Текст книги "Мастер архивов. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Тим Волков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Глава 15

Архимаг Виктор Зарен шёл по коридору больницы. Шаги его были бесшумны – дорогая обувь из мягкой кожи не издавала ни звука на кафельном полу. Белые стены, тусклый свет, запах лекарств и хлорки – он терпеть не мог больницы, но сегодняшний визит был необходим.

В голове крутились мысли, одна другой слаще.

Библиотека Григория Чёрного. Наконец-то.

Сколько лет он искал эти книги. Сколько сил потратил, перерывая архивы, допрашивая потомков старых родов, засылая людей в самые глухие уголки Империи. Учитель, гениальный безумец, спрятал свои труды так надёжно, что даже высшая магия не помогла их найти. Да как спрятал! Под самым носом! У себя же в имении. А Зарен где только не рыл – в том числе в самом Архиве, но так и не смог найти следа. Впрочем, Черный был не дурак – наверняка поставил сверхмощные укрывающие заклятия. Как ни горько признать, но в этом плане он превосходил Зарена.

А теперь – обычный ураган сделал то, что не удавалось лучшим агентам Зарена за десятилетия.

Ирония судьбы.

Григорий Львович, или, как он сам себя называл в последние годы, Григорий Чёрный, был гением. Безумным, опасным, но гением. Его эксперименты с некротической энергией, его попытки пробить врата между мирами, его дневники, полные формул и ритуалов, – всём теперь будет владеть он, Зарен.

Он чувствовал, как сила буквально течёт к нему сквозь пространство и время. Ещё немного – и эти книги лягут на его стол. Ещё немного – и он постигнет тайны, которые не снились даже лучшем императорским магам.

Когда Император умрёт – а это случится скоро, очень скоро, – в империи начнётся борьба за власть. И в этой борьбе победит тот, у кого будет больше силы. Зарен уже заручился поддержкой императрицы. Осталось лишь стать настолько могущественным, чтобы ни у кого не возникло сомнений, кто должен править Российской империей.

Он остановился у двери с номером 14.

Палата интенсивной терапии.

Зарен толкнул дверь и вошёл.

* * *

Земля ходила ходуном. Я лежал на спине, глядя в потолок, и чувствовал, как каждый толчок отдаётся в позвоночнике. Усадьба, кажется, уже рушилась – глухой грохот обваливающихся перекрытий смешивался с рёвом, который шёл из-под земли. Там, в глубине, просыпалось то, что должно было спать вечно.

Кто-то просыпается, а кто-то, такой как я, видимо уже уснет навсегда. Инородная сила, которую я поглотил, чтобы спасти моих спутников, убивала теперь меня, не давая даже пошевелить пальцем.

– Вставай, парень! – раздалось откуда-то сбоку.

Я попытался повернуть голову, но сил не было. Только краем глаза увидел коренастую фигуру, бегущую ко мне, перепрыгивая через трещины в земле.

Петрович!

Он подлетел, схватил меня под мышки, рванул вверх. Рванул крепко, не смотря на свои преклонные годы.

– Да поднимайся же, твою в коромысло! – заорал он, подхватывая меня удобнее. – Не здесь! Не здесь тебе помирать!

Я попытался помочь, но ноги не слушались. Они волочились по земле, как чужие, пока Петрович тащил меня наверх, к выходу.

– Как… – только и смог выдохнуть я.

– Рудольфовна прибежала. Все рассказала. Я на мотоцикл запрыгнул – и сюда. Сейчас вытащим…

– Мотоцикл! – выдохнул я, не веря собственному счастью.

– Сейчас дойдем, – сказал староста. – Ближе нельзя было поставить – раздавит технику к чертям. Терпи!

Мы вышли на улицу. Как же я был рад вновь увидеть этот хмурый пейзаж! Усадьба по-прежнему стояла, но сейчас выглядела еще более ужаснее – все колоны повалены, центральная стена перекошена, по ней ползет огромная трещина.

Петрович дотащил меня до старого «Урала», стоявшего метрах в пятидесяти от усадьбы, и буквально зашвырнул в коляску. Я мешком свалился на сиденье, ударившись головой о борт.

Старик прыгнул в седло, врубил передачу. Цокнул кикстартер. Мотоцикл взревел и рванул с места так, что я едва не вылетел обратно.

– Держись! – крикнул староста, вкручивая ручку газа до упора.

