Текст книги "Стража (СИ)"

Автор книги: Сергей Радин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 24 страниц)

– Ниро.

Он думал сказать негромко, а с губ слетел беззвучный сип.

Ниро услышал. Он не оглянулся, не замолчал – только попятился и присел около Вадима в стартовой позе, готовый сорваться с места при намёке на необходимость. Злобный рык он поумерил, но то, что дрожало теперь на низких нотах в его груди, внушало достаточное опасение.

Но только не сидящему на бордюре. Он весело ухмылялся, точно знал какой-то секрет или новость, которые осчастливят окружающих. Ухмылка обладала таким обаянием, что Вадим не мог отвести глаз от лица незнакомца. А тот, убедившись во внимании, почти засиял. И вот тут-то Вадим ощутил, как затекла рука, на которую он опирался, сидя на асфальте: иголочки, только едва покалывающие в пальцах, крепкой морозной метелью обдали всю его спину. Он всё смотрел на незнакомца, почему-то не в силах моргнуть, хотя глазам было очень больно. "Красивый мужик, как выразилась бы Виктория, – вдруг подумал Вадим, – почему же… он мне… Он похож на манекен, у которого отвалилась кожа с челюсти, с зубов!.. У манекена нет плоти. Всё равно похож".

Пауза затягивалась, как и счастливая улыбка "красивого мужика", улыбка, которая у другого человека уже казалась бы не только неуместной, но и идиотской. При взгляде на неё обычно пожимают плечами и, мысленно или на деле постучав себя пальцем по лбу – или покрутив им же у виска, отходят от её обладателя. Улыбку незнакомца идиотской, дурацкой не назвать. Она умудрялась сочетать и чувство радости, и откровенно наглый оскал заплесневевшего черепа.

Да, пауза затягивалась. Но стоило Вадиму шевельнуться (застывшая рука мгновенно взорвалась в мельчайшие осколки), как незнакомец заговорил.

– Итак, мы начинаем игру снова и, лишь благодаря ей, снова же выходим на привычный уровень бытия, где ты вспоминаешь, кто ты, а я обретаю привычные функции твоего извечного антагониста. Может, впервые в истории нашего противостояния произойдёт маленькое, но такое значительное чудо – и мы объединимся? Право же, Страж, мысль довольно забавная на вкус?

– Я не… – начал Вадим фразу "Я не Страж", но закончил по-другому: – Я не понимаю.

– Омоложение пошло тебе на пользу. Смотри-ка, каким молодцом ты выглядишь! А то в последнюю нашу встречу… Говоришь – "не понимаю"? Это что – третий вариант игры? Но ты же должен понимать, что смирно постоять в сторонке и ждать, пока я всё не приберу к рукам, тебе просто не разрешат. Есть и четвёртый вариант исхода, раз уж тебя сейчас так привлекает роль стороннего наблюдателя. Ты отдаёшь предмет сервировки сразу – и наслаждаешься жизнью. Я же и мои преданные слуги оставляем тебя в покое.

– А если нет? – спросил Вадим, заворожённый странной логикой разговора.

– Что – нет?

– Если я не отдам вам предмет?

– Игра на старых условиях? – скривился незнакомец и тут же очаровательно улыбнулся. – Приверженность традициям – это неплохо. Тогда и начало будет традиционным. В качестве основного давления на тебя, Страж, как обычно, пострадает твоё ближайшее окружение, а фоном послужит умирающий город. Кстати, очень одобряю его рост. Справиться с ним будет труднее – в количественном отношении, я имею в виду. Зато сколько фантазии, какое разнообразие приёмов в его уничтожении! Поверь, на сей раз я буду весьма и весьма изобретателен. Простым лицезрением покидающих сию юдоль ты уже не ограничишься, Страж.

– А если… если я не знаю, где находится предмет?

– Интрига! – воскликнул незнакомец. – Ты научился варьировать ситуации! – Он изобразил какой-то сложный жест левой рукой, правая по-прежнему опиралась на его колено и по-прежнему раскачивала круглый предмет – глаза Вадима давно рассмотрели его, но сознание, привыкшее к внешней упорядоченности существующей реальности, отказывалось его идентифицировать. – Мальчик мой! Ты далеко пойдёшь. Жаль только, интриги твои наивны по-младенчески и являют собой оборотную сторону твоей недавней фразы. Ты ведь уже говорил, что не понимаешь происходящего. А теперь, наивно хлопая глазками, уверяешь, что не знаешь о местонахождении предмета! Ми-илый мой, да кто же, кроме Стража, и знает, где находится Кубок?

