Текст книги "Мастер архивов. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Тим Волков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Глава 9

– Николаев! – голос Лыткина разрезал утреннюю тишину отдела, как нож масло. – Ко мне, быстро!

Я поднялся из-за стола, мысленно перебирая, что могло произойти. С Лыткиным нужно быть начеку, несмотря даже на то, что у меня есть один хороший рычаг управления им. Последние дни я старался вести себя тише воды, ниже травы, чтобы держать руку на пульсе с Алиной. Нельзя допустить того, чтобы ее узнали. Но, судя по разговорам, наш обман приняли за чистую монету.

– Николаев! Зайдите!

Лыткин восседал в своём кабинете с таким видом, будто лично управлял всей империей. Перед ним на столе лежал мятый конверт с сургучной печатью.

– Садитесь, – буркнул он, не глядя на меня. – Есть задание. Срочное. Командировка.

Я внутренне напрягся. Командировки в нашей работе обычно означали либо невероятную скуку, либо невероятные неприятности. Третьего не дано.

– Куда?

Лыткин пододвинул ко мне конверт.

– Деревня Заболотье. Где-то под Тихвином, в болотах. Пришло сообщение от старосты деревни – при разборе завалов в старой барской усадьбе обнаружили тайник. Судя по описанию – древние манускрипты. Семнадцатый век, может, раньше. Сами изъять не могут, в местной администрации у них тоже магов нет – заболели все разом. Так что нам переслали.

Я взял конверт, вытащил бумагу. Кривые каракули, написанные явно не слишком грамотной рукой, но смысл улавливался: нашли, лежат, приезжайте.

– Моя задача? – уточнил я.

– Описать, упаковать, подготовить к отправке в Архив, – отчеканил Лыткин. – Всё по стандартной процедуре. Инвентаризация на месте, предварительная оценка сохранности, упаковка в транспортные короба. Чтобы ни один листок не пострадал. – Он посмотрел на меня в упор. – Это ценная находка, Николаев. Если вы её запорете – лично прослежу, чтобы вы до конца дней перебирали картотеку в подвале.

Я едва сдержал улыбку – Лыткин храбриться, что котенок гавкать пытается.

– Я понял, Аркадий Фомич. Сроки?

– Три дня. Уложитесь – будете молодец. Не уложитесь – пеняйте на себя. – Он протянул мне подписанную командировку. – Машина казённая, водитель Степан вас отвезёт. Деньги на расходы получите в кассе. Вопросы?

– Никак нет.

– Тогда свободны. И чтоб сегодня после обеда уже выехали.

– Постойте… сегодня⁈ А вещи собрать?

– Я же говорю – задание срочное, – Лыткин занервничал. – Попросите Степана и по пути вместе заедете домой, соберите необходимое. Только быстро! Выехать должны сегодня к обеду. Прибыть – к вечеру. Ясно.

– Ясно.

Я вышел из кабинета, сжимая в руках командировочные документы. Заболотье. Глушь страшная, судя по названию. Но, с другой стороны, от Архива подальше – хоть немного выдохну от Лыткина и его интриг. Он, судя по всему, тоже хотел от меня избавиться, пусть и на время.

Лыткин вышел следом.

– Постой-ка. Я тут подумал… Негоже одному ехать – дел много, не справитесь. Нужен помощник.

Он оглядел офис.

– Ветрова! Вы с Николаевым в командировку поедете. Поможете ему.

У меня внутри всё оборвалось. Алину – в дальнюю командировку за двести километров отсюда? Девушке хватит и одного чтобы разорвать невидимую жизненную связь с Архивом и умереть.

– Аркадий Фомич, – как можно спокойнее начал я, – там же глушь. Дорога долгая, условия тяжёлые. А Алину только вчера устроили на работу. Зачем ее отправлять? Может, лучше кого-то из опытных? Костю, например?

– Костя занят, – отрезал Лыткин. – А Ветрова пусть учится. Практический опыт ей не помешает. – Он посмотрел на Алину. – Вы же не против, Алина… как вас по батюшке?

– Сергеевна, – ровно ответила девушка. Голос её не дрогнул, но я видел, как побелели костяшки пальцев, сжимающих край стола.

– Вот и отлично. Значит, решено. Да, и учтите: Заболотье – место глухое. Связи там нет, магический фон нестабильный. Обсидианы выдам конечно, но… В общем, осторожнее там.

– Аркадий Фомич, а можно я вместо Алины поеду?

Мы все разом оглянулись.