Сзади грохнуло. Я обернулся – крыша усадьбы оседала, поднимая тучи пыли. А из этой пыли, из самого центра, пробивался багровый свет. Два красных огня – уже знакомых, жутких.

– Не смотри! – заорал Петрович. – Не смотри туда! Проклятое место!

Я отвернулся. Мотоцикл прыгал по кочкам, подскакивал на корнях, но Петрович вёл его с какой-то звериной уверенностью, объезжая ямы и валуны на скорости, с которой нормальный человек разбился бы в первую же минуту.

Лес замелькал чёрными полосами, ветки едва не отхлестали по лицу. Я вцепился в край коляски, чувствуя, как сознание снова начинает уплывать.

– Не смей! – услышал я сквозь гул мотора. – Не смей отключаться, парень! Слышишь⁈

Я слышал. И держался.

Деревня вынырнула из темноты неожиданно. Петрович не сбавил скорости – влетел на улицу, подпрыгнул на колдобине, едва не перевернулся, но выровнял. Остановился у избы Рудольфовны так резко, что мотоцикл занесло и бросило на бок.

Я вылетел из коляски и покатился по земле.

– Твою ж… – выдохнул Петрович, вскакивая и подбегая ко мне. – Живой?

– Вроде, – прохрипел я.

Дверь избы распахнулась. На пороге стояла Рудольфовна – бледная, но уже трезвая, с полотенцем в руках.

– Заносите! – крикнула она. – Живо!

Петрович подхватил меня, взвалил на плечо и потащил в избу. Я успел заметить краем глаза Катю, бросившуюся ко мне, и Арчи, сидящего на крыльце с совершенно обезумевшим видом.

– Живой! – выдохнула Катя. – Боже, живой!

– Потом обниматься будете! – рявкнула Рудольфовна. – На лавку его!

Меня уложили. Старуха склонилась, разрывая на мне куртку, осматривая раны.

– Чёрная магия, – прошептала она. – Весь ею пропитан. Как он вообще жив остался?

– Помогите ему! – Катя схватила Рудольфовну за руку, вцепилась мёртвой хваткой. – Вы же можете! Вы же… ведьма! Сделайте что-нибудь!

– Ведьма⁈ – старуха рассмеялась. Потом высвободила руку, но не оттолкнула. Посмотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом.

– Ладно, попробую помочь, – сказала она тихо. – Но не знаю, удасться ли. То, что в нём – не болезнь. Не проклятие. Это – часть его самого теперь.

Она ушла в свою комнату, загремела там чем-то. Вернулась с узлом, развернула на столе. Свечи, пучки трав, нож с чёрной рукоятью, и – кусок мела, жёлтого, похожего на воск.

– Разденьте его до пояса, – приказала она Кате. – И на пол переложите. Если стоять не может – посадите, прислоните к стене. Петрович, чего встал? Помоги!

Катя и староста подхватили меня, приподняли. Я попытался помочь, но руки висели плетьми. Девушка прислонила меня спиной к холодной печи, стянула куртку, сняла рубаху.

Рудольфовна уже чертила вокруг меня круг. Мел ложился ровно, уверенно – старуха явно делала это не впервые. Символы, которые она выводила на полу, были мне смутно знакомы. Кажется, я такие уже видел – в книгах того колдуна в его подземной библиотеке.

– Сиди смирно, – сказала она, зажигая свечи по углам круга. – И не бойся. Что бы ни происходило – не выходи из круга.

Я сипло рассмеялся – выходить из круга? Да даже при большой желании я бы не прополз и сантиметра.

Старуха встала напротив меня, подняла руки с ножом и пучком трав. Начала говорить.

Голос у неё изменился – стал глубже, ниже, в нём появились вибрации, от которых у меня заныли зубы. Слова были незнакомые – не русские, не церковнославянские, вообще ни на что не похожие.

У дверей стоял Петрович, прислонившись к косяку, курил. Руки не дрожали. Лицо – обычное, будничное, будто он не из-под развалин только что вытащил полумёртвого парня, а пришёл на посиделки.

– Петрович, – окликнула его Рудольфовна, вытирая пот со лба. – Подойди. Поджечь надо.

Она протянула ему пучок сухой травы. Староста переложил папиросу в левую руку, правой взял траву, чиркнул зажигалкой. Сухие стебли вспыхнули ровным, бездымным пламенем.