Ответить на вопрос, для незнакомца, видимо, чисто риторический, Вадим уже не мог. Сознание его, наконец, нехотя, но всё-таки определило словесно предмет, которым неизвестный размахивал столь небрежно, словно авоськой с буханкой. Сознание яростно сопротивлялось выполнению своих прямых обязанностей: оно вопило в ужасе, перечёркивало данную для уточнения картинку, искажало её и даже пыталось перевести взгляд Вадима на что-нибудь другое. Но глаза Вадима будто прилипли к монотонному качанию, и сам он начинал себя чувствовать не человеком, а часами-игрушкой, где для потехи малышей вытаращенные глаза двигаются в такт тиканью: слева – направо, слева – направо, тик-так.

Отрезанная. Нет, отрубленная. Ладно, пусть будет отделённая. Голова без тела.

Значит, вчера не показалось. Вчера этот "красивый мужик" и в самом деле нёс в руках от… в общем, отделённую от тела голову. Эта, что сейчас у него в руках, та же?

И вдруг всё стало на свои места. Да, конечно, незнакомец вообразил себя неким паранормальным существом, которому дозволено всё. Маньяк-убийца, спятивший на религиозной… нет, на мистической почве. Надо заговорить ему зубы, удрать, вызвать соответствующие службы.

А ты кто такой? Новое ощущение дежа вю высосало из Вадима способность размышлять и рассуждать.

Кто ты такой, что тебя преследуют слуховые и визуальные галлюцинации? Тоже спятил? Где твои волосы, которые обычно мягко касаются подбородка? Где очки? Чью одежду ты так легко надел и носишь?

Внезапно в виски плеснулся шёпот: "Не зли его. Дай ему договорить, и пусть идёт. Просто молчи и ни о чём не думай". Вадим почувствовал, как кровь отхлынула от лица: шёпот прозвучал отчётливо, словно в уши воткнули миниатюрные наушники.

– Значит, всё остаётся как раньше.

Неизвестный встал. Теперь, чтобы смотреть ему в лицо (старательно не глядя на мёртвую голову), Вадиму пришлось задрать подбородок, и неизвестный захихикал. При его мужественной внешности мелкий шкодливый смешок показался не столько неуместным, сколько болезненно-странным. Другое дело, что хихиканье утвердило Вадима в мысли: перед ним всё-таки не псих.

– Значит, остаётся…

Неизвестный вдруг присел перед Вадимом на корточки, небрежно приткнул мёртвую голову между коленями и длинно улыбнулся.

Вадим отпрянул, но поза, в которой он сидел на дороге, не позволяла быстро подняться и быть на безопасном расстоянии от безумно-расчётливых глаз неизвестного. А глаза эти, льдисто-голубые, неожиданно полыхнули сумрачно-багровым заревом.

– Я мог бы затоптать тебя здесь, на этом смешном покрытии, именуемом асфальтом, – негромко, всё так же улыбаясь и кривя большой гибкий рот, высказался неизвестный, будто не слыша бешеного рычания Ниро – тот явно не смел подходить ближе, но бесновался у руки-упора Вадима. Чувствовалось: ещё немного – и пёс перепрыгнет невидимую преграду, порвёт поводок страха, удерживающий от решительного нападения.

– Я мог бы плюнуть тебе в глаза и смотреть потом, как ты ползаешь, снова, но безвозвратно слепой, у моих ног. Я мог бы взрезать твои мозги и любоваться идиотом, пускающим слюни. Одно перечисление всех этих возможностей вернуть ничтожного червя его естественному состоянию доставляет мне огромнейшее удовольствие. И лишь одна мелочь портит настроение. Отдай Кубок, Страж. Мы вернулись к исходной точке нашей истории. Неужели ты не пожалеешь город и живых? Это ведь так просто – обменять человеческие жизни на никчемный предмет из меди! Подумай ещё раз, Страж, и дай мне знать о своём решении, которое согреет то пустое пространство во мне, которое у вас, людей, заполнено тем, что вы называете душой. Счастливых тебе размышлений, Страж!

Он поднялся с корточек легко, словно встал со стула, и ушёл, беспечно помахивая за волосы мёртвой головой.

Ниро нырнул под свободную руку Вадима, и некоторое время Вадим даже не пытался понять, пса ли сотрясает нервная дрожь, или рука его самого буквально вибрирует… В пустоте, возникшей вдруг в пространстве вокруг него, слышалось лишь хриплое дыхание Ниро да чьи-то дёрганые всхлипы. Когда Вадим осознал, что ему не хватает воздуха и что он дышит ртом, заглатывая кислород судорожными вдохами, он начал приходить в себя. Первая мысль, на которой он сосредоточился, несмотря на её безумие, была вызвана чёрными каплями на том месте, где стоял псих: "Голова свежая…" Горло сжало новой судорогой, и Вадим неудержимо рассмеялся, перемежая смех пугающими его самого зевающими звуками.