– Вы? – Лыткин удивлённо приподнял бровь. – Екатерина, вы-то тут причём? Я Ветрову посылаю.

– У Алины справка, – сказала Катя. – Освобождение от физнагрузок. Хроническое заболевание, знаете ли. Ей в болота нельзя, врачи запретили.

Я едва не поперхнулся. Про заболевание она, конечно же, врала, причем очень уверенно. Алина, стоящая рядом, замерла, боясь дышать.

– Что за заболевание? – подозрительно спросил Лыткин.

– Ну это, наверное, лучше у нее спросить. Скажи, Алина, – Катя глянула на девушку.

– Ну видимо серьезное. Я в детали не вникала, но справка есть. Можете проверить в медпункте.

Лыткин поморщился. Проверять ему явно не хотелось – возиться с бумажками, тратить время.

– А вы, значит, хотите вместо неё?

– Да. Практика очень хорошая, – Катя улыбнулась самой невинной улыбкой.

Лыткин посмотрел на меня.

– Николаев, вам Екатерина подходит?

Я внутренне выдохнул.

– Вполне, Аркадий Фомич. Мы с ней уже работали вместе. Сработались.

– А вы, Алина Сергеевна, не против остаться? Признаться, вы тут очень хорошо справляетесь, у меня к вам никаких нареканий.

– Я буду только рада остаться тут! – пискнула Алина.

Лыткин подумал секунду, потом махнул рукой.

– Ладно, без разницы. Мне главное, чтобы манускрипты доставили. – Он ткнул пальцем в Катю. – Значит, вы едете. Оформляйтесь как прикомандированная. Деньги до обеда успевайте получить, потому что в бухгалтерии переучет будет.

– Спасибо, Аркадий Фомич, – сказала Катя уходящему вслед Лыткину.

– Я думала, умру на месте, – прошептала Алина. – Катя… ты… спасибо тебе!

– Всегда пожалуйста! – улыбнулась девушка и хитро посмотрела на меня. – К тому же я и сама не против выбраться на свежий воздух из этого пыльного Архива. Тем более с таким спутником!

* * *

Я откинулся на сиденье старого, видавшего виды «УАЗа». Степан, коренастый мужик лет пятидесяти в промасленной кепке, уверенно крутил баранку, объезжая ямы на разбитой просёлочной дороге. За окном мелькали берёзы, перемежающиеся с чахлыми ёлками, и чем дальше мы уезжали от города, тем сильнее чувствовалось: здесь совсем другая реальность. Дремучая, глухая, пропитанная сыростью и тишиной.

Катя сидела рядом, прижимая к груди сумочку. Девушка молчала всю первую половину дороги, глядя в окно, и я чувствовал, что в этом молчании зреет какой-то важный разговор.

– Спасибо, что согласилась поехать, – наконец нарушил я тишину. – Без тебя мы бы не выкрутились.

Она повернула голову, посмотрела на меня с лёгкой усмешкой.

– Ты уже говорил. Три раза.

– Мало ли, – пожал я плечами. – Вдруг ты не расслышала.

– Расслышала. – Она отвернулась к окну. – Просто не понимаю, почему ты сразу не рассказал. Про Алину.

Я вздохнул. Этого разговора всё равно было не избежать.

– Потому что это не моя тайна. И потому что чем меньше людей знают, тем безопаснее. Для всех.

– Для всех или для неё? – Катя посмотрела на меня в упор.

Я замялся.

– Для неё. И для тебя тоже. Если бы Лыткин или, не дай бог, еще кто-то узнали, что в Архиве живёт бывший искусственный интеллект, который теперь работает у них под носом…

– Я понимаю, – перебила Катя. – Правда, понимаю. Но знаешь, Алексей, иногда мне кажется, что ты привык решать всё сам. Тянуть на себе. А люди вокруг – они просто статисты в твоём спектакле.

Её слова задели за живое.

– Это не так.

– Правда? – Она усмехнулась. – Тогда почему ты не сказал мне про Алину раньше? Мы же работаем вместе, мы… – она запнулась, – мы же друзья, я думала.

Я молчал, не зная, что ответить.

– Ладно, – Катя махнула рукой. – Проехали. Я не в претензии. Тем более, теперь я в курсе и даже помогла. Просто… имей в виду: если будут ещё секреты, я хочу о них знать. Не потому что любопытно, а потому что так безопаснее. Для всех.

– Договорились, – кивнул я.

Степан вдруг хмыкнул.

– Вы, городские, в таких краях наверное не бывали? Дремучие края!