– Держи, – он вернул пучок старухе и снова прислонился к косяку, затягиваясь папиросой.

Рудольфовна принялась окуривать меня дымом, но я краем глаза следил за Петровичем. Он смотрел на всё происходящее с интересом – спокойным, оценивающим, будто знал, что сейчас увидит. Ни тени удивления, когда старуха чертила руны. Ни страха, когда свечи гасли сами собой. Только лёгкое прищуривание, когда чёрные нити попытались вырваться из моей груди.

– Сильная у тебя магия, Рудольфовна, – сказал он, стряхивая пепел на пол. – Я и не знал, что ты так можешь.

– Много ты обо мне знаешь, – огрызнулась старуха, но в голосе её не было злости – только усталость. – Пятьдесят лет рядом живём, а ты имени не знаешь. Все Рудольфовной называешь.

– Дык я же… так ведь, это самое… – Петрович потупил взор.

Рудольфовна махнула рукой – мол, не мешай. Обошла меня, закончила окуривание, бросила траву в печь.

– И что, поможет? – тихо спросила старосту Катя.

– Пока не знаю, – Петрович глубоко затянулся, выпустил дым к потолку. – Посмотрим.

Он докурил, аккуратно затушил окурок и вышел в сени.

– Пойду воды принесу, – донеслось оттуда. – Ему пить надо будет, когда очухается.

Рудольфовна посмотрела ему вслед и покачала головой.

– Старый пень, – сказала она тихо.

И начала вновь читать молитвы. Жуткие каркающие слова и звуки наполнили комнату.

Я почувствовал, как внутри меня что-то дёрнулось. Та самая чёрная магия, впитавшаяся в кости, сжалась, будто ей стало больно. Но не ушла. Только затаилась глубже.

Рудольфовна нахмурилась. Повторила снова – громче, резче, вкладывая в слова всю силу. Нож полоснул воздух перед моим лицом, и мне показалось, что на миг я увидел, как из груди вырываются чёрные нити, тянутся к старухе, но не могут оторваться.

– Не поддаётся, – прошептала она. – Вцепилась в самое нутро.

Она опустила руки. Свечи в круге погасли все разом, будто их задуло невидимым ветром. Рудольфовна покачнулась, оперлась о стол.

– Не могу, – сказала она устало. – Не выходит. Слишком глубоко. Слишком сильно. Он не просто коснулся той стороны – он впустил её в себя. Добровольно. В ярости. Теперь это часть его.

– То есть… он умрёт? – одними губами прошептала Катя.

– Не знаю, – честно ответила Рудольфовна. – Может, выживет. Может, нет. Это не моя магия, не моя сила. Тут нужно что-то другое.

– Что же делать?

Повисла гнетущая тишина. На Катин вопрос ответа так и не последовало.

* * *

Я лежал на лавке, чувствуя, как чёрная магия растекается по телу, тяжёлая, как ртуть, и горячая, как расплавленный металл. Катя держала меня за руку, Рудольфовна хлопотала у печи, Петрович курил в сенях.

И вдруг – тёплое, шершавое прикосновение к щеке.

– Не дёргайся, – раздался тихий, едва слышный шёпот прямо в ухо. – Слушай меня.

Арчи. Он улёгся рядом, прижавшись к моей голове, и делал вид, что вылизывает мне волосы – обычный кот, ухаживающий за хозяином.

– Только ты сам можешь себе помочь, – прошептал он, едва шевеля губами. – Понимаешь? Не Рудольфовна, не эликсир, не я. Ты. Потому что эта сила – она теперь твоя. Ты её поглотил. Ты её выпил. Значит, ты можешь ей управлять.

– Как? – прошептал я одними губами.

– Направь её обратно. В себя. В свой дар. Сейчас она просто лежит внутри мёртвым грузом, отравляет тебя. Но если ты заставишь её работать – она станет топливом. Усилит твой дар. Сделает тебя сильнее. Сожги ее как горючее.

– Я… я не умею, – выдохнул я.

– А ты думал, легко? – в кошачьем шёпоте послышалась усмешка. – Пробуй. Иначе…

Он не договорил, но стало понятно и так что будет в противном случае.

Я закрыл глаза.

Внутри меня сейчас была не просто пустота – там бурлил целый океан чужой, чёрной, некротической силы, которую я выпил из стражей. Она не желала подчиняться мне. Она хотела жить своей жизнью, переварить меня, сделать своим вместилищем.

