Текст книги "Мастер архивов. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Тим Волков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Глава 12

Служебный кабинет Виктора Зарена располагался в Адмиралтейской части Петербурга, в здании, которое со стороны казалось обычным особняком девятнадцатого века. Никаких опознавательных знаков, никакой охраны у входа – только магическая защита такой мощности, что птицы облетали это место за версту.

Внутри было тихо. Зарен сидел за массивным столом красного дерева, перебирая какие-то бумаги. На столе, кроме идеальной стопки документов, стояла лишь чернильница с пером и небольшая шкатулка из чёрного дерева, инкрустированная серебром. В углу кабинета мерно тикали напольные часы.

В дверь постучали. Робко, неуверенно, два раза.

– Войдите, – не поднимая головы, сказал Зарен.

Дверь приоткрылась, и в кабинет втиснулся Лыткин. Он был в своём лучшем костюме – том самом, который надевал для особо важных встреч, – но вид имел при этом такой, будто его сейчас будут пытать. Пиджак помялся, галстук съехал набок, на лбу выступила испарина, которую он то и дело вытирал платком.

– Виктор Анатольевич, – начал Лыткин с порога, но голос его предательски дрогнул. – Я… вы вызывали? Позвонил ваш секретарь… Сказали явиться…

Зарен поднял голову. Взгляд у него был спокойный, даже скучающий, но от этого спокойствия Лыткину стало ещё более не по себе.

– Садитесь, Аркадий Фомич. – Зарен указал на стул напротив стола. – Не маячьте.

Лыткин сел на самый краешек стула, вцепившись в портфель, который держал в руках, как в спасательный круг.

– Чай? Кофе? – поинтересовался Зарен тоном, каким спрашивают о погоде.

– Н-нет, благодарю… – заикаясь, ответил Лыткин.

– Да вы не волнуйтесь так! – рассмеялся Зарен. – Я же не ваш начальник! Я вообще к Архиву никакого отношения не имею.

– Это так, – кивнул Лыткин и тут же смутился. – Я просто… Господин Босх, Поликарп Игнатьевич говорил, что у вас дружеские отношения. Не формальные…

– Это верно. И пока Босх пребывает в таком состоянии, я бы хотел чтобы и у нас с вами сложились эти отношения, дружеские.

– Конечно-конечно! Я… я лучше сразу по делу.

– По делу так по делу. – Зарен отложил бумаги, сложил руки на столе. – Я жду отчёт о той небольшой просьбе, с которой к вам обращался.

Лыткин судорожно сглотнул.

– Да-да, конечно. Всё в полном соответствии с вашими указаниями. Обнаруженные в Заболотье манускрипты… туда направлены наши сотрудники. Лучшие сотрудники, Виктор Анатольевич! Опытные, проверенные…

– Конкретнее, – перебил Зарен. Голос его оставался ровным, но в нём появилась сталь.

– Д-двое, – выдохнул Лыткин. – Архивариус Алексей Николаев и сотрудница отдела оцифровки, Екатерина Вознесенская. Выехали вчера. Сегодня утром приступили к работе.

– Николаев, – задумчиво повторил Зарен. – Знакомая фамилия.

– Хороший сотрудник, – закивал Лыткин. – Он справится. Я лично прослежу, чтобы…

– Сядьте ровно и слушайте, – оборвал его Зарен.

Лыткин замер.

– Эти книги, – продолжил архимаг, медленно, чеканя каждое слово, – мне очень важны. От них зависит многое. Очень многое. В том числе, – он сделал паузу и посмотрел Лыткину прямо в глаза, – чьи-то жизни.

Повисла тишина. Часы в углу мерно тикали, и каждый удар маятника отдавался в груди Лыткина глухим стуком.

– Я… я понимаю, Виктор Анатольевич, – прошептал он.

– Понимаете ли? – Зарен чуть наклонил голову. – Хорошо. Тогда объясните мне: почему ваши сотрудники до сих пор не закончили работу? Сколько времени нужно, чтобы описать и упаковать пару ящиков старых книг?

– Т-там не пара ящиков, – выпалил Лыткин. – Староста деревни сообщил, что обнаружена целая библиотека. Работа объёмная, кропотливая. Мои люди работают, не покладая рук, я…

– Ваши люди, – перебил Зарен, – должны были уже сегодня выехать обратно. Я рассчитывал получить отчёт уже сегодня к вечеру.