– Что вы имеете в виду? – насторожилась Катя.

– А то и имею. – Степан сплюнул в окно. – Заболотье – место гиблое. Там испокон веку маги жили. Да не те, что у вас там, в Комитетах ходят. Изгнанники, староверы, отрешенные – вот кто там был. Выселяли туда все неугодных. Вот те там и жили. И силу свою пробовали. Не всегда удачно. А то, что неупокоенное, – оно покоя не знает. Вы уж поаккуратнее там, особенно ночью.

Машину тряхнуло на очередной кочке. Катя покосилась на меня.

– Весело будет.

– Когда было иначе? – усмехнулся я.

Колеса чавкали по грязи, лес за окном становился всё гуще, и чем дальше мы углублялись, тем сильнее я чувствовал: впереди нас ждёт что-то, к чему не подготовят ни командировочные, ни инструкции Архива.

* * *

– Ну всё, приехали, – Степан с силой крутанул руль, но колёса только взвизгнули и зарылись глубже в грязь. – Твою ж дивизию…

Мы сидели в машине уже полчаса, а за это время продвинулись метров на сто. Дорога – если это вообще можно было назвать дорогой, – превратилась в сплошное месиво после вчерашнего дождя. «УАЗ» отчаянно буксовал, но выбраться из ловушки не мог.

Степан вылез, обошел машину, почесал затылок. Закурил.

– Короче, тут такое дело… Застряли мы.

– Выбраться не сможем? Я бы подтолкнул, – предложил я.

– Темнеет уже. С утра надо – колеса откапывать, веток накидать. Сейчас не увидем.

– И что предлагаете?

– В машине переночевать.

– В машине⁈ – одновременно воскликнули мы с Катей.

– А чего? Я печку врублю – не замерзнем!

– Может и не замерзнем, но тесно ведь! Толком и не уснем! Далеко до деревни?

Степан нахмурил лоб.

– По той дороге, – он кивнул в сторону леса, – километра два. Вон за тем поворотом деревня будет.

– Два километра – это не много, пешком дойдем, – сказал я.

– Но… – начал Степан, но я оборвал его.

– Лучше переночуем в деревне, а утром вернемся и вытащим машину.

Степан явно не хотел никуда идти.

– Я останусь, – наконец пробубнил он. – Не хочу машину бросать. Вы идите.

– Один останетесь? – спросила Катя.

– Да ничего страшного, – махнул водитель рукой.

– Я все-таки настаиваю, чтобы вы пошли с нами, – сказал я.

– Да я же…

– Степан!

– Ладно, – махнул рукой водитель. – Давайте сделаем так. Вы идите, а я попробую еще раз выбраться из грязи. Получится – хорошо, нет – тоже пойду в деревню.

Я переглянулся с Катей. Вариантов всё равно не было.

– Пошли.

Мы взяли рюкзаки, перекинули через плечо и зашагали по разбитой дороге. Степан остался копаться в грязи, матерясь сквозь зубы.

Лес. Дорога, разделяющая его надвое. И тишина – гнетущая, ватная, какая-то неестественная. Даже птиц не слышно. Только хруст веток под нашими ногами.

– Жутковато здесь, – тихо сказала Катя, невольно прижимаясь ко мне и оглядываясь по сторонам. – Как бы чего не случилось.

– Не каркай, – ответил я, но внутри и самому было не по себе.

Дорога петляла между высокими елями, корни которых выползали на поверхность, цепляясь за ноги. Сумерки сгущались быстро – в лесу темнеет всегда раньше, чем на открытой местности. Я включил фонарик на телефоне, но свет выхватывал лишь несколько метров вперёд.

– Смотри, – Катя вдруг остановилась и показала рукой.

Впереди, в просвете между деревьями, угадывались очертания избы, старой, бревенчатой, с покосившимся крыльцом и тусклым светом в окне.

– Сельская администрация, надо полагать, – сказал я.

Мы подошли ближе. Над дверью действительно висела выцветшая табличка: «Администрация сельского поселения Заболотье». Дверь была приоткрыта, изнутри пахло махоркой.

Я постучал, не дождавшись ответа, толкнул дверь. Внутри оказалась небольшая комната с черными от копоти стенами, парой столов, заваленных бумагами, и старой печкой-буржуйкой в углу. За столом сидел старик. Сдвинутые на самый кончик крючковатого носа очки вот-вот должны были упасть. Старик дремал.

– Есть кто дома? – нарочито громко произнес я.

