Текст книги "Феодальная монархия во Франции и в Англии X–XIII веков"

Автор книги: Шарль Пти-Дютайи

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 32 страниц)

VI
Король – выше феодальной системы

Но это было не все. Капетинги XI и XII вв. или те, кто думали и действовали за них, никогда не забывали, что король сшит выше феодальной системы, а не только во главе ее даже тогда, когда они еще не были в состоянии извлечь и из своего феодального верховенства все те выгоды, которые в нем заключались в скрытом виде. Тем более Капетинги XIII в. желали – и они смогли это желание осуществить – претворить в дело присягу, приносимую во время коронации и протянуть руку за пределы феодальных рамок, чтобы защищать слабых, в каком бы месте королевства они ни находились. Мы видели, что они оказались достаточно сильными, чтобы с оружием в руках обуздать анархию и разбой. Они также обуздывали, при помощи легальных средств, насилие и несправедливость. Изречение Людовика Святого, что «во Франции только один король», имеет очень глубокий смысл, и, начиная с конца царствования Филиппа-Августа, оно делается верным, Мысль о том, что жители королевства – подданные, в течение долгого времени бывшая неосознанной, начинает медленно выходить на с зет. Все эти подданные обязаны повиноваться, начиная с членов королевской семьи.

Собственно говоря, подчинение родственников короля является одним из самых характерных фактов этого пор пода. Не найдется больше какого-нибудь королевского брата, сына или жены, которые шли бы наперекор проектам короля. Филипп-Август благодаря успехам королевского авторитета мог обойтись без назначения соправителей своего предполагаемо, о наследника, и этот последний, за исключением очень редких случаев (да и то неизвестно, не действовал ли он и тогда по уговору с самим королем), являлся орудием в руках отца; он получил от своей матери сеньорию Артуа, но не имел даже титула графа и назывался только «старший сын короля Франции»[855]855
  DXVII, ч. 1-я, гл. XI.


[Закрыть]. Людовику IX часто приходилось одергивать своего брата Карла Анжуйского, у которого был характер жестокий и тиранический; он никогда не допускал его до нарушения правил морали, которые он сам сделал для себя обязательными: он заставил его уплатить свои долги, вернуть земли, несправедливо отнятые, и даже воздерживаться от игры в кости[856]856
  LVI, стр. 140–142; LXVIII, § 405.


[Закрыть]. Придет время, когда принцы королевского дома, слишком щедро наделенные, будут для короля страшными соперниками; но в XIII в. обычай давать уделы еще не приводил к таким последствиям. Самое опасное сопротивление, которое Людовик Святой нашел среди наиболее близких своих родственников, было сопротивление на братьев, а жены, Маргариты Прованской, которая была гордой и смелой и желала вести свою личную политику[857]857
  СCCLII, стр. 7.


[Закрыть]. Алиенора, жена английского короля, была сестрой Маргариты: она наводнила свой двор, к несчастью для своего мужа, прованскими родственниками и друзьями. Маргарите же, которая могла наделать много зла, приходилось сдерживать свои порывы; она дрожала перед своим «сеньором»[858]858
  CXVIII, § 591, 631 и сл.; LXXII, II, № 2908–2989, CXC, стр. 417 и сл.; СCXCVII, сто. 229 и сл.


[Закрыть].

Бланка Кастильская собственным примером научила – своего сына не допускать насилия, даже когда виновными в нем оказывались духовные особы[859]859
  CLХX, стр. 410–411, CLXXVI, стр. 224 и сл.


[Закрыть]. Людовик IX, храбрый и иногда очень суровый, чувствовал отвращение к жестокости до такой степени, что пытался искоренить обычай устраивать турниры[860]860
  СССXCVIII, стр. 193–196.


[Закрыть]. Он особенно советовал своему наследнику иметь «жалостливое сердце» по отношению ко всем страждущим[861]861
  XXXIX, стр. 257.


[Закрыть]. Не довольствуясь тем, что сам судил праведно тех, кто к нему обращался, – он не хотел допускать и того, чтобы сеньоры злоупотребляли своим правом суда, и это было новшеством. Так, один иль-де-франсский сеньор, Ансо де Гарланд, заключил в тюрьму сыновей одного кредитора, чтобы иметь их в качестве заложников; когда он отказался их освободить, Людовик IX велел посадить его самого[862]862
  LXXII, III, № 4659.