– Они работают, Виктор Анатольевич! – Лыткин вскочил, но под взглядом Зарена тут же рухнул обратно. – Там есть определенные…

– Что? Проблемы? – глаза архимага сверкнули.

– Нет, конечно же никаких проблем нет! – поспешно добавил Лыткин. – Просто. Неприятность случилась – водителя собаки покусали. Но это ничего страшного.

– Я надеюсь это не повлияет на доставку книг?

– Возможны заминки…

– Это плохо. Очень плохо, – с нажимом произнес Зарен. – Когда? Когда книги поступят в Архив?

– Завтра – максимум послезавтра – всё будет готово. Обещаю!

– Обещаете, – эхом отозвался Зарен. – Хорошо. Я люблю, когда люди держат слово.

Он поднялся из-за стола, подошёл к окну. Снаружи, за толстым стеклом, простирался Петербург – серый, туманный, равнодушный.

– Знаете, Аркадий Фомич, – задумчиво сказал Зарен, глядя на улицу. – Я много лет служу империи. За это время я понял одну простую вещь. Люди, которые не выполняют обещаний, становятся… не нужны.

Лыткин сидел ни жив ни мёртв. Казалось, ещё немного – и он рухнет в обморок.

– Но я уверен, – Зарен обернулся, и на его губах заиграла лёгкая, почти дружелюбная улыбка, – что у вас всё будет в порядке. Потому что вы человек ответственный. Правда?

– Д-да, – выдавил Лыткин. – Конечно.

– Потому что эти книги… они очень важны для меня. Они хранят мудрость одного человека, который мне очень дорог. Как учитель.

– Всё будет в лучшем виде. Книги доставят в целости и сохранности. Я ручаюсь!

– Ручаетесь? – Зарен вернулся за стол, сел. – Хорошо. Тогда идите и работайте. И помните: я жду результата.

* * *

Дневник я отложил в сторону. К нему я еще хотел вернуться. Знакомая фамилия – Виктор Зарен, – не давала покоя. Могло ли это быть совпадением? Вполне. Но слишком их тут много. К тому же еще этот туман… Кстати о нем пока ничего выяснить не удалось. Может, дневник даст ответ? С этим надо разобраться, а пока – работа.

Мы трудились почти четыре часа. Планшет в моих руках давно разрядился наполовину, пальцы затекли от постоянного печатания, а глаза устали вглядываться в полумрак, разгоняемый только слабым светом фонариков. Но дело двигалось. Полка за полкой, ящик за ящиком – опись росла, приобретая угрожающие масштабы.

– Пятьдесят семь, – вслух произнесла Катя, занося очередной фолиант в планшет. – «Compendium Maleficarum». Семнадцатый век, судя по переплёту. В хорошем состоянии, если не считать, что пахнет от него…

– Тухлой рыбой? – подсказал я, не отрываясь от планшета.

– Примерно. – Она поёжилась и убрала книгу в ящик. – Алексей, сколько ещё?

Я сверился с планом, который набросал на скорую руку.

– Первый стеллаж почти закончили. Осталось два. И ещё те ящики в углу, под грудой тряпья. Сегодня точно не успеем.

– А хотелось бы… – Катя устало прислонилась к стене. – Я уже замёрзла, проголодалась и хочу на свет божий. Тут такое ощущение, будто сам воздух давит.

Я не мог с ней не согласиться. Магия здесь действительно давила – плотная, старая, пропитанная чем-то тёмным и тягучим. Дар внутри меня ворочался, требуя выхода, но я держал его под контролем. Последнее, что мне сейчас нужно – случайно поглотить что-то из этой чертовщины.

– Ещё немного, – сказал я скорее себе, чем ей.

Катя вздохнула, но кивнула. Мы продолжили.

Где-то через полчаса, когда я копался в очередном ящике, до меня донёсся звук. Слабый, едва уловимый, но отчётливый.

Вой.

Я замер, прислушиваясь. Катя, стоявшая у соседнего стеллажа, тоже насторожилась.

– Ты слышала? – шёпотом спросил я.

– Да. – Она подошла ближе. – Что это? Ветер?

– Нет. – Я покачал головой. – Ветер так не воет. Это… живое. Может, собака?

Вой повторился. Теперь он был ближе.

– Там, наверху, – прошептала Катя. – Снаружи.

– Предлагаю на этом и закончить на сегодня, – твёрдо сказал я. – Надо выбираться. Пока окончательно не стемнело.