Старик вздрогнул, проснулся.

– Чего…

Он поднял голову, оглядел нас цепким взглядом.

– Вам кого, молодежь?

Я протянул документы.

– А, командированные! – сказал он. – Ждали вас. Староста я, Петрович. По паспорту – Гарчук, Владимир Петрович. Проходите, садитесь. Чай будете?

– Здравствуйте, – Катя шагнула вперёд. – Нам бы отметить командировочные о прибытии да разместиться на ночлег.

Староста кивнул, начал рыться в ящиках стола.

– Всё чин по чину. Сейчас мы… как положено…

Наконец он достал печать. Внимательно оглядел ее, потом дыхнул и поставил печати.

– Вот. – Он отдал бумаги обратно. – А с ночлегом сейчас решим.

– У вас тут казённое жильё есть? – спросила Катя, оглядывая убогую обстановку администрации.

Староста хмыкнул, покачал головой.

– Казённое, говорите? Было. Давно. Изба для приезжих, при императоре Александре ещё построили. Только она лет десять как сгнила и завалилась. Никто к нам не ездит, денег на ремонт не выделяют. – Он развёл руками. – Так что сами понимаете.

– А где же нам ночевать? – Катя растерянно посмотрела на меня.

Староста поднялся, кряхтя, подошёл к окну.

– Есть у нас тут одна женщина, Рудольфовна. Бабка старая, одинокая, живёт на краю деревни. Дом у неё большой, комнаты пустуют. Она пускает иногда проезжих, за небольшую плату. Или за помощь по хозяйству. Я ей скажу, она вас примет.

Он взял со стола керосиновую лампу, зажёг.

– Пойдемте, провожу. А то стемнеет совсем, не найдёте.

– Кстати, насчет стемнеет… – переспросил я, вспоминая недавние белые ночи Питера. – Вроде же…

– Белые ночи? – угадал мои мысли старик. И хмыкнул. – Тут место странное. Говорил уже вам. И белых ночей не бывает. Темно – хоть глаз выколи. Отъедешь от деревеньки нашей пару километров – светло. А чем ближе – тем темнее. Вот такая аномалия.

Мы вышли на крыльцо. Лес за деревней чернел сплошной стеной. Где-то далеко ухнула сова.

– А машина? – спохватилась Катя. – У нас водитель там, в лесу застрял.

– Доедет, – махнул рукой староста. – Я тут еще буду, дождусь его. Если припоздниться – у себя в администрации размещу, на тахте.

Мы пошли по тёмной улице мимо спящих изб, мимо собак, которые даже не залаяли – только проводили нас настороженными взглядами.

Староста Петрович шагал впереди с керосиновой лампой, освещая дорогу. Жёлтый свет выхватывал из темноты покосившиеся заборы, заросшие палисадники, и вдруг – каменную ограду, за которой угадывались очертания церкви.

Я замедлил шаг. Церковь была старой, явно заброшенной. Крест на куполе покосился, окна забиты досками, в щелях – чернота, густая и непроглядная.

– Давно закрыта? – спросил я, кивая на ограду.

Петрович остановился, поднял лампу повыше, осветил крест.

– Да уж лет пятьдесят, поди. Священник последний помер, нового не прислали. Да и не ходят сюда. Место нехорошее.

– Нехорошее? – подала голос Катя, прижимаясь ближе.

– Ну да, – пожал плечами старик. – Усадьба еще эта, – староста махнул рукой куда-то в темноту. – Вон там, за леском. Барина того старого, про которого мы вам писали.

Я встрепенулся. Разговор про манускрипты сам шёл в руки.

– Расскажите, Владимир Петрович, – попросил я. – Что за барин? Где нашли книги?

Староста вздохнул, переложил лампу в другую руку и пошёл дальше. Мы заторопились следом.

– Давно это было, – начал он, глядя себе под ноги. – Лет восемьдесят, а может, и больше. Жил тут барин, Григорий Львович его звали. Богатый был, знатный. Усадьбу себе отгрохал – загляденье. Парк, пруды, оранжереи. В гости к нему из самого Петербурга приезжали. Конечно, не барин настоящий, не помещик – ушло уже то время. Но… это мы его так за глаза называли, повадки у него такие остались, барские.

– А чем прославился? – спросила Катя.

Староста хмыкнул.

– Душегубом прославился, милая. И колдуном.

– В каком смысле?

– В прямом, – Петрович остановился, повернулся к нам. – Слухи ходили, что барин наш тёмными делами промышляет. Люди у него пропадать стали. Наемные рабочие. Сначала по одному, потом по несколько. Искали – не находили.