[Закрыть]. Готье де Линь казнил одного человека без суда; король заставил его отдаться на милость и заплатить штраф[863]863
  LXXII, II, № 2350.


[Закрыть]. Один из самых знаменитых сеньоров королевства, Ангерран де Куси, велел повесить трех молодых дворян, обвинявшихся в браконьерстве в его лесу; Людовик IX постановил, – дело неслыханное, – чтобы Ангеррана предали смертной казни; с большим трудом удалось добиться менее сурового наказания: большого штрафа в 12 000 парижских ливров на помощь Святой Земле, лишения права высшего суда по отношению к лесам и рыбным ловлям в его сеньории и т. д.[864]864
  LVI, стр. 136 и сл.; CDXIII, IV, стр. 180 и сл.; DCXXXIV (нет окончания).


[Закрыть] Обычно Людовик IX совершенно не считался с ходатайствами подобного рода и хотел, чтобы суд был равен для всех; он даже не допускал, чтобы виновного дворянина казнили тайком, так как всякий суд «во всем королевстве должен производиться открыто и перед народом»[865]865
  LVI, стр. 140 и сл.


[Закрыть].

Великая задача, которую королевской власти удалось выполнить лишь после многовековой борьбы, состояла в том, чтобы искоренить варварское убеждение, старое как мир, в законности права мести. Все, от одного конца социальной лестницы до другого, считали совершенно естественным, что существует два суда: один, которого можно просить у судьи, и другой, который можно произвести самому для поддержания своей чести или чести своего рода. Это была древнегерманская «феда»: между вендеттой, вооружавшей друг против друга две семьи простолюдинов, и феодальной частной войной не было, по существу, никакой разницы. Филипп-Август, если верить Бомануару, защищал родственников, которые еще не знали о возникшей распре, от опасности подвергнуться неожиданному нападению: на них можно было напасть только по прошествии сорока дней («quaratilaim-le-roi»). По прошествии этого срока надо было быть настороже или же оградить себя перемирием или «assurément»[866]866
  XVI, II, стр. 372, § 1702.


[Закрыть]. Людовик Святой пытался сначала предотвращать «феды» вмешательством. Оно приводило обычно к «миру cторон» («paix à parties») и паломничеству за море, которое обязан был совершать убийца; в тех случаях, когда король находил наказание недостаточно сильным, он его увеличивал[867]867
  LVI, стр. 146–147.


[Закрыть]. При отъезде своем в крестовый поход он разослал своим бальи следующий циркуляр:

«Мы вам поручаем и предписываем, чтобы во всех случаях войн и фед в вашем бальяже вы принимали и заставляли от нас принимать перемирия на основе полной справедливости: эти перемирия должны продолжаться пять лет с будущего дня рождения святого Иоанна Крестителя; и не ждите, пока стороны сами обратятся к вам»[868]868
  CCXLV, стр. 303, документ № 118.


[Закрыть].

Наконец, по возвращении из крестового похода он решил принять меру, вызвавшую большое раздражение. До нас не дошел текст его указа, но мы знаем, что им запрещались частные войны и ношение оружия во всем королевстве и что он был издан около января 1258 г. Действительно, именно в это время он писал своим верноподданным в епархии Пюи: «Знайте, что мы, по обсуждении дела, запретили в нашем королевстве всякие войны и поджоги и помехи земледельческому труду»[869]869
  LXXXVII, I, стр. 84; DXII, стр. 149 и сл.


[Закрыть]. Сохранившиеся у нас отрывки обследований, свидетельствуют о том, что королевские чиновники применяли этот указ, что они старались не допускать, чтобы оруженосцы разъезжали с оружием, арестовывали крестьян, которые имели при себе ножи с острым концом; и из этих же таксисе: видно, что на эти аресты жаловались, как на огромное, злоупотребление[870]870
  CCCXCV, стр. 10 и сл., ср. дело Бозона де Бурдейля (в 1267–1268 гг.) в LXXXV, I, стр. 286, и LXXII, IV, № 5508, 5314, 5318, 5335–5337.


[Закрыть]. Альфонс де Пуатье шел по стопам своего брата; так, он приговорил сына графа Родезского и сына сеньора де Канильяк к штрафу в 400 ливров за ношение оружия[871]871
  LXXII, IV, № 4981.