– Ну нет, – прошептал я. – Я здесь хозяин.

Я позвал свой дар. Пустота отозвалась неохотно – она была залита этой чёрной жижей, словно мазутом, захлёбывалась в ней. Но я толкал, звал, требовал.

Проснись.

Ничего.

ПРОСНИСЬ!

И тогда я сделал то, что казалось безумием. Вместо того чтобы пытаться вытолкнуть чёрную силу наружу, я направил её – всю, до капли – прямо в сердце своей пустоты.

Боль ударила такая, что я задохнулся.

Тело выгнулось, затрещали кости. Мир взорвался чёрным и красным. Я чувствовал, как каждая клетка кричит, как рвутся жилы, как плавится костный мозг. Чёрная сила врезалась в пустоту, и они начали драться – насмерть, без правил, без пощады.

Кажется, я закричал, потому что ко мне подскочила Катя. Засуетилась Рудольфовна, но её голос потонул в грохоте моей крови. Волна красной боли захлестнула меня с головой, не давая вздохнуть. Я захрипел, поняв вдруг, что едва ли справлюсь с таким потоком и все уже предрешено…

А потом – тишина.

Чёрная сила перестала сопротивляться. Она потекла в пустоту, наполняя её, становясь ею. Пустота расширялась, росла, вбирала в себя эту тьму – и не умирала, а крепла. Становилась больше. Глубже. Сильнее.

Я почувствовал, как по телу разливается жар.

Получилось?

Я открыл глаза – и успел увидеть встревоженное лицо Кати, усатую морду Арчи и тёмный потолок избы.

А потом темнота накрыла меня с головой. Я потерял сознание.

* * *

Больничная палата была небольшой, но чистой. Единственное окно выходило во внутренний двор, за ним серело утреннее небо. Архимаг вошёл в палату и бесшумно прикрыл за собой дверь

На койке, укрытый тонким одеялом, лежал человек.

Зарен медленно подошёл к кровати, остановился в изножье, глядя на неподвижное тело. Лицо лежащего было серым, осунувшимся, с глубокими тенями под глазами. Губы шевелились, беззвучно повторяя что-то, ведомое только ему. Руки, лежащие поверх одеяла, слабо подрагивали.

Архимаг сложил руки на груди, задумчиво разглядывая пациента. Тот даже не заметил его присутствия – взгляд был устремлён в потолок, невидящий, отсутствующий.

– Ну что ж, – тихо сказал Зарен. – Посмотрим, что осталось от твоего разума.

Он поднял правую руку, растопырив пальцы. Губы зашептали – беззвучно, но с такой интенсивностью, что воздух вокруг начал сгущаться. Никаких артефактов, никаких вспомогательных средств. Только воля. Только знание. Только сила, накопленная десятилетиями служения тёмным искусствам. Настоящее искусство творения магии, неподвластное обычным магам. Недаром в его титуле стоит приставка «архи» – он первый из тех, кто и практикует магию на высшем уровне, недоступном другим.

Пальцы описали в воздухе сложную фигуру – невидимую, но от этого не менее реальную. Пространство вокруг неё пошло рябью, будто нагретый воздух над костром. Зарен сосредоточился, направляя энергию точно в цель – в разум человека, лежащего перед ним.

В палате стало холодно. Резко, мгновенно, будто кто-то открыл окно в середине зимы. Запотели стёкла, по стенам пробежал иней. Датчики у кровати зашлись пронзительным писком – сердце пациента начало биться часто-часто, с бешеной скоростью.

Лежащий дёрнулся. Всё тело выгнулось дугой, пальцы вцепились в простыню. Из горла вырвался хрип – низкий, грудной, полный боли.

– Смотри на меня, – приказал Зарен, и голос его зазвучал тихо, но с такой властностью, что, казалось, сами стены подчинились.

Пациент повернул голову. Глаза его – мутные, затуманенные – сфокусировались на лице архимага. В них мелькнуло узнавание. И страх.

– Босх, – жёстко сказал Зарен. – Расскажи, что случилось.

Губы Босха зашевелились. Из горла вырвался сип, потом хрип, потом – одно слово, выдавленное с невероятным трудом:

– Ни… Ни…

Зарен нахмурился, склонился ближе.

– Что? Говори!

И вскинул руки. Плотные волны магии побежали по воздуху. Босх застонал.

– Говори!

– Ни… – выдохнул Босх, и голова его бессильно упала на подушку.