– И что, никто не жаловался?

– Жаловались. – Староста усмехнулся. – Только барин-то не простой был. Связи имел. Говорю же, гости к нему высокие чины из самого Петербурга ездили.

Катя плотнее запахнула куртку – начинало сквозить.

– И что с ним стало?

– А чёрт его знает. – Петрович пожал плечами. – Пропал он. В одночасье. Дом стоял, а людей нет. Барин исчез, дворня исчезла, даже скотина. Пусто. И с той поры место это проклятым считается.

– А манускрипты? – напомнил я. – Где их нашли?

– А вот тут самое интересное, – староста понизил голос, хотя кругом ни души не было. – Недавно ураган прошёл, старый тополь возле усадьбы вывернуло с корнем. А под корнем – ход. В подземелье. Мужики наши полезли, а там – сундуки. С книгами. Древними, на непонятном языке. Мы трогать не стали, запечатали как было. Мало ли что. Вот и вам сообщили.

Мы прошли ещё немного. Впереди показался покосившийся дом с двумя освещёнными окнами. За ним угадывалась чёрная стена леса.

– Рудольфовна тут живёт, – кивнул староста. – Хорошая бабка, не бойтесь. Пустит, накормит. А завтра с утра и на усадьбу сходите.

Мы поднялись на скрипучее крыльцо. Староста постучал – три раза, коротко, будто по условному сигналу. За дверью долго было тихо, потом послышались шаркающие шаги.

Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в щель можно было разглядеть вошедших. В лицо пахнуло чем-то горьким, лекарственным.

– Кого там несёт? – голос был низким, хриплым.

– Свои, Рудольфовна, – отозвался староста. – Командированные из города. Переночевать надобно. Пустишь?

Дверь открылась шире. На пороге стояла женщина лет семидесяти, сухая, жилистая, с седыми волосами, стянутыми в тугой пучок. Одета в тёмное платье и застиранный фартук. Глаза – светлые, почти бесцветные – смотрели на нас без всякого выражения. Не враждебно, но и не радушно.

– Городские, – произнесла она, оглядывая нас с ног до головы. Взгляд задержался на мне, на Катином лице, снова на мне. – Проходите.

Мы шагнули через порог.

Внутри было чисто. Большая печь занимала полкомнаты, вдоль стен – лавки, в углу стол, накрытый льняной скатертью. Вместо электричества – керосиновая лампа, хотя проводка вроде была. Пахло хлебом и той самой горечью – кажется, полынью.

– Комнаты в той стороне, – коротко сказала Рудольфовна, кивая на в темный коридор. – Две. Парень справа, девка слева. На ужин опоздали, поздно уже. Завтра поедите.

Она развернулась и ушла за печь, даже не спросив имён.

– Хлебосольно, – шепнула Катя. Я только плечами пожал.

Староста уже стоял в дверях.

– Ну, бывайте, – сказал он. – Завтра заходите в администрацию, покажу дорогу к усадьбе. Тут недалеко, через лес. – Он помялся, потом добавил тише: – Вы это… Рудольфовну не бойтесь. Она суровая, но справедливая. И не чужая. Много чего знает, много чего видела. Может, и пригодится вам.

Он вышел, и дверь за ним закрылась с тяжёлым стуком.

Мы с Катей переглянулись.

– Ну что, – сказал я. – Пошли выбирать комнаты.

В коридоре и в самом деле оказалось две двери – одна направо, другая налево, как и сказала хозяйка. Катя заглянула в свою комнату, кивнула – чисто, кровать, тазик для умывания.

– Спокойной ночи, – сказала она. – Если что – кричи.

– Взаимно.

Она скрылась за дверью. Я вошёл в свою.

Комната оказалась маленькой, почти кельей. Узкая кровать, застеленная серым одеялом, деревянный стул, тумбочка с керосиновой лампой. Окно выходило в темноту – ставни закрыты. Пахло сыростью и мышами.

Я скинул рюкзак на пол, чтобы разобрать вещи.

И замер.

Рюкзак… зашевелился!

Глава 10

Я замер, глядя на рюкзак. Тот снова дёрнулся, и теперь уже отчётливо послышалось приглушённое ворчание.

Что за черт⁈ Локальный прорыв реальности у меня в рюкзаке? Бред, конечно, но… на всякий случай я вытащил из кармана обсидиан. Камень приятно холодил ладонь, готовый в любой момент выплеснуть накопленную магию.