[Закрыть]. Сеньоры, имевшие право высшего суда, могли судить преступления этого рода, но, по-видимому, король хотел, чтобы этот указ исполнялся везде. И если бы он действительно исполнялся последовательно[872]872
  Даже в царствование Людовика Святого продолжала применяться система «assurements», перемирий и примирения (CCLXIX, стр. 332). Начиная с царствования его преемника мы снова видим «много частных войн и на территории домена и вне его» (CCCXCVIII, стр. 200–201). Людовик X формально признал право вести частные войны за бургундской знатью; DCXLIX, стр. 120; CCLXX, 1-я статья, стр. 261; 2-я статья, стр. 249–251.


[Закрыть], то социальная история Франции была бы иной.

VII
Попытка взять под свою опеку города

В течение первой четверти XIII в. развитие коммунального движения продолжалось при тех же условиях, что и в конце XII, явным образом поощряемое королевской властью. С 1205 по 1224 г. Филипп-Август и Людовик VIII даровали или подтвердили разрешение на устройство коммуны в городах вновь присоединенных областей – на северо-востоке, в Нормандии, в Пуату и в Сентонже[873]873
  XXXI № 921, 1029, 1030, 1116, 1194, 1366, 1444, 1574, № 804, 903; DXVII, стр. 420–421; CDXXXVIII, стр. 279 и сл.


[Закрыть]. Цель, руководившая ими в этом случае, была все та же – обеспечить за собой хорошо защищаемое укрепление, а также опытную городскую милицию. Филипп-Август подтверждает также и коммунальные хартии, данные сеньорами[874]874
  Например, городу Пуа в Пикардии в 1208 г. (XXXI, № 1108 А).


[Закрыть], и уже зарождается мысль, что король является естественным сюзереном всех коммун в королевстве.

Вольности, особенно экономического характера, оба эти короля жаловали и городам, не имеющим коммуны. Столица, как мы это уже видели, относилась именно к этой категории. Могущественная ганза парижских «Купцов на воде» была наделена новыми привилегиями, торговыми и судебными: мало-помалу в течение XIII в. она превратится в своего рода муниципию, и с 1263 г. в ней появятся купеческий прево и четыре эшевена[875]875
  CCCLXIV, стр. 10–22.


[Закрыть]. Французские и иностранные купцы, всегда подвергавшиеся опасности быть ограбленными, особенно те из них, которые посещали знаменитые ярмарки в Шампани, пользовались действительным покровительством Филиппа-Августа[876]876
  XXXI, № 118, 1181, 1958 и сл.


[Закрыть]. Одним словом, до начала – самостоятельного царствования Людовика Святого, союз между королем и богатой буржуазией был сильнее, чем когда бы то ни было. Северные города почти все оказали поддержку Филиппу-Августу в 1214 г., а также Бланке Кастильской во время ее регентства[877]877
  LXXII, II, № 1976² и 1979^1-35.


[Закрыть].

В царствование Людовика IX произошла значительная перемена. Буржуазия продолжает обогащаться и корпоративная система укрепляться; именно в это время Этьен Буало составляет свою знаменитую «Книгу о цехах»[878]878
  XLI; CCLXXXIV, стр. 5 и passim.


[Закрыть]. Но тирания богатых, которой они начинают угнетать бедных, и беспорядок в финансовом управлении некоторых городов[879]879
  См. особенно ССХС, стр. 37–38; CLXXXVIII, стр. 160 и сл.


[Закрыть] внушают Людовику Святому новую политику. Городская независимость, выгодная лишь олигархии, кажется ему не из тех прав, которые следует уважать. Людовик IX еще подтверждают прежние хартия, но вновь создает лишь одну коммуну, именно в Эг-Морте (в 1246 г.) – морской и торговой базе, созданной в обездоленной местности ввиду предстоящего крестового похода[880]880
  CDLXXI, стр. 269 и сл.


[Закрыть]. Очевидно, идея коммуны, городской сеньории, находящейся в союзе с королевской властью, отжила свой век. Бомануар вскоре будет сравнивать коммуны с «малолетним ребенком», который нуждается в руководстве и которого надо оберегать, и будет советовать сеньорам городов и бальи иметь надзор за муниципальной администрацией и улаживать раздоры между богатыми и бедными; однако следует уважать хартии и привилегии[881]881
  XV, II, гл. 50.