Датчики зашлись ещё более отчаянным писком. Сердце колотилось, готовое выскочить из груди. На экране кардиомонитора цифры прыгали, зашкаливали, предупреждая о критическом состоянии.

Но Зарен уже не смотрел на монитор.

Он смотрел на Босха. Еще один магический пас – и лежащий выгнулся. А потом совсем тихо простонал:

– Ни… Николаев…

Глава 16

Особняк рушился.

Камни фундамента, ещё минуту назад казавшиеся нерушимыми, теперь трескались и сыпались, поднимая тучи пыли. Балки перекрытий с хрустом ломались. Крыша провалилась окончательно, увлекая за собой остатки стропил и куски черепицы, которые разлетелись в стороны, как шрапнель.

Грохот стоял такой, что закладывало уши.

И вдруг среди этого ада, из самого центра руин, из чёрного провала, где когда-то был подвал, а теперь зияла бездна, – вырвалось нечто.

Чёрное. Бесформенное. Густое, как дёготь, и при этом полупрозрачное, будто сотканное из самого мрака. Оно взмыло вверх, к небу, издало жуткий рык.

Луна спряталась за тучи, звёзды погасли, словно в ужасе перед тем, что явилось в мир.

Сущность замерла на мгновение в вышине, расправилась, растеклась по небу чёрным пятном, закрывая собой всё. А потом рухнула вниз.

Прямо в то, что осталось от особняка.

Затихло.

А потом… Камни – огромные, весом в несколько пудов – вдруг дрогнули, покатились, начали собираться в единое целое. Куски фундамента, которые, казалось, вросли в землю намертво, вырвались из неё с мясом, поднимая тучи земли, и потянулись к центру. Балки, доски, обломки мебели, куски штукатурки, ржавые гвозди – всё это летело, спрессовывалось, вплавлялось друг в друга с чудовищной силой.

Там, в эпицентре этого кошмара, рождалось нечто.

Сначала появились ноги. Две махины из камня и дерева, перевитые ржавым железом, неуклюжие, но прочные, как скала. Потом – торс. Огромный, сложенный из обломков стен, балок и какой-то древней, рассохшейся мебели. Руки – каждая толщиной с вековой дуб, с пальцами-обломками, увенчанными ржавыми гвоздями вместо ногтей.

И голова.

Она собиралась дольше всего. Камни, черепица, куски лепнины, обломки барельефов – всё это кружилось в чёрном вихре, спрессовывалось, плавилось в единую массу. А когда вихрь опал, на плечах монстра возникло нечто, отдалённо напоминающее человеческое лицо.

Две глазницы – чёрные провалы, в которых горели багровые огни. Рваная щель рта, полная обломков – не зубов, а именно обломков гранита, острых, как клыки. Нос – бесформенный выступ из куска мраморной колонны.

Монстр стоял посреди руин, возвышаясь над ними, как памятник самому безумию. Чёрная сущность, вселившаяся в этот кошмарный конструкт, заставила его шевелиться, дышать, жить.

Чудовище сделало шаг. Земля под ним просела, раздался глухой, утробный гул. Ещё шаг. Ещё.

Оно повернуло голову – медленно, со скрежетом камня о камень – и уставилось багровыми глазами в ту сторону, куда ушли люди.

И заревело.

Звук был такой, что в ближайших домах повылетали стёкла. Несколько птиц замертво упали с деревьев.

Монстр двинулся. Медленно, неуклюже, но неотвратимо. Туда, где была деревня. Туда, где были люди.

Туда, где был тот, кто потревожил его сон.

* * *

Я открыл глаза.

Потолок. Тот же самый, бревенчатый, с трещиной поперёк главной балки. Печка. Запах трав и ещё чего-то – кажется, щей. Всё те же стены, та же комната, та же лавка, на которой я лежал.

Сколько прошло времени? Пара минут? Час? День? Я не знал. Тело слушалось плохо – ватное, тяжёлое, чужое. Но внутри… внутри что-то изменилось.

Дар.

Я это четко почувствовал. Раньше он был голодным. Такая Вселенская пустота, вакуум, который требовал, просил, тянулся ко всему магическому, как пьющий к бутылке. Теперь пустота никуда не делась, но она стала… другой. Спокойной. Будто бездонный колодец, который вдруг наполнился водой и теперь ждал, когда эту воду можно будет использовать.