Рюкзак дёрнулся в третий раз, молния поползла вниз сама собой. Я поднял руку с обсидианом, готовый к появлению какой-нибудь зубастой твари.

Из рюкзака показалась пепельно-серая голова с изумрудными глазами.

– Арчи⁈ – выдохнул я, опуская камень.

Кот вылез целиком, отряхнулся и уставился на меня с выражением кошачьей невинности.

– Чего орёшь? – спокойно спросил он. – Я же не монстр какой.

– Ты… как?.. Зачем?.. – Я потерял дар речи. – Мы же в Заболотье! Двести километров от Архива! Как ты тут оказался?

– Понятно как – в рюкзак залез. Чего глупые вопросы задаешь? – проворчал Арчи. – Когда вы еще не отъехали, я в машину запрыгнул. Там и спрятался. Дверь-то открыта была. А потом, когда вы уже сели и домой заехали, чтобы вещи забрать, я к тебе в рюкзак и спрятался.

Я сел на кровать, чувствуя, как гнев начинает закипать.

– Ты с ума сошел, кот? Если увидят, как я с котом разговариваю – вздернут на первом суку как чернокнижника…

– Не увидят, – перебил Арчи, усаживаясь на полу и начиная вылизывать лапу. – Я всё продумал. Буду молчать как рыба. При людях – ни звука. Буду изображать обычного деревенского кота, который приблудился. А большую часть времени просплю на печке.

– Ну-ну, – проворчал я. – На буржуйке лежать собрался? Арчи, – я старался говорить спокойно, – ты понимаешь, что твое нахождение здесь опасно? Ты – говорящий кот. Если кто-то узнает…

– Чего ты так распереживался? – фыркнул кот.

– Зачем? Зачем ты это сделал?

Арчи перестал вылизываться и посмотрел на меня серьёзно.

– Устал я в Архиве, Лекс. – Голос его звучал тихо, без обычной иронии. – Пятнадцать лет в этих стенах. Камни эти, коридоры, Лыткин этот… Я тоже хочу приключений! Но чтобы не одному, компанией. А тут такой шанс – командировка, деревня, тайны всякие. Думаешь, одному тебе интересно?

Я молчал. В его словах была правда.

– И потом, – добавил кот, снова становясь самим собой, – вдруг вам помощь понадобится? Мрак, например, натравить на кого? Я ж могу. А если эти ваши манускрипты с подвохом? А я в них понимаю побольше вашего.

Я вздохнул.

– Ладно. – Сдался я. – Оставайся. Все равно ничего уже не изменишь. Но если ты хоть раз заговоришь при ком-то чужом…

– Понял, понял. – Арчи зевнул, демонстрируя клыки. – Буду нем как рыба. Кстати, рыбы тут есть? В смысле, в деревне?

– Не знаю, – буркнул я. – Сам будешь разбираться.

– Ладно. – Кот встал, потянулся и направился к выходу. – Пойду местечко себе искать потеплее. А ты спи. Завтра трудный день.

– Ну и компания у меня, – пробормотал я, падая на кровать.

И не успел подложить руку под подушку, как тут же уснул.

* * *

– Лекс, проснись!

– Что…

Мягкая кошачья лапа больно ударила по щеке.

– Вставай говорю!

– Арчи, ты чего?

Я разлепил глаза. Кот сидел у меня на груди.

– Уезжать нам отсюда нужно, – обеспокоенно прошептал кот.

– Это еще почему? Ты же сам хотел в командировку – приключений хотел. А теперь уезжать.

Я протер глаза, потянулся. Увидел, что рюкзак мой вновь собран, причем неумело – вещи засунуты как попало.

– Уже и сумку собрал?

– Собрал. Алекс, ты не понимаешь…

– Чего?

– Место тут нехорошее – усами и хвостом своим чувствую. Словно вымерло все. Ни людей неслышно, ни собак. Даже мышей нет! А ночью ходил кто-то по улице.

– А что тут плохого? Гуляка какой-нибудь после самогона решил проветриться. Всякое бывает.

– Ты не понимаешь! Ходят, перешёптываются. Тихо, почти беззвучно. Но для кошачьего уха – достаточно.

– О чём?

– Не разобрал. Язык незнакомый. Древний.

– Арчи…

Договорить я не успел.

– Вставайте, городские! – голос Рудольфовны прокатился по комнатам. – Завтрак стынет!

Кот вздрогнул, шмыгнул куда-то.