– Согласна!

Мы побросали блокноты и планшеты в сумки, закинули лямки на плечи и направились к выходу. Коридор с мумифицированными слугами встретил нас привычной тишиной, но теперь в ней чудилось что-то новое – будто мёртвые провожали нас взглядами.

– Не оглядывайся, – шепнул я Кате, хотя сам еле сдерживался, чтобы не обернуться.

Лестница. Ступени, вырубленные в земле, вели наверх, к спасительному свету.

Я остановился у двери. У той самой, которую мы миновали, когда спускались. Тогда я не обратил на неё внимания – обычная деревянная дверь, изъеденная древесными жуками. Сейчас, в сумеречном свете, я увидел то, чего не замечал раньше.

На двери были вовсе не следы от короедов. Руны.

Кривые, неопрятные, хаотичные, они покрывали всю поверхность – вырезанные в дереве, заполненные чем-то тёмным, похожим на запёкшуюся кровь. В центре, на уровне глаз, красовался сложный символ – переплетение линий и углов, которое, казалось, пульсировало в такт моему сердцебиению.

– Катя, – позвал я, не сводя глаз с двери. – Ну-ка, посвети сюда.

Она подошла, направила фонарь.

– Что это? – Катя нахмурилась, вглядываясь. – Я таких не знаю.

А вот я такие уже видел – в западном крыле Архива. Удивительно было их встретить тут. Может, какое-то распространённое наречие? Кажется, только один человек сможет ответить на этот вопрос.

– Ну что, идем? – нетерпеливо спросила Катя.

– Сейчас. Еще одну минутку, – сказал я, доставая телефон из кармана. – Будем надеяться, что спутник еще не улетел!

* * *

День в отделе систематизации тянулся медленно, как патока. Лыткин с утра уехал на какое-то совещание, Мария Ивановна копалась в картотеке, а Костя, кажется, поставил себе цель стать тенью Алины.

Девушка сидела за своим столом, просматривая очередную опись, когда рядом материализовался Костя с двумя чашками кофе.

– Алина… я ведь могу называть тебя просто Алина? – сказал он, ставя одну чашку перед ней. – Я тут подумал: ты целый день работаешь, даже не отдыхаешь. Кофе улучшает кровообращение и, согласно моим исследованиям, повышает креативность на двадцать три процента!

Алина подняла на него взгляд. В глазах – ни тени раздражения, только лёгкая, снисходительная усталость.

– Костя, спасибо, но я уже пила.

– Так это не беда. Можно же ведь и без кофеина взять.

– Костя, – Алина отодвинула карточки. – Иди работай.

Он вздохнул, но послушно отправился к своему столу.

Через полчаса вернулся. Теперь с бутербродами.

– Алина, ты же голодная! У меня тут бутерброды с колбасой. Мама утром приготовила. Бери, не стесняйся. Я, если честно, специально два сделал, вдруг ты тоже…

– Костя, – перебила она. – Ты очень милый, правда. Но я не голодна.

– А чай? Чай с мятой? Я как раз заварил…

– Костя!

– Ладно-ладно, я понял. – Он попятился. – Ты только скажи, если что. Я вообще-то полезный. Могу стикерами обклеить, могу чай принести, могу даже сплетни рассказать. Я много чего умею.

– Я запомню, – серьёзно кивнула Алина. – А теперь иди. Работай.

Костя ушёл, и в отделе снова воцарилась тишина. Алина улыбнулась своим мыслям и вернулась к описи. Работа спорилась. Она знала этот Архив лучше, чем кто-либо из живых людей – каждая трещина в стене, каждый сбой в системе, каждая ошибка в каталоге были ей знакомы. Лыткин, давая задания, даже не подозревал, что их выполняет не просто новый сотрудник, а тот, кто знает здесь каждый угол.

К трем часам она закончила с фондом, на который другим потребовалась бы неделя. Мария Ивановна, проверявшая результат, только руками развела:

– Алина Сергеевна, да у вас талант! Я столько лет работаю, а так быстро не умею.

– Опыт, – скромно ответила Алина. – В частном архиве приходилось крутиться.

Костя снова подошёл к её столу. Алина внутренне вздохнула, готовясь к очередной порции ухаживаний, но он выглядел озадаченным.

– Алина, тут такое дело…

– Костя, ну я же сказала, что ничего не хочу – ни кофе, ни бутербродов, ни сплетен.