Я осторожно потянулся к нему, коснулся мысленно. Дар отозвался – не болезненным спазмом, а ровной, уверенной вибрацией. Сила. Много силы. Я чувствовал ее. И она слушалась.

«Очухался», – раздалось вдруг в… голове.

Чётко, ясно, будто кто-то стоял рядом и говорил прямо в ухо. Но вокруг никого не было. Только кот на печке – серый, пушистый, с изумрудными глазами, которые смотрели прямо на меня.

Я моргнул.

«Арчи?» – позвал я так же мысленно.

«А кто ж ещё? – снова раздалось в голове. Голос был кошачий – с ленцой, с лёгкой усмешкой, но теперь он звучал не снаружи, а… внутри. Будто мысль, не моя, но отчётливо чужая. – Ты чего на меня так уставился? Живой, слава богам».

«Я… я тебя слышу, – подумал я, всё ещё не веря. – В голове».

Кот на печке замер. Глаза его расширились, уши прижались.

«В смысле – в голове? – спросил он, и снова – внутри, прямо в мозгу. – Ты сейчас мои мысли ловишь, что ли?»

«Не знаю. – Я потёр виски. – Я слышу тебя. Но ты не говоришь вслух. Ты просто… думаешь, а я слышу».

' Вот это поворот, – Арчи спрыгнул с печки, подошёл ближе, вглядываясь в моё лицо. – А ну-ка, скажи что-нибудь'.

«Что сказать?»

«Охренеть, – выдохнул кот, отшатываясь. – Слышу. Громко так, будто ты мне прямо в мозг крикнул».

Он обошёл вокруг меня, внимательно разглядывая.

«Это наверняка после той чёрной магии, – сказал он наконец. – Она тебя изменила. Ты не просто усилил дар – ты его качественно переделал. Теперь ты не только жрёшь магию, но и… на другие частоты настраиваешься».

«Какие частоты?»

«Ментальные, – Арчи почесал лапой за ухом. – Я кот. У котов своя магия, древняя, не такая, как у людей. Ты теперь её чувствуешь. И можешь со мной говорить. Без слов».

«Какая еще магия у котов? Ты простой дворовый кот, который мышей жрал в Архиве, которые, в свою очередь, свитки магические лопали. Вот ты и стал… таким».

«Каким это таким? – возмутился кот. – Мой род, между прочим, очень древний, тянется еще с Египта! Так то! И вы, жалкие людишки, нам когда-то поклонялись как богам, – кот тяжело вздохнул, – и на каком этапе все пошло не так? Избаловали мы вас, человеков. А нужно было в черном теле держать».

«А с людьми? – спросил я. – Я смогу читать мысли?»

«Попробуй, – предложил кот. – Только осторожно. Представляешь, что будет, если старуха твой голос в голове услышит? С ума сойдет окончательно!»

Я посмотрел на дверь, за которой слышались голоса Кати и Рудольфовны. Сосредоточился, потянулся…

Ничего. Только шум, гул, неразбериха.

«Не получается», – сказал я.

«И видимо не получится, – довольно кивнул Арчи. – Люди сложнее. У них защиты полно, да и частота не та. А я – кот. У нас всё проще. Видимо, теперь мы с тобой связаны, Лекс. Телепатически».

«Это навсегда?»

«А я похож на того, кто знает ответы? – фыркнул кот. – Понятия не имею. Может, навсегда. Может, пока чёрная магия в тебе не уляжется. Но факт – теперь ты будешь слышать всё, что я думаю. Так что старайся думать о приятном. Я не хочу знать, что у тебя в голове творится, когда ты на Катю смотришь».

– Арчи!

«Ладно-ладно, молчу. – Кот зевнул. – Ты это, между прочим, в слух сейчас сказал!»

«С одной стороны это хорошо, – подумал я. – Так будет проще общаться с тобой, не привлекая внимания санитаров. Скажи, сколько я был в отключке?»

«Часа три, – ответил Арчи. – Рудольфовна сказала, что ты выкарабкался. Я ей верю. Она в этих делах понимает. Ломало тебя конечно знатно».

– Алексей!

Катя вошла в комнату – растрёпанная, бледная, с красными от слёз глазами. Бросилась ко мне, схватила за руку, вгляделась в лицо.

– Я услышала твой голос. Ты… ты как? Все в порядке?

– Вроде да, – попытался улыбнуться я. – А ты как?