[Закрыть]. Здесь Бомануар формулирует принципы, которые, как он видал, Людовик Святой применял на деле. На юге этот король трудился над поддержанием и восстановлением муниципальных вольностей, когда его ревизоры ознакомили его с злоупотреблениями властью, совершенными сенешалами; в 1254 г. он даровал хартии Бокэру и Ниму, и в этом последнем городе было восстановлено консульство[882]882
  CDLXXV, стр. 554 и сл.; CDLXXI, стр. 247 и сл.


[Закрыть]. Но он не преминул «помогать малолетнему ребенку», буйному и непредусмотрительному. Он пытался взять под свою опеку, административную и финансовую, те города, на которые он мог иметь наиболее прямое воздействие.

В 1260 г., по крайней мере, тридцать пять городских коммун должны были представить двум «метрам» из Curia Regis свои счета за 1259 г.; мы и сейчас имеем эти документы в «Сокровищнице хартий». Это были большей частью города, расположенные в парижской области и на северо-востоке, в большинстве своем в пределах домена, но среда них были и епископские города, как Бовэ и Нуайон[883]883
  LXXII, III, № 4583, 4591–4599, 4609–4614, 4618, 4621, 4625, 4627–4636, 4613–4645, 4654–4655, 4662; CCLXXIII; CCLXXI; CLXXXI; CCLXVI, стр. 178 и прим. I; IX, № 72, 80, 84, 86, и Введ., стр. XCVII, СХIII и сл.; СССХС, стр. 236 и сл.


[Закрыть]. В 1262 г. Людовик Святой повелел, чтобы коммуны «Франции» и Нормандии не только ежегодно представляли свои счета в Париж к 17 ноября, но чтобы предварительно, а именно 29 октября, их муниципальное управление обновлялось. Оба эти указа, имевшие в виду только определенные области, со времени царствования сына Людовика Святого перестали исполняться[884]884
  L, № 33 и 34, стр. 85–88; CLXXXVI, I, стр. 102 и сл.; CCCXIV, I, стр. 35.


[Закрыть].

Такие меры, по мысли короля, несомненно имели целью бороться с олигархическим духом в городах, заставить муниципалитеты управлять честно, а богатых не скрывать своих доходов и платить налоги пропорционально своему богатству. Они также позволяли его советникам, которым во второй половине царствования приходилось изыскивать огромные суммы, лучше ознакомиться со средствами городов и вымогать у них деньги с полным знанием положения их дел. Впрочем, дефициты, обнаруженные в счетах за 1260 г., чаще всего являлись следствием непомерных требований короля. Буржуазия в конце царствования Людовика Святого жестоко эксплуатировалась, и теперь уже не одни только еврея являются объектом финансовых тисков. Вот как муниципалитет Нуайона 7 апреля 1260 г. объясняет, «почему город Нуайон впал в такие большие долги»:

«Когда король отправился за море, мы дали тысячу пятьсот ливров; когда он был за морем, королева-мать дала нам знать, что король нуждается в деньгах, и мы дали ему пятьсот ливров. А когда король вернулся из-за моря, мы дали ему взаймы шестьсот ливров; получили мы только пятьсот ливров, а остаток отдали ему. А когда король заключал мир с королем Англии, мы ему дали тысячу двести ливров. И каждый год мы должны (давать) королю двести турских ливров за нашу коммуну, которую мы держим от него. A каждый год наши подарки то тому, то другому стоят наверное сто ливров и даже больше. И когда граф Анжуйский был в Генегау[885]885
  В 1253 году, в отсутствие Людовика Святого, графиня Фландрская просила защиты короля против Иоанна д'Авен, и Карл Анжуйский покорил Генегау.