– Да я же…

– Костя, ты правда очень милый и хороший, но порой бываешь… немного надоедливым. Не обижайся.

– Надоедливым? – казалось, это стало откровением для парня, он растерялся. – Так я же… не кофе… вот…

Он протянул ей свой сотовый телефон. Экран светился – кто-то звонил по видеосвязи.

– Это Алексей. Николаев. С командировки звонит. Просит передать тебе трубку. Говорит, срочно.

Алина удивлённо подняла брови. Взяла телефон.

– Слушаю.

На экране появилось лицо Лекса – сосредоточенное, даже встревоженное. Он явно находился в каком-то тёмном помещении, за его спиной угадывались каменные своды.

– Алина, хорошо, что ты взяла, – быстро заговорил он. – У тебя телефона нет, поэтому пришлось вот так связаться, через Костю. В общем мы тут с Катей в одном месте работаем. Хотел у тебя проконсультироваться. Вот, глянь.

Он развернул камеру. На стене, сложенной из грубого камня, виднелась высеченная надпись – вернее, несколько рун, сложенных в причудливый узор.

– Посмотри, – голос Лекса вернулся в кадр. – Ты можешь понять, что это? Очень похоже на ту вязь, что была в западном крыле, но я не уверен.

Алина вгляделась.

– Видно? – спросил Алексей, но девушка не ответила.

Чем больше Алина разглядывала руны, тем сильней вытягивалось ее лицо в удивлении.

– Алина?

– Лекс… – голос её дрогнул. – Уходите. Немедленно уходите оттуда! Слышишь меня? Уходите оттуда!

* * *

Я удивленно глянул на Алину – никогда ее еще такой испуганной не видел.

– Почему? – спросил я. – Почему нам нужно уходить? Алина, объясни.

– Где вы это нашли? – быстро спросила она. – Где именно расположены эти руны?

– У входа, – ответил он. – На двери. Старая, деревянная, по краям обитая железом. Староста сказал, что они нашли этот лаз, когда тополь рухнул. Дверь была завалена землёй, они её откопали и открыли. А эти знаки… они видимо были прямо на двери, под слоем грязи. Мы только сейчас заметили. Я их просто раньше уже видел. Хотел у тебя проконсультироваться.

Алина закрыла глаза на секунду, собираясь с мыслями. Когда она открыла их, в взгляде читалась ледяная решимость.

– Слушай меня внимательно, Алексей. Это не просто руны. Это некротические запирающие знаки четвёртого уровня. Очень старая школа. Высшая черная магия. Понимаешь? Их использовали в тёмных ритуалах, чтобы запечатать нечто внутри. Или, наоборот, чтобы не пустить нечто снаружи. Но главное их свойство – они реагируют на живое. На того, кто нарушает покой запечатанного места.

– То есть…

– То есть ваш староста, когда откопал и открыл эту дверь, активировал их. Руны сработали как сигнализация. Они разбудили то, что должно было спать вечно и охранять это место.

– Что? Что разбудили? – вмешалась Катя.

– Я не знаю точно, – честно призналась Алина. – В архивах есть упоминания подобных ритуалов, но конкретики мало. Это могли быть призванные стражи – сущности, созданные для охраны. Могли быть души убитых, привязанные к месту. Могло быть что-то похуже. Но одно я знаю точно: ничего хорошего ждать не приходится, конструкт активирован. А вы… вы сейчас стоите прямо на месте активации. Вы в зоне риска.

В трубке повисла тишина.

А потом раздался леденящий душу вой. Очень близко. Стало вдруг понятно – это совсем не собаки.

Глава 13

Мы быстро вылезли из проклятого лаза – в случае опасности остаться в подземелье не было никакого желания. Солнце уже коснулось края леса. Небо на западе полыхало багровым закатом, и в этом свете деревня казалась декорацией к чему-то очень нехорошему – слишком резкие тени, слишком густая темнота под крышами, слишком мёртвая тишина.

– Ноги бы мои здесь больше не было! – выдохнула Катя, отряхивая куртку от земли и паутины.

Я молчал. Прислушивался. Вой, который мы слышали в подземелье, стих, но тишина вокруг была какой-то… неестественной. Слишком плотной, слишком давящей.

Я сжал обсидиан крепче. Камень приятно холодил ладонь, но внутри него, в самой глубине, пульсировал тусклый, тревожный огонёк – словно предупреждал. Или готовился.