– У тебя истерика, – сообщил он себе, когда просмеялся, а пустота стала заполнять изнутри. – Ниро, твой хозяин – псих. Как тебе это нравится? Сумеешь такое пережить?

"Ушёл? Слава Богу, – застучал в виски уже не шёпот, а тихий голос. – Теперь можно не прятаться, а говорить нормально".

– О чём говорить?! – Вадим вцепился в жёсткую шерсть Ниро и чуть не кричал. – О чём говорить?! Что вы ко мне все привязались?!

"Нас перепутали. Миссию, переданную тебе, должен был выполнить я".

– Так забери назад свою чёртову миссию! Только оставьте меня в покое!

"Слишком поздно. Нас и перепутали потому, что мы излучаем одинаково, но с маленькой поправочкой: моё излучение слабее, потому что я умираю".

– И что мне теперь делать?!

"В тебя пытались вложить мою память прошлого. Твоя память отторгает её как нечто чужеродное и лишне. Если хочешь нормально жить в нормальном мире, – слово "нормально" голос выговорил с подчёркнутым сарказмом, – тебе придётся три дня провести в мире кошмаров. И не думай, что это иллюзия или галлюцинация. А если не хочешь оставаться в мире кошмаров навсегда, вставай и беги – именно беги! – к дому на проспекте Мира, куда я тебя поведу. Беги не останавливаясь, ибо мне осталось жить немного, а при передаче на расстоянии можно потерять половину необходимой для выживания информации – и остаться тебе тогда слепым и беспомощным в мире, который надвигается на этот несчастный город".

Вадим встал на то, что недавно считал своими ногами и что сейчас больше походило на чугунные столбы, по которым кто-то с размаху врезал железным ломом: было и больно, и трясло, и отзывалось свербящим гудением. Стараясь не думать о ногах, он прикинул, как далеко от него проспект. Как-то, прошлым летом, он гулял с Викторией там. Отсюда с час ходьбы. А бега?

"Тебе налево, – подсказал голос. И сделай всё, что в твоих силах, чтобы побыстрей. Мне долго не продержаться".

Послушно двинувшись было налево, Вадим резко замер.

Справа завизжала невидимая за углом женщина. И столько было в этом визге ужаса, что Вадим развернулся и шагнул назад. Всего несколько шагов, чтобы зайти за угол дома и выяснить, что напугало женщину.

7.

"Смотри, опоздаешь".

– Не хочу оставлять за спиной неизвестность. Или там слишком опасно?

"До двенадцати тебя никто не тронет. Единственная опасность – не успеешь узнать от меня, что происходит".

Последнее Вадим слушал, пока бежал до угла. Ниро мчался рядом. Временами касаясь его головы или спины, Вадим думал (он уже понял, что голос слышит лишь сказанное вслух), что его больше интересует сиюминутное, нежели вечное и судьбоносное, на чём настаивает голос. Например, интересует фраза: "До двенадцати тебя никто не тронет". Что это значит? А что будет после двенадцати?.. Не забыть бы спросить по дороге к проспекту.

Торей огибаемого Вадимом дома упирался в дорогу, которая шла параллельно следующему дому. По-утреннему пустынная, дорога эта давала спектакль двух актёров. Вадим остановился, присмотрелся и понял (мгновенный шаг в дежа вю – и крик души или памяти: "Это было! Было! Только декорации другие!"), что спектакль предлагается от театра абсурда.

Женщина стояла на асфальтовом пятачке у перехода через дорогу. Небольшого роста, полная, она крепко прижимала к себе огромную сумку, видимо не чувствуя её тяжести. И, кажется не слыша, не воспринимая собственного непрерывного крика. Широко открытые глаза уставились на источник бесконечного ужаса.

Сначала Вадим поразился: что такого страшного в пьянице, который то и дело падал, слепо шарил руками по дороге, трудно и нелепо – задом – поднимался, чтобы вновь упасть? Потом он разглядел и решительно направился к женщине.

"Пьяница" оказался безголовым.