– Я? Я тоже в порядке. Меня Рудольфовна травами отпоила. Я даже не ранена. Просто… просто испугалась очень.

– А где Рудольфовна? – спросил я. – И Петрович?

– На кухне, – Катя кивнула в сторону двери. – Чай пьют.

– Помоги встать. Я бы тоже от чайку не отказался бы.

Я кое-как поднялся, накинул куртку и, держась за стены, пошёл вместе с Катей в кухню. Арчи спрыгнул с печки и потрусил следом.

На кухне было душно и накурено. Рудольфовна сидела у стола, подперев щёку рукой, Петрович – напротив, с неизменной папиросой в зубах. Пили чай, ели выпечку.

– Садись, парень, – кивнул мне Петрович, указывая на свободную лавку.

Мне налили крепкого чаю, сунули в руку булочку. Я вдруг почувствовал, что чертовски проголодался. Булочка была съедена в два укуса. За ней – пирожок с капустой и две ватрушки.

– Видал как наяривает! – усмехнулся Петрович. – Молодой организм! Калорию требует!

– Пусть есть, – буркнула Рудольфовна. – Еле вытащили с того света.

Петрович затянулся, выпустил дым к потолку. Задумался, словно собирался с мыслями. И вдруг начал говорить словно бы самому себе:

– Я ведь тоже когда-то такой был. Молодой. Крепкий. Переехал сюда сорок лет назад. В Заболотье то. Думал, здесь тихо, спокойно, работа есть – в то время здесь торф добывали. А особняк тот уже тогда стоял. Страшный. Местные про него шушукались, но в глаза ничего не говорили. Только на ночь глядя крестились и обходили стороной.

Петрович шумно отпил чаю.

– Говорили, что там жил колдун. Барин, Григорий Львович. Ну он не барином, конечно, был, время то какое, не было уже ни баринов, ни крестьян. Но вид такой имел, что по-другому и не скажешь. Мордатый такой, глазки злые, в сапогах кирзовых, подбитых всегда ходил. Шубу к зиме меховую наденет, топает вразвалочку. Ему кнут еще в руку – вылитый барин. Хоть в фильмах снимайся.

Старик хмыкнул.

– Богатый, знатный. И умный. Этого не отнять. Однако тёмный. Очень тёмный. Люди у него пропадали – то по одному, то целыми семьями. Никто не знал, куда. Наймет людей на починку дома там, или поле убрать. Подвяжутся работу сделать, сделают и… исчезают. Искать ходили – не находили. Да особо и не искали. Там такая рванина к нему нанималась, голь, ни кола, ни двора. В наем уже потом никто не шел к нему, когда узнавали об этом. Дом соответственно без ухода начал приходить в упадок. Да и сам барин становился какой-то… не такой.

Петрович вновь замолчал. Потом глянул на пустую чашку, казал:

– Рудольфовна, ты бы еще чаю что ли поставила!

– Поставлю. Только ведро принеси с водой из сеней, – буркнула старуха, поднимаясь. – А я пока пирожков еще разогрею.

Мы остались с Катей одни за столом.

– Кать, – начал я тихо. – Надо решать, что делать дальше. И чем быстрее – тем лучше.

* * *

Ночь лежала на деревне плотным, тяжёлым покрывалом. Ни ветерка, ни шороха – даже листья на деревьях замерли, будто боясь чего-то. Луна давно спряталась за тучи, и тьма была такой густой, что хоть глаз выколи.

Из этой тьмы, со стороны разрушенной усадьбы, бесшумно выступила тень.

Огромная. Выше деревьев, выше колокольни, что чернела на околице. Но двигалась она с поразительной, неестественной тихостью – ни хруста веток под ногами, ни скрипа каменных сочленений. Только лёгкое, едва уловимое колебание воздуха, будто сама ночь расступалась перед ней.

Магия. Черная, жуткая, древняя. Она окутала создание плотным коконом, поглощая все звуки, не давая обнаружить раньше времени своего творца.

Монстр шагал по деревенской улице, и каждый его шаг был просчитан. Нога из каменных глыб опускалась на землю мягко, как лапа кошки, не производя ни звука.

Глаза – два багровых огня – горели ровно, без мерцания. В них не было животной ярости или голода. Но ощущалось иное. Разум. Холодный, расчётливый. Пробудившийся.

Он шёл словно охотник, знающий, что добыча близко.