Я глянул на телефон. Кажется спутник улетел – связь вновь оборвана, а антенна показывает нулевой сигнал.

– Пошли, – тихо сказал я. – Быстро, но осторожно. Держись рядом.

Мы двинулись через пустошь к деревне. Тропинка петляла между зарослями полыни, и с каждым шагом чувство тревоги только усиливалось. Воздух стал каким-то… вязким, что ли. Дышалось тяжело, будто перед грозой, хотя небо было абсолютно чистым.

Катя шла почти вплотную, я чувствовал её дыхание за спиной.

– Алекс, – шепнула она. – Тебе не кажется, что слишком тихо?

– Кажется. Давно уже на это обратил внимание, еще как только приехали сюда.

Обычно в деревне даже в самый поздний час есть звуки: скрипят двери, мычать готовые отойти ко сну коровы, ворчливо переговариваются собаки, курицы дерутся из-за насеста. Здесь же не было ничего. Абсолютная, ватная тишина, в которой даже наши шаги по твёрдой земле звучали неестественно громко.

Мы вошли в деревню.

И тут я понял, что именно меня тревожило всё это время.

Пусто.

Дома стояли тёмные, без единого огонька. В окнах не горел свет, хотя вечер уже наступил и пора было зажигать лампы. Калитки заперты, ставни закрыты – но не так, как закрывают на ночь, а так, будто их заколотили навсегда.

– Где все? – прошептала Катя.

Я огляделся. Изба, мимо которой мы проходили, выглядела мёртвой – дверь приоткрыта, в сенях темно. Соседний дом – та же картина. Ещё один – дверь сорвана с петель и висит на одной верхней, чёрный провал входа смотрел на нас пустотой.

– Они ушли? – Катя вцепилась в мой рукав. – Все ушли?

– Не знаю. – Я сглотнул. – Но выглядит так, будто уже давно.

Вой повторился.

В нём определённо не было ничего волчьего. Слишком низкий, слишком грудной, слишком… осмысленный, что ли. Будто не зверь выл, а кто-то, кто умеет говорить, но забыл как.

– Из леса, – сказал я, прислушиваясь.

Катя задрожала. Я сжал её руку.

– Не останавливайся. Идём к Рудольфовне. Быстро.

– Постой, – Катя остановилась, вцепившись в меня. – Там, – выдохнула она, указывая вперёд.

Я посмотрел. В тени одного из домов, метрах в тридцати, что-то шевельнулось. Тень, слишком густая для сумерек, отделилась от стены и скользнула в проулок.

– Видел? – спросила Катя шёпотом.

– Видел.

Обсидиан в моей руке полыхнул – камень явно реагировал на присутствие чего-то нехорошего.

– Не останавливаемся, – сказал я, хотя самому хотелось бежать без оглядки. – Идём.

Дом Рудольфовны показался из-за поворота. Тёмный, как и все остальные, но хоть дверь была закрыта, а в окне – единственном во всей деревне – горел слабый огонёк свечи.

Мы подбежали к крыльцу. Я постучал – три коротких удара, как договаривались.

Тишина.

– Хозяйка! – позвал я шёпотом. – Это мы! Откройте!

За дверью послышался шорох, потом скрежет засова. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы мы могли протиснуться внутрь.

– Быстро! – прошипела старуха, втягивая нас в сени.

Дверь захлопнулась, засов со скрежетом встал на место.

В избе было тепло и тихо. На столе горела свеча – единственный источник света. Рудольфовна стояла у двери, прислушиваясь, и лицо у неё было такое, что мне стало не по себе.

– Что случилось? – задал я вопрос, который уже тревожил меня и который я адресовал Петровичу еще в самом начале нашего приключения и на который так и не получил ответ. – Где все? Куда люди делись?

Она посмотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом.

– Люди? – переспросила она, и в голосе её послышалась горькая усмешка. – А ты думаешь, тут вообще люди были? – Она покачала головой и вдруг смягчилась, будто пожалела нас. – Ладно, идите к столу. Садитесь. Голодные небось.

Мы с Катей переглянулись, но спорить не стали. Сели на лавку, придвинулись поближе к теплу печи. Только теперь я почувствовал насколько устал.

Рудольфовна загремела ухватами, достала из печи чугунок. По избе поплыл запах – густой, наваристый, какой-то удивительно домашний после всего, что мы пережили. Щи с капустой и мясом, судя по аромату.