[Закрыть], нам дали знать, что ему нужно вино, и мы отправили ему десять бочек, которые стоили нам с доставкой сто ливров. Потом он дал нам знать, что ему нужны сержанты, чтобы охранять его владения, и мы послали ему пятьсот, которые стоили нам пятьсот ливров или больше… И когда граф был в Сен-Кентене, он потребовал к себе Нуайонскую коммуну, и она дошла туда, чтобы охранять его особу, что нам стоило, по крайней мере, шестьсот ливров… и все это город Нуайон делал для графа в честь короля. Потом когда мы вернулись, отбыв военную повинность, нам дали знать, что граф нуждается в деньгах и что будет подлостью, если мы не поможем ему; мы дали ему взаймы тысячу двести ливров, и из них простили ему триста, чтобы получить от него расписку на девятьсот ливров»[886]886
  Докум. 47, См. также CCCXCI, стр. 244 и сл.


[Закрыть].

А между тем Нуайон не был королевским городом, и епископ пользовался там властью, которая в то время только усиливалась. Но именно его жители противопоставляли епископу короля; они говорили, что– «держат свою коммуну от короля» и требовали, чтоб их судил парижский парламент[887]887
  СDXI, стр. 103 (год 1265).


[Закрыть]. В Бовэ, другой коммуне, учрежденной когда-то против воли епископа, положение было приблизительно такое же. В начале царствования Людовика Святого, так как «большие и «малые» не могли столковаться между собой относительно мэра, Бланка Кастильская пожелала водворить в этом городе порядок и навязала ему мэра не из местных жителей. Народ и епископ обратились против нее. Тогда молодой Людовик IX вошел в город и наказал его жителей (в 1233 г.). Епископ, взбешенный вмешательством короля, наложил интердикт на Реймскую провинцию, но безуспешно. Это было для Бовэ началом монархической опеки[888]888
  CCCXC, стр. 69–77.


[Закрыть]. И городу пришлось поплатиться за нее большим финансовым дефицитом. Можно было бы сослаться еще на целый, ряд примеров вмешательства короля и его людей в дела не домениальных городов[889]889
  Кагор: СCLXIII, стр. 127 и сл.; Лимож: LXXII, II, № 1960; Шабли: там же, № 2016; Монпелье: CDLXXI, стр. 183 и сл.


[Закрыть]. Следовало бы иметь возможность окисать также отношение Альфонса де Пуатье к городам своего удельного княжества, его административный гнет, денежные вымогательства, распрю с городом Тулузой[890]890
  CDLXXV, стр. 554 и сл.; СХСI, стр. 504 и сл.


[Закрыть]. В общем, горожане утратили часть своей независимости и должны терпеть все возрастающие денежные требования, но покровительство Капетингов было выгодно всему населению городов, и общее благосостояние их увеличивалось. Тогда было основано много «новых городов» («villeneuves») в королевстве, что свидетельствовало об экономическом прогрессе и о том, что городская жизнь притягивала к себе население[891]891
  CCCXV, стр. 72–73; CXCI, стр. 512 и сл.; CDLXXV, стр. 566 и сл.


[Закрыть].

История отношения королевской власти к крестьянам и сельским общинам, в XIII в. мало известна. Невидимому, королевская власть держалась по отношению к ним консервативной политики, в то же время вмешиваясь в их дела больше, чем прежде, в частности в дела, касающиеся общинных пастбищ и прав пользования[892]892
  CDLXXI, гл. V.


[Закрыть]. Увеличивали оброки, военные повинности, подати[893]893
  Бесчисленные жалобы по этому поводу в документах, относящихся к ревизиям Людовика Святого.


[Закрыть], но зато обеспечили крестьянам огромное благо – безопасность. Улучшение полиции, прекращение сеньориального разбоя дали сельскому населению довольство, которым оно не пользовалось с незапамятных времен. XIII век был для крестьян временем подъема материального и морального, а для французской земли временем значительной распашки новых участков, улучшения культуры и, можно думать, увеличения народонаселения. Дух порядка и авторитета, которым проникнута была королевская власть, являлся, несомненно, главным фактором этого возрождения.

Естественно, этот период благоденствия был также периодом многочисленных отпусков на волю сервов. Они получили свободу в королевском домене, а также в других местах, там, где они были достаточно богаты, чтобы купить ее. Людовик Святой был первый король, который производил коллективный отпуск на волю целых деревень, населенных сернами, за известный процент с имущества каждого освобождаемого; сотни деревень, многие тысячи хозяйств получили от него это благодеяние, доставившее казначейству немедленную прибыль[894]894
  CLXXVIII, стр. 60 и сл.; CCXLVIII, етр. 390 и сл.; DСIII, стр. 36 и сл.; CDIX, стр. 172 и сл.


