моим человеком, если он решится быть его человеком». Ему отвечали: «Это не сеньор наш, но наш архиепископ; ему принадлежит религиозное руководство в этом королевстве, и в этом отношении его ни в чем, нельзя упрекнуть». Король испугался и уступил. Но он еще раз вступил с Ансельмом в борьбу по вопросу о налогах, и архиепископ удалился в изгнание[146]146
  DCXVIII, гл. V; CXLIV, стр. 23 и прим.


[Закрыть].

Вильгельм Рыжий погиб, убитый 2 августа 1100 г. Генрих I Боклерк обманным образом захватил корону[147]147
  XVII, Введ., стр. VII и сл. О царствовании Генриха I см. DCXXVII, I, стр. 371–388; DCXVIII, гл. VI; CXLI, гл. VI–VIII; CCXXXVI, гл. IV.


[Закрыть]; его первой заботой было добиться соглашения с духовенством. 5 августа, при своем поспешном короновании, происшедшем раньше, чем его старший брат Роберт, герцог нормандский, мог заявить о своих правах, Генрих согласился принести присягу англо-саксонских королей и вернул Ансельма. Он писал ему: «Избранный, с соизволения божьего духовенством и народом Англии и (чего я не хотел) в твое отсутствие, я, король, уже помазанный на царство, прошу тебя, как своего отца, вместе со всем народом Англии, прибыть возможно скорее, чтобы быть моим советником». Правда, Вильгельм Рыжий давал такие же обещания и обращался к Ланфранку с такими же уверениями при своем восшествии на престол; правда также, что, Генрих I почти немедленно после этого пришел в столкновение с Ансельмом, вернувшимся из Рима с идеями более радикальными, чем когда бы то ни было; но их долгий спор, кончившийся компромиссом, не сопровождался такими грубыми насилиями, как ссора из-за инвеституры между империей и папством. Положение, занятое Генрихом I, как и Вильгельмом Завоевателем, а позднее Генрихом II, создало традицию религиозной политики для английской королевской власти в средние века. Король хочет оставаться хозяином, но он старается скорее о том, чтобы опираться на духовенство, чем о подчинении его себе, и он допускает, чтобы духовенство стало политической силой.

Чтобы показать, до чего дошла английская монархия к началу XII в., мы не можем найти лучшего заключения для этой главы, как анализ манифеста, изданного Генрихом Боклерком в тот самый день, 5 августа, когда он так поспешно овладел троном. Это то, что называли первой хартией английских вольностей; такое название является – одной из тех формул, которые искажают историческую правду. Оставим его в – стороне и обратимся к самому тексту.

Эта знаменитая хартия подписана только тремя епископами и полудюжиной баронов[148]148
  Как можно судить по имеющимся рукописям, она подписана тремя епископами, причем имя одного из них варьируется, графами Уорвика и Нортгемптона, и четырьмя или шестью баронами. Впрочем, рукопись, изданная Либерманном, прибавляет: «и многими другими» (CDXXI, стр. 40–41; ср. LXXTV, I, стр. 521–523, и III, стр. 282; DLXIX, стр. 321–331).


[Закрыть]. Она начинается общими: гарантиями, пре доставляемыми церкви, духовная и материальная независимость которой была уничтожена Вильгельмом Рыжим. Генрих I обязался не пользоваться смертью епископа или аббата для продажи владений этого епископства или аббатства, Вильгельм проявлял такую же тираническую власть по отношению к светским баронствам; и Генрих I обещал не конфисковать имений баронов, умерших без завещания, не выдавать насильно замуж наследниц и вдов и не взимать чрезмерных штрафов и рельефов. Утверждали, что эта хартия представляет собой ясно выраженный договор между королем и английскими феодалами[149]149
  Таково мнение G. В. Adams'a, CXLIV, стр. 27.


[Закрыть].

Правда, Генрих выговорил севе свои «леса» (заповедники)[150]150
  См. дальше, кн. II, гл. II, § IV.


[Закрыть], и в этом можно видеть уступку, вырванную у баронов в результата переговоров. Но хартия обращается «ко всем его верным», и английское население получает обещание, что «закон короля Эдуарда», т. е. кутюмы, до которых баронам не было никакого дела, будут сохранены. В изложении мотивов, вполне соответствующем теориям церкви об обязанностях короля, говорится, что «королевство было угнетаемо незаконными доборами» и что Генрихом движет уважение к богу и любовь к своим подданным. Наконец, в хартии нет указаний на какой бы то ни было обмен обещаний между королем и баронами, не говорится ни о какой гарантии их выполнения. Нам кажется, что эта декларация была прежде всего внушена королю тремя или четырьмя епископами, которые его тогда окружали, и что этот почтенный прецедент обязан именно церкви и тем, что он задуман, и своей редакцией.