– Ешьте, – сказала она, ставя перед нами миски и ломти чёрного хлеба. – Потом говорить будем.

Катя взяла ложку, но прежде чем начать есть, осторожно спросила:

– А вы? С нами не будете?

– Я уже вечером не ем, – коротко ответила старуха, усаживаясь на лавку у печи. – Желудок не тот. Да и привычка с детства – после заката только чай.

Рудольфовна отхлебнула из стакана. Судя по скривившемуся лицу это был совсем не чай, а что-то крепче. Пахло спиртом.

Я отхлебнул щей. Горячие, наваристые, с крупными кусками мяса – после целого дня в подземелье это казалось пищей богов. Катя ела молча, только ложка звенела о край миски.

– Вы спрашивали, где люди, – заговорила Рудольфовна, глядя куда-то в сторону, на тёмное окно, за которым сгущалась ночь. – Так я отвечу. Почти все из деревни уехали. Кто в город, кто в районный центр, кто куда. Молодёжь, как только подрастает – сразу драпает отсюда. И правильно делают.

– А те, кто остался? – спросил я, прожевав.

– Старики в основном, – вздохнула она. – Вроде меня. Которые всю жизнь тут прожили и помирать тут собрались. Ведут затворнический образ жизни. Друг с другом почти не общаются, сидят по своим избам. Никому не открывают. Встают с рассветом, ложатся с первыми сумерками. Поэтому света в окнах и нет. Спят уже все.

– А собаки? – вмешалась Катя. – Почему не лают? Мы за весь день ни одной не видели.

Рудольфовна помолчала, пожевала сухими губами. Потом вновь отхлебнула из кружки, закашлялась.

– Собак тоже нет. Перевелись. Лет десять назад как последняя умерла, новых никто не заводит. Бесполезное это дело – собаку в деревне держать, когда кормить нечем да и… – Она запнулась, будто не решаясь продолжать.

– Что? – насторожился я.

– Да ничего. – Она махнула рукой. – Просто не любят тут собак. Место такое.

Я вспомнил вой из леса.

– Собаки бы тут не помешали, – тихо произнёс я. – Для защиты.

Старуха не ответила. Вместо этого она поднялась, подошла к окну, отдёрнула край занавески, вглядываясь в темноту. Стояла так долго, неподвижно, будто прислушивалась к чему-то, что мы не могли слышать. Потом подошла к печке, достала оттуда бутыль с мутной жидкостью, плеснула себе в кружку. Отпила.

– Ночь наступила, – тихо сказала она, не оборачиваясь. – Теперь главное – сидеть тихо. Свечу погасить надо.

– Зачем? – спросил я, но она уже задула свечу.

Изба погрузилась во тьму. Только слабый, красноватый отблеск от углей в печи освещал лица.

– Те, кто в лесу, – прошептала Рудольфовна. Голос у нее уже заплетался, было видно, что старуха опьянела. – Они на свет идут. На любой. Свечу увидят – придут. Так что сидите тихо. И слушайте.

Катя незаметно подала знак – щелкнула пальцами по горлу, показывая, что старуха изрядно уже набралась и несет околесицу. Я кивнул, пожал плечами.

Где-то вдали раздался вой.

– Не выйдут, – сказала Рудольфовна, и в голосе её прозвучала странная уверенность. – Пока мы тихо сидим – не выйдут. У них уговор с этим местом. Старый уговор.

– Какой еще уговор? – спросила Катя, явно раздраженная бредовыми историями пьяной хозяйки.

Старуха помолчала, глядя в темноту. Одним залпом допила содержимое кружки. Громко икнула.

– Барина нашего, Григория Львовича. Он договорился с теми, кто приходит ночью. Они сторожат его покой, а он… он даёт им то, что им нужно.

– И что им нужно? – не удержался я.

– Кровь, – просто сказала Рудольфовна. – Жизненную силу. Всё, что движется и дышит. Поэтому никого и нет. Поэтому собаки перевелись. Поэтому старики сидят по домам и не выходят. Потому что те, кто выходит… они не возвращаются.

Старуху уже несло. Она вдруг рассхохоталась, а потом и вовсе начала петь песни. Я кивнул Кате и мы тихонько пошли по своим комнатам. Но дойти не успели.

За окном, сквозь нарастающий вой, вдруг пробился другой звук – резкий, трескучий, такой неожиданный в этой мёртвой тишине, что мы все вздрогнули.