За маленьким окном уже светало, но солнце ещё не поднялось – серый, предрассветный сумрак висел над деревней.

Оделся я быстро, насколько позволяла теснота и холод. Вчерашний разговор с Арчи казался почти сном, но, спустившись вниз, я увидел кота, который уже оккупировал лежанку возле печи. Он лежал, свернувшись клубком, и делал вид, что спит, но одно ухо подрагивало – следил за происходящим.

Арчи, какого хрена!

– Ваш кот? – буркнула Рудольфовна.

– Наш, – кивнул я.

Катя вопросительно глянула на меня.

– Мой кот, – поправился я. – Взял с собой, в командировку. Оставить не с кем было. Извиняюсь, что без предупреждения. Он просто…

– Хороший кот, – кивнула хозяйка. – Пусть будет.

Я облегченно выдохнул. Сел рядом с Катей.

– Ты взял кота в командировку⁈ – спросила она шепотом.

– А почему бы и нет? – нервно улыбнулся я. – Дома ведь один пропадет.

– А если убежит? Кто за ним следить тут будет? Нам некогда – нам ведь работать нужно…

– Катя, не переживай. Кот умный, никуда он не убежит и не денется, – последние слова я произнес с нажимом, злобно поглядывая на Арчи. Тот понимающе кивнул.

– Делай как знаешь, – отмахнулась Катя и отвернулась.

Выглядела она сонной. Перед ней дымилась миска с чем-то, похожим на кашу, и кружка с травяным чаем.

Рудольфовна стояла у печи, помешивая что-то в чугунке. Движения у неё были скупыми, точными, без лишних жестов. Она поставила передо мной такую же миску – каша с кусочками сала, рядом ломоть чёрного хлеба и кружка.

– Ешьте, – коротко сказала она и отвернулась.

– Спасибо, – ответил я. Старуха даже не кивнула.

Мы принялись есть молча. Каша была на удивление вкусной – густая, наваристая, с каким-то травяным привкусом, который странно сочетался с салом, но в целом было съедобно.

– Подскажите, – решил я попробовать завязать разговор, – давно вы тут живёте?

– Давно, – ответила она, не оборачиваясь.

– А в усадьбе той бывали? Ну, где манускрипты нашли?

– Бывала. Не ходите туда.

– Почему? – вмешалась Катя.

– Место нехорошее. Барин тот, Григорий Львович, злой был. И после смерти злость его осталась.

Она снова отвернулась к печи. Больше вопросов мы задавать не рискнули.

В сенях заскрипела дверь, и в избу вошёл староста Петрович. Все тот же тельник, сдвинутые на лоб очки и папироска в зубах.

– Ну что, командированные, с добрым утром! – воскликнул он. – Выспались? Позавтракали? Рудольфовна, чайку налей, промёрз я.

– Сам налей, – буркнула старуха, но чайник подвинула.

Петрович плюхнулся на лавку, налил себе кружку, с наслаждением отхлебнул.

– Я по поводу усадьбы. Как поедите – пойдём покажу, куда идти. Там недалеко, минут двадцать ходу.

– Владимир Петрович, – перебил я, – а водитель наш, Степан? Все нормально, он добрался?

Староста перестал жевать, посмотрел на меня.

– Не приехал.

У меня внутри ёкнуло.

– Как не приехал? Он же сказал – откопается и подъедет. Уже утро, он должен был давно быть.

Петрович вздохнул, отставил кружку.

– Да вы не переживайте. Я, как проснулся, сразу людей отправил. Двое мужиков, лошадь, верёвки. Пошли по дороге, глянут, что там с вашей машиной.

– А если с ним что-то случилось? – Катя встревоженно посмотрела на меня. – Место глухое, лес…

– Не волнуйтесь раньше времени, – остановил её староста. – Всякое бывает. Люди мои найдут, помогут. К обеду, думаю, будут.

Я сжал кружку.

– А если все же и в самом деле что-то серьёзное? Мы не может просто так его оставить.

Петрович посмотрел на меня долгим взглядом.

– Живой он, чую. Может, в заимке охотничьей переночевал. Там есть, недалеко. Там и продукты есть, и чай, и чайник, и дрова. Наверняка так и сделал – намотался с грязью до ночи, а идти не захотел. Вот и заночевал.

Рудольфовна, стоявшая у печи, вдруг подала голос:

– Живой. Только не туда пошёл.

Мы все уставились на неё.

– В смысле – не туда? – переспросил я.

Старуха не ответила. Только перекрестилась на красный угол, где висела старая икона.