Характер актов, называемых «хартиями английских вольностей» XII и XIII вв., уже проявляется здесь отчетливо: это не изложение конституционных законов, это торжественный отказ от злоупотреблений предыдущего царствования. Даже Великая хартия при правильном толковании получит такой же самый смысл.

Из манифеста Генриха I видно также и то, что туземное население не забыто и что нормандские короли считали, что опираться на него – хорошая политика.

И еще одна услуга, которую церковь оказала нормандской королевской власти, – это та, что она с первого же поколения новой Англии работала над слиянием, победителей и побежденных, в которых она должна была видеть лишь христиан. Таким образом, до ту сторону Ламанша возникала однородная нация[151]151
  DII, стр. 68–74.


[Закрыть].

Но, образовавшись вовсе не к выгоде монархии, в противоположность тому, что произошло во Франции, нация эта найдет там формулу объединения и решительно: проявит себя лишь благодаря реакции против: злоупотреблений королевской власти. Ни ро ту, ни по другую сторону Ламанша образование нации не будет, конечно, делом одного дня.

Глава четвертая
Королевская власть Капетингов и ее домениальная политика 1060–1152 гг.

I
Короли Франции и их советники

В то время как англо-нормандская королевская власть зародилась и боролась за всемогущество среди сумятицы завоевания и междоусобных войн, королевская власть Капетингов теряла последние остатки номинального престижа и общих прерогатив власти, которые достались ей по наследству от каролингской династии. Столетие, протекшее со вступления на престол Филиппа I до развода Людовика VII и образования «анжуйской империи», было веком великих событий, крупных столкновений, больших перемен. Но капетингские короли во всем этом участвовали мало или даже совсем не участвовали, отчасти вследствие своей дряблости, отчасти потому, что приходилось вести борьбу в самом Иль-де-Франсе даже о разбоем.

Смелость и энергия, бесплодно потраченные отцом Филиппа I, Генрихам I (от 1031 до 1060 г.)[152]152
  DCIX, стр. 47 и след.; CDXLV, стр. 161 и сл.


[Закрыть], убедительно доказывают, что ветер был противный и что тогда было не время пускаться в открытое море. Но удивительная инертность Филиппа I, процарствовавшего 48 лет (от 1060 до 1108 г.), привела к тому, что королевская власть потеряла очень много времени[153]153
  ССХСII, стр. 32 и сл. и passim; CXCIV, стр. 213–218.


[Закрыть]. Этот толстяк, лакомка и сластолюбец с ранних лет погряз в наслаждениях стола и постели. Достаточно умный, чтобы нести полную ответственность за свое бездействие, он был, по Словам Ордерика Виталя и автора «Чудес святого Бенедикта», «ленив и неспособен к войне», «обремененный своим массивным телом, он заботился более о том, чтобы поесть и поспать, чем о том, чтобы сражаться». Разведясь со своей женой Бертой Голландской, он нашел достойную себя подругу в лице Бертрады да Монфор, которую он похитил у ее мужа, Фулька Анжуйского; нашелся епископ, который повенчал их. Впрочем, она ухитрилась за хорошим обедом помирить обоих своих мужей. Эта коварная и циничная женщина управляла Филиппом в течение всего остального его царствования до. такой степени, что для того, чтобы угодить ей, он потребовал, правда, безуспешно, от короля Англии задержания в качестве пленника его сына от первого брака, Людовика Толстого. Пошел слух, что Бертрада после этого пыталась отравить своего, пасынка. Однако Филипп ее порвал, невидимому, с традицией соправительства[154]154
  Вопрос этот темный. Ср. Luchaire; CDXLIX, стр. 19 и сл., 45 и сл.; CDXLIV, Введение, стр. XXI и сл., и прил. III, а также Fliche, CCXCII, стр. 78 и сл.


[Закрыть] и, чувствуя, что его силы все более, и более слабеют, он уступил, по крайней мере, с 1101 г., часть своей власти наследнику, который предпринял большие экспедиции прошв разбойничавших баронов. Людовик[155]155
  CDXLIV, стр. XI и сл.; CDXXLV, стр. 311 и сл.; CXCIV, стр. 219 и сл.


[Закрыть] страдал такой же болезненной тучностью, как его отец и мать Берта; в последние годы своего единоличного царствования (1108–1137 гг.) он часто бывал неподвижен поневоле; но почти до самого конца он проявлял замечательную военную активность.