[Закрыть].

Освобождение сервов, несмотря на пышные формулы королевских грамот, являлось лишь. фискальным приемом. Но тем, что он хотел мира и справедливости, Людовик Святой снискал королевской власти в деревнях такую популярность, которой она, без сомнения, никогда не пользовалась. Мы имеем разительное доказательство этому. В 1251 г., когда стало известно о бедствиях короля в Египте, пастухи и крестьяне («pastourеаuх») в ответ на призыв одного фанатика поднялись на всем северо-востоке королевства, чтобы присоединиться к королю. Бланка Кастильская поощряла их, веря, что эти несчастные, более великодушные, чем клирики и дворяне, действительно пойдут освобождать ее сына. Но они были лишены средств и принялись грабить. Крестовый поход «пастушков» («pastoureaux») кончился плохо. Но он – остался, по справедливости, знаменитым, как проявление любви мелкого люда во Франции к доброму королю[895]895
  CDLXXII, стр. 290 и сл.


[Закрыть]. «Все его любят», – писал капеллан Людовика IX, Гиберт де Турнэ[896]896
  ХXVI, стр. 501; письма Троарнского аббата в XXX, № 803.


[Закрыть].

VIII
Ассимиляция присоединенных земель

К 1270 г. как на севере, так и на юге королевства мы видим одну и ту же картину: монархия пользуется уважением. За исключением герцога Аквитанского, короля Англии, отдаленного вассала, который продолжает хранить злобу побежденного, крупных феодалов уже нечего бояться. Собственный домен Капетингов простирается от бальяжа Артуа до Каркассонского сенешальства; подчинение земель, присоединенных с 1202 г., закончено, если не считать пестроты, которая оставалась еще даже во времена абсолютной монархии.

Эта быстрая ассимиляция является самым ярким свидетельством достигнутых в XIII в. успехов королевского могущества и методов управления Капетингов. На этом мы должны остановиться. Порядок, которого мы придерживались в нашем изложении, уже дал нам повод говорить о капетингской администрации на альбигойском юге; наши замечания о ней были по необходимости связаны с тем, что мы говорили о политике, которой придерживались люди короля, и о крупных реформах, вызванных ревизиями. К этому мы уже не будем возвращаться. Нам достаточно будет теперь взять какой-нибудь характерный тип области, отторгнутой от иностранного владычества, в которой успех был также труден, хотя и по совсем другим причинам, как и на юге, именно Нормандию. Она является в то же самое время хорошим примером прямого воздействия, произведенного, самими королями и их ближайшим окружением: этот пример прольет свет на всю политику Филиппа-Августа, Людовика. VIII и Людовика Святого. Замечательные работы Léopolda Delislen, в особенности его Cartulaire normand, его Recueil des Jugement de VEchiquier, его издание Querimoniae Normannorum 1247 г., дают возможность сделать хотя бы краткий очерк[897]897
  Мы даем здесь изложение нашей статьи в DXIX.


[Закрыть].

Королям приходилось прежде всего обеспечить свое завоевание от обратного наступления и не допустить возможного союза между баронами и городами Нормандии и английским королем. Ввиду этого было установлено наблюдение над стратегическими пунктами, а охрана крепостей была поручена надежным людям. Только церковь одна могла сохранить свои владения по ту сторону Ламанша. Знати и городам было запрещено оставаться в сношениях с Англией без особого разрешения. Нормандцы, перебравшиеся в Англию во время завоевания, получили уведомление, что они должны вернуться и предстать перед судом короля Филиппа до рождества 1204 г.; те, которые явились по прошествии этого срока, лишались своего имущества, так же как и те, кто выехал в Англию или был заподозрен в сношениях с неприятелем. Эти предписания исполнялись с большой строгостью, умеряемой только несколькими приговорами Палаты шахматной доски и решениями Людовика Святого, имевшими целью исправить допущенные ошибки. Что касается английских сеньоров, то их владения в Нормандии были конфискованы; тех, кому удалось сначала удержать свои оммаж обоим королям одновременно, Людовик Святой заставил сделать выбор между тем или другим.

Благодаря этим конфискациям Филипп-Август мог обогатить герцогский домен и водворить в, Нормандии новые фамилии, чувства преданности которых были ему известны: чиновники, рыцари, простые королевские сержанты получили таким образом земли и пустили корни в Нормандии.