Петрович крякнул, поднялся.

– Ладно, давайте собирайтесь. Пойдём к усадьбе. А про Степана не думайте – мои мужики найдут, выручат. Не первый раз.

Мы вышли от Рудольфовны, когда солнце только начало подниматься над деревней. Утро было серым, тяжёлым, небо затянуто облаками, которые, казалось, лежали прямо на крышах. Петрович шагал впереди, попыхивая папиросой, мы с Катей за ним, а где-то позади, крадучись, двигалась серая тень – Арчи, который обещал «не отсвечивать», но увязался следом.

Деревня встречала нас тишиной. Ни собак, ни людей, даже дым из труб не шёл. Только где-то далеко скрипел колодезный журавль, и этот звук казался неестественно громким в мёртвой тишине.

– Странно, – произнес я, оглядываясь. – А где все? Людей не вижу.

Староста неопределенно пожал плечами.

– В деревнях нынче мало народу.

– Но не настолько же!

Петрович вновь пожал плечами, ускорил шаг.

– Не выспалась? – спросил я Катю, заметив её бледность и тени под глазами.

– Угу, – отозвалась она, кутаясь в куртку. – Всю ночь кошмары снились. Просыпалась раз пять. Тень какая-то все виделась. Чёрная, бесформенная, будто из темноты сделанная. И глаза у неё – красные, светящиеся, как угли. Будто стоит в углу комнаты и смотрит на меня. Не двигается, просто смотрит. Я просыпаюсь, глаза открываю – никого. Закрываю глаза – снова чудится.

– Жуть, – искренне сказал я.

– И это ещё не всё, – Катя понизила голос. – В самом конце, под утро, когда я уже почти не спала, а так, в полудрёме лежала, туман привиделся. Чёрный такой, густой, как деготь. И в нём – вспышки. Золотые такие, будто молнии, только не белые, а золотые.

Я споткнулся на ровном месте.

– Что? – переспросил я, чувствуя, как внутри всё холодеет.

– Туман, говорю. Чёрный с золотом. Красиво даже, но жутко. А что?

Я остановился. Петрович ушёл вперёд, не заметив нашей заминки. Катя смотрела на меня с недоумением.

– Это просто сон, – тихо сказал я. – Просто…

Петрович обернулся, крикнул:

– Эй, городские! Чего встали? Еще не дошли! Не отставай.

Мы переглянулись и ускорили шаг.

Небольшой лесок расступился внезапно, будто нехотя, открывая пустошь, заросшую полынью и чертополохом. А за ней, на невысоком холме, стояла усадьба.

Мы невольно остановились, разглядывая строение.

Дом был старым, очень старым. Когда-то, наверное, он впечатлял – двухэтажный, с колоннами и широкими окнами, с мезонином и флигелями, в классическом стиле, что любили богатые помещики в прошлые века. Но теперь от былого величия не осталась и следа.

Штукатурка облупилась, обнажив тёмные, словно обгоревшие брёвна. Колонны покосились, одна из них и вовсе рухнула, подперев крыльцо под неестественным углом. Окна – тёмные провалы – смотрели на мир пустотой, стёкла давно выбиты, а те рамы, что уцелели, свисали на ржавых петлях, готовые рухнуть от первого порыва ветра.

Крыша провалилась в центре, и из этой раны торчали чёрные стропила, похожие на рёбра гигантского скелета. Над мезонином, где когда-то, наверное, был балкончик для утреннего кофе, теперь росла берёза – тонкая, кривая, но живая, цепляющаяся корнями за разрушенный карниз.

Вокруг дома буйно разросся бурьян – выше человеческого роста, с толстыми, деревянистыми стеблями, которые, казалось, шевелились даже в полном безветрии.

Но самое жуткое было не в этом.

Справа от усадьбы, метрах в ста, темнела часовенка. Небольшая, однокупольная, сложенная из тёмного, почти чёрного камня. Купол её обвалился, и теперь на его месте зияла дыра, из которой, будто щупальца, торчали корни деревьев. Окна забиты досками крест-накрест, но доски эти сгнили, и в щелях угадывалась та самая чернота, что я заметил вчера у деревенской церкви. Только здесь она была гуще, плотнее, казалось – живой. Стены покрывал мох – бурый, почти красный, будто впитавший в себя кровь. Над входом, над заколоченной дверью, всё ещё угадывалась фреска – лик святого, но краска облупилась, и теперь святой смотрел на мир пустыми, выцветшими глазами, в которых не было ничего, кроме тьмы.