Мотоцикл.

Рудольфовна метнулась к окну, отдёрнула занавеску. В темноте заметался луч фары, подпрыгивая на ухабах, приближаясь к избе.

– Петрович, – выдохнула она и, к моему удивлению, в голосе её послышалось облегчение. – Живой, окаянный.

Я выглянул в окно. Мотоцикл с коляской, тот самый, на котором увозили Степана, лихо затормозил у калитки. Фара погасла, и в темноте замаячила коренастая фигура старосты.

– Открывай! – донёсся его приглушённый голос. – Свои!

Рудольфовна отодвинула засов. Петрович ввалился в сени, отряхиваясь от ночной сырости, и первым делом перекрестился на красный угол, где тускло мерцала лампадка перед иконой.

– Ну и ночка, – выдохнул он, скидывая телогрейку. – Там эти… воют. Всю дорогу выли, за мной по пятам шли. Еле оторвался.

– Степана довёз? – спросил я, поднимаясь из-за стола.

– Довёз, – Петрович кивнул, тяжело дыша. – В районную больницу определил. Там врач посмотрел, сказал – жить будет. Раны не смертельные, главное – заражения нет. Но день еще продержат, зашить надо бедолагу.

– А машина? Наша, которая застряла? Видели ее?

– Видел. Пока там и стоит, – махнул рукой староста. – Утром надо будет трактор искать, вытаскивать.

Он плюхнулся на лавку, и только тут я заметил, как он бледен. Руки дрожали, когда он доставал папиросу.

– Владимир Петрович, – я присел рядом. – А вы в полиции звонили? Сообщили о случившемся?

Староста замялся. Чиркнул спичкой, прикурил, глубоко затянулся.

– Звонил, – наконец сказал он, выпуская дым к потолку. – Как Степана в больницу определил, сразу участковому позвонил. Мишке Жердю. Объяснил всё – и про нападение, и про то, что вы тут с описью работаете, и про то, что место неспокойное.

– И что он?

– Обещал приехать. Завтра. – Петрович посмотрел на меня поверх очков. – С утра пораньше. Сказал – разберётся. Своих людей пришлёт, осмотрят место, где на Степана напали, может, следы найдут. И для охраны, если надо, пару человек оставит.

Катя с облегчением выдохнула.

– Значит, завтра будет полиция, – тихо сказала она. – Хорошо.

Я посмотрел на Рудольфовну. Та стояла у окна, глядя в темноту, и лицо у неё было странное – не облегчённое, а скорее настороженное.

– А участковый этот… – начал я. – Он знает, что тут у вас творится?

– Мишка? – Петрович хмыкнул. – Он тут двадцать лет работает. Свою службу знает, не переживайте.

– Он приедет, – глухо сказала Рудольфовна, не оборачиваясь. – Приедет. Только что он сделает против того, что в лесу?

Никто не ответил.

За окном снова завыло – теперь ближе, совсем рядом с избой. Вой перешёл в хрип, потом в скрежет, будто кто-то большой скрёбся о стену.

– Не боись, – тихо сказал Петрович, заметив, как Катя вжалась в лавку. – В дом не войдут. У Рудольфовны защита крепкая, старая. Ещё от бабки её осталась.

– До утра выдержит? – спросил я.

Старуха медленно повернулась. В сумраке избы её глаза блеснули странным, нехорошим блеском.

– Выдержит, – сказала она. – Если мы тихо сидеть будем. И свечей не жечь. А утром… утром посмотрим, с чем ваш участковый приедет.

Все эти деревенские тайны начинали меня сильно раздражать. Я кивнул Кате и мы направились по комнатам.

– Мы спать, – тихо сказала она. – Завтра тяжёлый день будет.

Рудольфовна кивнула, не оборачиваясь от окна. Петрович докуривал папиросу, глядя куда-то в пол.

Я достал телефон. Ни одной палочки сигнала. Вообще ничего.

– Чёрт, – выдохнул я. – Нет связи. Хотел в интернет выйти.

Катя достала свой – та же картина. Мёртвый экран, значок «нет сети».

– Может, на улице поймает? – неуверенно предложила она.

– Ночью? – я покачал головой. – Слышала, что там воет? Я не рискну. Подожди, схожу спрошу.

Петрович уже натягивал телогрейку, собираясь к себе.

– Подскажите, когда будет связь?