Этот колосс с бледным лицом обладал симпатичными свойствами. Он был храбр, жизнерадостен, немножко наивен; некоторые, как признает его советник Сугерий, говорили, что он «прост»[156]156
  CXXXV, стр. 9.


[Закрыть]. Он, невидимому, сознавал в своей преждевременной старости, что упустил ряд прекрасных случаев[157]157
  CXXXV, стр. 123.


[Закрыть]. Тем не менее, преисполненный сознания своего, королевского долга, он не раз с большой пользой обнажал меч. Сын его, Людовик VII, которого он сделал своим соправителем в 1131 г.[158]158
  CCCLVIII, стр. 4–5.


[Закрыть] не имел такого энергичного, характера, как он, и скоро, подпал под власть попов; его продолжительное царствование не отмечено сильной волей государственного человека.

Вследствие ли своей вялости или скудоумия, эти три человека осуждены были подпасть под влияние тех, кто их окружал – своих жен, баронов и прелатов, посещавших их курию, крупных и мелких своих служащих. Впрочем, жены их были «королевами милостью божьей» и были сопричастны монархическим прерогативам. Мы уже знаем, какой властью пользовалась какая-нибудь Бертрада. Мы видим также происки Аделаиды де Морион, которая могла похвалиться тем, что родила девятерых детей Людовику VI; после смерти своего мужа она одно время оспаривала власть у Сугерия. Алиенора Аквитанская сыграла бы, может быть, крупную роль в истории Франции, если бы оставалась женой Людовика VII. Деятельность этих трех королев имела очень большое значение. Какова была деятельность Балдуина Фландрского, которому Генрих I вверил опеку над Филиппом I[159]159
  Вопрос о регентстве в XI и XII вв. выяснен Olivier Martia'on. См. CDLXIII, стр. 12 и сл.


[Закрыть]? Невидимому, он пользовался регентством только для своих личных выгод. Большая часть других личностей высокого происхождения, которые появляются при дворе, нам мало известна. Что, однако, можно утверждать, это то, что они очень косо смотрели на укрепление влияния советников не очень знатных или же из простолюдинов. Сам Сугерий не избежал интриг и зависти.

Сугерий, который вышел из народа, был единственной крупной фигурой среди королевских советников в этот период. Он справедливо пользуется славой в истории Франции, хотя и трудно установить точно все этапы его карьеры советника Людовика VI и Людовика VII, а относительно характера его отношений к ним часто ошибались[160]160
  CCXIV; DCXXVII, стр. 52 и сл.; CDXLIV, стр. LVII и сл.; CDXLVI, стр. 20 и сл. Акт, в котором король называет Сугерия «мой близкий и верный советник», относится ко времени не ранее 1124 г. (CDXLIV» № 348); ср. CCXIV, стр. 20.


[Закрыть]. Он был прежде всего представителем церкви, преданным королевской власти потому, что считал ее покровительницей церкви. И если он был привязан к Людовику VI, так это потому, что он видел, как тот, даже до своего восшествия на престол, восстановил забытые традиции. «Славный и отважный защитник королевства своего отца, – писал Сугерий в своей Жизни Людовика Толстого, – он заботился о нуждах церкви, оберегал безопасность священников, земледельцев и бедных, что уже давно было не в обычае делать». После смерти Филиппа I Людовик Толстый «не мог отвыкнуть защищать церкви, покровительствовать бедным и несчастным и заботиться о мире и о защите королевства»[161]161
  CXXXV, стр. 9 и 41.


[Закрыть]. Вот почему Сугерий, избранный аббатом Сен-Дени в 1122 г., отдал около этого времени свой талант очень искусного администратора на службу королевской власти, которая снова стала верной присяге, приносимой во время коронования. Этот маленький хилый человек c ясным и практическим умом был неутомим. Он поделил свое время между политикой и аббатством, которое он возвысил, обогатил и одарил великолепной базиликой. В Сен-Дени, как и в курии, он обнаружил то же усердие в работе, тот же дух справедливости и умеренности. Преданный идеям христианского согласия, он не сочувствовал крайностям реформистского фанатизма святого Бернарда и лишь очень поздно поддался влиянию аскетизма; он также не понимал иной войны, кроме войны с разбойниками и язычниками; он находился в дружеских отношениях с грозным королем Англии, Генрихом I Боклерком, которым он восхищался, и он даже намеревался примирить Людовика VII с Тибо шампанским, закоренелым врагом, к которому он должен был бы относиться с недоверием. Когда Людовик VII отправился в Святую Землю, он поручил регентство главным образом этому монаху безвестного происхождения. И Сугерий показал себя (1147–1149 гг.). Он исправно вел хозяйство в королевском домене, высылал своему господину необходимые деньги, накопил запасы, поддержал порядок. Такие продолжительные отлучки на Восток были опасны для королевской власти; когда Людовик VII возвратился, престарелый аббат Сен-Дени начинал тяготиться своим бременем; ему пришлось за это время смирять родного брата короля, которого недовольные побуждали овладеть троном. Вскоре после этого он умер (13 января 1151 г.). В последнем своем письме к королю он говорит: «Любите церковь божью, защищайте сирот и вдов, таков мой совет»[162]162
  CXXXIV, стр. 281.