Протопал мимо крайней избы. Стены её дрогнули, но монстр даже не повернул головы – лишь скосил глаза, оценивая. Живых там не было. Пусто. Не интересно.

Мимо второй. Там спали старики. Монстр уловил их дыхание, биение сердец – слабое, старческое. Не та добыча. Слишком мало жизни. Слишком мало силы. Этих даже стражники не трогали – никакой жизни в их крови.

Он двинул дальше.

Багровые глаза сканировали каждый дом, каждое окно, каждую дверь. Разум колдуна, вселившийся в эту груду мёртвого камня, работал чётко, как механизм. Он искал. Вычислял. Анализировал.

Монстр остановился. Учуял. Нашел.

Изба. Почти на самой окраине деревни. Единственная, где горел свет. Единственная, где чувствовалось живое тепло.

Красные глаза уставились на окно.

– Здесь, – прошелестело в голове у монстра.

Пора было свершить месть.

* * *

Катя подняла на меня глаза.

– Книги? – сказала она. – Ты про них говоришь?

– Про них.

– Мы должны их забрать, – произнесла девушка, но без былой уверенности. – Это наша работа.

– Не можем. И не будем.

– Почему?

Я оглянулся – старуха стояла у плиты, нас не слушала, Петрович тоже вышел. Все равно подался вперёд, понизив голос до шёпота:

– Потому что, если мы привезём эти книги в Архив, они попадут к Зарену.

Катя нахмурилась.

– Думаешь, Зарен за ними охотится?

– Уверен. Ты же сама видела дневник этого колдуна. Зарен был его учеником. Я этот дневник на досуге прочитал. И скажу тебе, что вещи этот хозяин поместья делал такие, что… да ты и сама видела тех, кто тебя похитил.

– Видела… – одними губами произнесла девушка.

– Представляешь, если все эти знания попадут к архимагу? Это все равно, что если бы мы дали в руки безумцу автомат. Ничего хорошего из этого не выйдет.

– Что ты предлагаешь?

– Уничтожить их.

Катя молчала долго, переваривая.

– Все?

– Все.

– Но это же… это же сотни манускриптов! Древних, уникальных! Мы даже не прочитали их толком!

– И не надо, – жёстко сказал я. – Ты видела, что там написано. Некротическая черная магия. Это зло, Катя. Чистое, концентрированное зло. Его нельзя хранить в Архиве. Нельзя изучать. Нельзя даже близко подпускать к людям. Тем более давать это в руки Зарену.

– Но ведь это Архив! Архимаг не имеет доступа…

Я рассмеялся.

– Не имеет доступа? Как будет возможность спроси у Лины сколько раз за последнее время он посещал Архив и сколько документов брал для изучения. Ты будешь сильно удивлена. Даже гриф «Секретно» не поможет. Босх дал Зарену полный доступ к Архиву.

– Босх его человек? – догадалась Катя.

Я кивнул.

– Босх и теперь видимо и Лыткин.

Катя сжала губы. Я видел, как в ней борется профессионал, привыкший беречь каждый листок, и человек, переживший эту ночь.

– А как мы объясним Лыткину? – спросила она наконец. – Что скажем? Что приехали, а книг нет?

– Придумаем какую-нибудь легенду, – я задумался. – Например, самопроизвольная цепная магическая реакция. Книги лежали в подземелье сто лет. За это время магия в них накопилась, законсервировалась, спрессовалась. Когда мы открыли тайник, нарушился баланс. Началось высвобождение энергии. Книги вспыхнули и сгорели за секунды. Мы едва успели выскочить.

– Звучит… правдиво, – задумчиво сказала Катя. – Но почему тогда сразу не сообщили? Мы же ведь здесь уже второй день. Да и Зарен может проверить. У него есть маги-криминалисты.

– Вариант второй, – продолжил я. – Грибковая плесень. Информационная, как в Архиве. Она пожирает магические тексты. Если сказать, что подземелье было заражено, что плесень активировалась при контакте с воздухом и сожрала всё за несколько часов…

– А почему мы не взяли пробы? – возразила Катя. – Почему не спасли хотя бы часть?

– Какая же ты придирчивая! Хорошо, тогда вариант третий, – я загнул ещё один палец. – Сами книги были ловушкой. Барин этот заминировал свою библиотеку. На последней странице последнего манускрипта – заклинание-детонатор. Мы его случайно активировали, когда описывали. Бабах – и нет книг.