– А, это, – махнул рукой. – Спутник у нас только завтра к обеду будет. Тогда и связь появится. По ночам не ловит.

Я тихо выругался.

– То есть до завтрашнего обеда мы вообще без связи?

– Ага, – кивнул Петрович. – Так что вы ложитесь, отдыхайте. Утро вечера мудренее. А связь будет – я скажу.

Он вышел в сени, через минуту хлопнула входная дверь. Затарахтел мотоцикл, начал удаляться.

– С ним точно все будет в порядке? – спросил я у старухи.

– Да кому он нужен? – махнула Рудольфовна рукой.

Я вернулся в комнату. Катя сказала, что будет спать, я же достал из кармана вещь, которую не удержался и все же стащил с подземелья – дневник дворянин Григория Львовича.

* * *

Почерк был старинным, славянской вязью, но я достаточно начитался в Архиве подобного, чтобы разбирать без особого труда. Буквы прыгали, сбивались, будто писавший торопился или был не в себе.

« Начал писание сие, дабы сохранити память о деле великом. Не для потомков – для себе самаго, ибо память человеча кратка, а дело сие требует непрестаннаго памятования.»

Ну и язык! Неужели колдун этот настолько старый? Впрочем, родился он и в самом деле до реформы языка, выучился грамоте, которой и пользовался до конца. Оно и верно – зачем изучать новый стиль, если все его книги в библиотеке написаны таким вот языком?

Я перевернул страницу. Дальше шли схемы – сложные геометрические построения, символы, которые я уже видел на стенах подземелья. Комментарии на полях, выцветшие от времени.

«Опыт 3-й. Кровь агнца. Результат – врата отверзлись на мгновение, но паки затворишася. Виден за ними мрак и движение. Страшно ми быст, но сладостно».

– Чокнутый, – прошептал я, перелистывая дальше.

«Опыт 7-й. Кровь человеча. Добыт оную у бродяги, забредшаго в село наше. Не ведаю, кто он был, но врата отверзлись шире. Из мрака глядели на мя. Звали. Едва устоял, дабы не войти».

Я представил, как этот колдун – в кружевном воротнике, с холёными руками, – режет забредшего бедолагу, чтобы призвать тварей из иного мира. Жуть.

«Опыт 12-й. Кровь младенца. Не стану описывати, како добыть оную. Да не узрят очи мои писанины сея. Но врата отверзлись. Они вошли. Четверо. Говорили со мною. Обещали силу, знания, безсмертие. Взамен просили малость – дозволения быти в мире сем. Земли, где могут жити и плодитися. Я же ответа не дал. Боязно. Они ждут».

– Твою мать, – выдохнул я. – Так вот оно что. Они не просто твари. Они – разумные. И они хотят сюда.

«Опыт 15-й. Призвал их вновь. Требовали ответа. Сказал, что подумаю. Разгневались. Один коснулся мя – и рука моя почернела и усохла. Ныне левую руку не чую. Но знания, кои дали… о, знания сии бесценны! Я постиг, как строить врата. Как удерживать их от входа. Как черпати силу из иных миров. Сего не ведает никто в Империи нашей!»

Я перелистнул страницу. Увидел знакомое имя. Увидел – и даже затаил дыхание.

« Опыт 23-й. Отрок Виктор, ученик мой, помогал мне. Зело способен, зело быстр умом. Страха не ведает. Токмо жесток – аж мне иногда страшно. Глаголет, что мало мы берем, что надобно более смети, дабы приобрести силу истинную. Может, и прав он. Молодой, дерзкий, за ним будущее».

Зарен. Опять Зарен. Ученик этого безумца. И судя по тому, что я знал об архимаге сейчас, он пошёл дальше учителя. Картина сложилась довольно скоро. В бытность своей молодости Зарен был учеником этого колдуна. Вместе они изучали черную магию. Потом с барином что-то случилось, а Зарен не смог забрать эти знания, потому что колдун оказался хитрецом. Случайно или нарочно, но он спрятал свои книги в подземелье. Причем сделал это очень хитро – попасть туда из поместья нельзя, только через тайный лаз в дереве. Поэтому так долго не находился этот архив его. И если бы не ураган, который повалил этот тополь и не открыл вход, то про хранилище никто бы еще долго не узнал. Теперь понятно почему Лыткин так волновался и отговаривал меня, чтобы я вернулся в подземелье и закончил дело. Зарен хочет получить эти книги. Очень сильно хочет.