[Закрыть]. Это был неизменный (совет духовенства королевской власти. Но должно было произойти новое стечение обстоятельств, при которых благочестивый ученик Сугерия покажет себя недостаточно вооруженным.

Близость аббата Сен-Дени к двум королям, возвышение этого монаха безвестного происхождения до степени регента вызывали зависть, но не удивление. Духовный сан мог доставить сыну вилана первостепенную политическую роль; этим именно путем ум мот в средние века взять свое. Делом новым, так по крайней мере можно предполагать, было то административное и правительственное значение, которое получил «Дворец» («Palais»), т. е. окружение приближенных короля и его служащих. Вместе с освобождением домена это представляет собой в истории французской монархии самое значительное явление того периода, который мы изучаем.

Капетинги XI в., включая и Филиппа I в первой части его царствования, жили, как и Каролинги, окруженные клерками и домашними Служащими, и часто созывали вельмож и епископов, чтобы получать от них советы: и разбирать с ними судебные дела[163]163
  ССХСII, кн. II, гл. I.


[Закрыть]. Я, со своей стороны, совсем не верю тому, что дворцовые служащие, происхождение которых относится еще к эпохе Меровингов, исчезли во времена Гуго Капета и Роберта: молчание текстов, очень скудных и очень малочисленных, ничего не доказывает; и если мы вновь видим высших служащих, фигурирующих в подписях грамот Генриха I, то не имеем права делать из этого вывод, что его предшественники не пользовались их службой[164]164
  См. СХХХ, стр. 15 Fliche, ССХСII, стр. 113, 119–120, полагает, что «при Гуго Капете и Роберте Благочестивом существовал только канцлер»; Pfister, DXXI, стр. 147, ничего не решается утверждать.


[Закрыть]. Ведь нужны же были сенешал, коннетабль, кравчий (bouteiller) для того, чтобы предводительствовать военными экспедициями, заведовать королевским домом, приготовлять помещение для постоя королевского двора (gItes), присматривать за жатвой, шамбриэ и шамбелланы для того, чтобы беречь комнату короля и примыкающие к ней помещения с платьем, мехами, оружием, драгоценностями государя, а также его казну, которая хранилась при нем; канцлер и клерки, чтобы составлять и изготовлять грамоты и ставить на них печати; капелланы для духовной службы. Эти приближенные должны были время от времени играть решительную роль, которую мы угадываем[165]165
  Список высших должностных лиц в СIII, стр. CXXXVI и сл.; и в CDXLIV; прил. V.


[Закрыть]. Но приблизительно в середине царствования Филиппа I намечается в их пользу перемена, которая будет иметь важные последствия: большие собрания делаются все более и более редкими; решение всяких дел, пожалование королевских милостей, судебное разбирательство становятся уделом дворцовых должностных лиц. Именно они подписывают и свидетельствуют королевские грамоты; после 1085 г. подписи графов становятся все малочисленнее и в конце концов совершенно исчезают, число же подписей простых дворцовых рыцарей увеличивается, подписи высших должностных лиц (сенешала, коннетабля, кравчего, шамбриэ), до того времени разбросанные среди других, собираются вместе, и наконец в двух актах 1106 и 1107 гг. появляются они одни, предшествуемые следующей формулой, которой предстояло сделаться обычной: «При сем были из нашего дворца те, имена и печати которых имеются ниже»[166]166
  СIII, стр. CXXXVI и сл.; DXI, стр. 106–107.


[Закрыть]. Подпись канцлера, нередко еще отсутствующая, станет встречаться все чаще и чаще и будет завершать оформление торжественных актов XII и XIII вв. Это преобразование королевской дипломатики наглядно указывает на разрыв с политической концепцией каролингской эпохи.