Как удалось его палачу сохранить подобие жизни в обезглавленном теле, да и было это подобие? Может, в организме задействована какая-то система, заставляющая мышцы сокращаться в определённом ритме – Вадим краем уха слышал о чём-то похожем… Сейчас думать об этом не хотелось. Парень намеренно отключил все переживания и сочувствие к трупу. Труп он и есть труп. Ему ничем не поможешь (как и где-то гуляющему, наверное, до сих пор вчерашнему – подумалось хмуро). А вот чтобы на глазах Вадима женщина упала бездыханной… А вдруг у неё сердце больное…

Труп обрёл устойчивое положение и бодро зашагал на бордюр. Размашистые два шага, начало третьего – Вадим невольно замедлил свой шаг – и нога мертвеца, едва-едва обретшая уверенность, стремительно наподдала по бетонной оградке. Труп снова свалился, и парень поспешно отвернулся: озноб всё-таки прошёл по позвоночнику: будь "пьяница" настоящим пьяницей, с головой, – голову бы эту сейчас кокнул о бордюр, как разбивают для поджарки яйцо.

Вместе с ударом мёртвого тела о дорогу дрогнул крик женщины. Вадим увидел её обезумевшие, стеклянные глаза, уловил в голосе опасный надрыв – и побежал. Схватить её за мягкие полные плечи и развернуть спиной к "пьянице" удалось быстро, хотя она была напряжена. Лет пятьдесят, вон какая кожа на лице свежая, а вот руки подкачали: обтягивает их кожа суховато-прозрачная, с разбросанными тут и там коричневыми пятнами, и вены выглядят под ними не синеватыми, а чёрными. "Убирается по ночам. В детском саду?"

– Смотри на меня! Смотри на меня!

Женский крик перестал резать уши. Она очумело уставилась на Вадима. Нетрудно было догадаться, что воспринимает его она как предмет окружающей обстановки: фонарный столб, магазинная дверь, куст, машина – всё что угодно, на что внимания обычно не обращаешь. Вадим легонько тряхнул её за плечо и повторил:

– Смотри мне в глаза! Смотри и слушай! Нет ничего. Это пацаны, мальчишки балуются. Там кукла, слышишь меня? Кукла на моторчике! С управлением! Там манекен, робот!

Он старался говорить внушительно и потихоньку тянул её на себя, пытаясь увести от опасного зрелища. Сумка у неё оказалась пустой, несмотря на внешнюю раздутость (он хотел взять её, чтоб облегчить движение, но избавлять от тяжести не понадобилось). Он тащил её за дом, там были подъезды, скамейки и – не гуляли безголовые трупы. Там можно было бы по-настоящему утешить и успокоить, вложить в голову дикую идею, наспех им придуманную, о хулиганистых мальчишках, которые нашли новый способ повеселиться, пугая ни в чём неповинных прохожих.

Краем глаза не выпуская "пьяницу" из виду, Вадим следил: Ниро осторожно ходит кругами около трупа. Это мешало парню полностью переключиться на заговаривание женщины, он начал сбиваться на повторяемых фразах. Женщина, чувствуя его неполное внимание, стала делать попытки повернуться, чтобы увидеть, на что он смотрит. Или её просто тянуло ещё раз увидеть тот кошмар, от которого её уводили. Слава Богу, действия Ниро вдохновили Вадима на новый поворот и развитие высказанной им прежде идеи.

– Вам лучше не смотреть. Пришли мальчишки (Ниро подобрался ближе к вставшему на ноги трупу), сейчас они заберут свою игрушку. Не надо оборачиваться, смотрите на меня и слушайте. Вот. Эти хулиганы отключают моторчик (пёс ухватился зубами за брючину "пьяницы" и потащил его в сторону. Тот шёл послушно. Видимо, ему было всё равно, куда идти). А мы с вами потихоньку, потихоньку пойдём, присядем на скамейку…

Голос Вадима дрогнул: он увидел, куда Ниро тащит безголового. Псу нужно помочь, а значит – надо побыстрее увести женщину за дом и надеяться, что она посидит некоторое время в одиночестве, приходя в себя. А если не посидит? Если пойдёт за ним и увидит, что он собирается делать?.. Он ощущал, как рвёт его на части необходимость почти одновременно выполнить сразу два дела: помочь женщине – и помочь Ниро.

– Что же делать? – сквозь зубы вырвалось у него.

"Сними с себя образок. Он на цепочке. Покачай образок перед её глазами и скажи примерно: "Закрой глаза и стой так ровно пять минут". У бедняги хорошее чувство времени. А тебе пяти минут даже много".

– Этих слов точно хватит?

"Точно".

Вадим скоро выполнил данный ему совет, но всё-таки несколько минут потерял, недоверчиво вглядываясь в успокоенное лицо женщины, в сморщенные от старательного зажмуривания веки.