С другой стороны, король поставил себе целью управлять Нормандией и эксплуатировать ее так, как это делали «короли Генрих и Ричард» (он никогда не говорил об Иоанне, который считался узурпатором, и притом оставил по себе недобрую память). Его чиновники произвели обследование для того, «чтобы поступать с этой страной так же, как с ней поступали прежде». В 1207 г. руанские каноники, давая отчет о посещении их советниками короля, писали: «Они явились от имени короля и сказали нам, что хотят сделать полный обзор прав и вольностей церквей Нормандии, так же как и других, и просили нас не требовать ничего такого, чего у нас не было во времена короля Генриха, короля Ричарда и сеньора короля Франции».

Единственной важной переменой в администрации явилось уничтожение должности сенешала Нормандии и присылка «главных бальи», «baillivi capitales», которые стали настоящими наместниками короля, избираемыми из самых значительных особ курии. Палата шахматной доски (герцогская курия) с ее судебными и финансовыми функциями была сохранена. Она продолжала судить, и к ней являлись бальи Нормандии отдавать свой отчет. Люди короля не только не унизили этой провинциальной курии, но являлись сюда брать уроки права и администрации. Однако они в то же время и наблюдали за ней. Самые известные из королевских советников первой трети этого века, такие как Санлисский епископ Герен и шамбриэ Варфоломей де Руа, усердно посещали заседания этой палаты. К тому же курия Франции, Curia gallicana, некоторыми вопросами ведала сама непосредственно и стала для Нормандии верховной курией, так же как и для других областей, подвластных королю.

Великим делом было привлечь на свою сторону население нормандское, смышленое, недоверчивое, очень дорожащее своими интересами и той долей независимости, которую им даровали англо-нормандские короли. Короли сами взялись за это. Не проходило года с 1204 до самой смерти Филиппа-Августа, чтобы этот государь не гостил в Паси, Пон-де-л'Арше, Жизоре и Верноне. Людовик Святой в последние годы своего царствования совершил целый ряд паломничеств в Нормандию, несмотря на свое расстроенное здоровье. Путешествие сюда было для королей легким, и они придавали чрезвычайно важное значение тому, чтобы показаться здесь, самим проконтролировать действия своих чиновников, которых они сюда посылали. Чиновники вели дело хорошо, это доказывалось и самими ревизиями, тем, что жалобы ревизорам, направленные против бальи, были редки. Первые из них по времени были люди кряжистые; они сумели добиться повиновения. Во времена Филиппа-Августа Нормандия, как нам говорит его капеллан, Вильгельм Бретонец, «была верной, можно было бы даже сказать очень верной, если бы она только захотела избавить короля от уколов своего злоязычия». Известно, что город Бретейль был наказан за язвительное словечко своего мэра. Нормандцы ворчали, но таких, которые помогали англичанам во время их походов во Францию в 1214 г. или в 1230, было в общем немного. От строгости, которая была необходима вначале, можно было вскоре отказаться. Местная знать покорилась необходимости выполнять феодальные обязанности и поставляла королевской власти воинов, которых она требовала. Мелкий люд совершенно и очень скоро покинул сторону англичан. Горожане, после тяжелого для них разрыва торговых сношений с Англией, нашли для себя новые места сбыта, обратившись к французским рынкам, и старались снискать себе королевские милости, которые щедро давались им. Наконец, церкви и аббатства, с которыми обращались с почтением, не всегда оказываемым им во времена английских королей, осыпаемые дарениями и привилегиями, привязались к Капетингам узами, – которые становились все более и более сердечными и искренними.

Говорили, что Нормандия в это время оставалась под подозрением и была несчастной. Вся совокупность документов решительно противоречит подобному утверждению. Нормандия, которая никогда не принадлежала Капетингам и была колыбелью завоевателей Англии, в общем очень скоро и очень прочно связалась с доменом. Ошибки, допущенные последними Плантагенетами, общность языка и культуры, сближавшая эту страну с Францией, положительный и практический ум нормандцев, а также твердость и разумность капетингской администрации, дух милосердия, справедливости и мира, сделавший из Людовика Святого предмет восхищения и любви, – всего этого достаточно, чтобы объяснить, почему это произошло.