"Не отвлекайся".

На придорожной узкой полоске газона нахохлились три липы. Между первыми двумя пряталась в траве крышка канализационного люка. Именно к нему и тащил Ниро безголового мертвеца.

Вадим быстро обошёл жутковатую парочку. Его снедало беспокойство: а если тяжеленную крышку не оттащить в сторону по причине её неподъёмности? Вон как близко она к земле, почти на одном уровне. Однако тревога исчезла при первом же внимательном взгляде на колодец. Крышка его уже была чуть сдвинута. От облегчения Вадим не заметил и тяжести выворачиваемого металлического кругляша. Итак, всё готово. Осталось столкнуть шагающий труп в колодец. Бордюрная ступенька с дороги на газон здесь была низкой, и можно было надеяться, что мертвец не споткнётся. А там…

А там… Тело рухнет вниз, в вонючую жидкость; рухнет, переломав все кости, и ещё какое-то время будет дёргаться, пока… Пока – что?

Вадим машинально отступил от колодца. До странной парочки, где поводырем был похожий на волка пёс, а ведомым – человек со странным впечатлением дрожащего пространства на месте привычной головы, было ещё шагов шесть.

Человек двигался, несмотря на отсутствие головы. И это живое тело Вадим должен сбросить в зловонный колодец… умирать до конца? Внезапно на Вадима напало нервное неудержимое хихиканье: немножко жив! Ну-ну! Или немножко мёртв? Ага!

"Что происходит? Что смешного ты нашёл?"

– Я не могу его… в колодец.

"Это просто. Встанешь сзади, одного толчка в спину достаточно".

– Я не могу. Он живой.

"А, это. Он мёртв. Хотя и недавно, но бесповоротно. Шептун наложил на него заклинание движения. Как только труп остынет, заклинание перестанет действовать".

– Шептун?

"Да, любитель голов. Он зашёптывает человека до смерти, сворачивает ему голову, а потом – пара шепотков, которые действуют на мёртвое тело как электрический ток, но по определённой логике движения. Трупу главное – встать и идти. Это даже не зомби. Чисто механическое действие… А теперь – толкай!"

И Вадим послушно толкнул.

Кажется, у голоса тоже был талант зашёптывать. Зашёптывать зубы. Внимательно слушавший его Вадим на последнюю фразу среагировал бездумно: упёрся ладонями в мягко подавшийся пиджак и послал вперёд и чуть – кончиками пальцев – книзу. Он проделал всё машинально, но запомнил каждое своё движение, каждый оттенок, все ощущения.

Слуховая иллюзия треска костей изощрённой нервной болью уколола в уши. Вадим сморщился и, отступая назад, услышал приглушённый журчащей жидкостью шумок. Тело свалилось и замерло.

"Закрой люк", – спокойно сказал голос.

– Может вылезти? – Вадим хотел съязвить, но нервно дрогнувшая челюсть сделала его заикой.

"Случайный прохожий может упасть".

Вадим вдруг поднял глаза и огляделся. То, что удивило сначала неосознанно и неосознанно же вызывало опасение, вылилось в конкретный вопрос.

– Почему… Почему никто не выскочил на её крик? Даже в окна не смотрят.

"Предпочитают не знать. Знание слишком обременяет, заставляет если не выйти, то прочувствовать угрызения совести".

– Но ведь могут хоть из окна выглянуть?! Поинтересоваться!

"Ты меня не слушаешь. Интерес – это знание, а знание – это необходимость действовать или необходимость уговаривать свою совесть, что будет действовать кто-то другой. И вообще – мы опаздываем. Проводи женщину до подъезда её дома и – побыстрее ко мне".

– И всё-таки! – упрямо сказал Вадим и помог женщине подняться со скамейки. Он слегка потянул её сделать один шаг, а дальше она пошла-засеменила суетливо и быстро, как игрушка, которую какой-нибудь карапуз бодро тащит на верёвочке. – И всё-таки… Люди всегда любопытны. Даже анекдот есть. Он настолько дурацкий, что всегда вызывает у меня восторг. Про пьяницу, который в три часа ночи орал: "Люди! Люди!"

"А когда в окнах зажёгся свет и люди повысовывались из окон, он спросил: "Люди, почему вы не спите?" Этот анекдот?"

– Этот.

Вадим ускорил шаги, переводя женщину через дорогу. А женщина то ли устала кричать, то ли вверилась сильной уверенной руке, то ли после транса ещё не пришла в себя, семенила рядышком, заметно прижимаясь к поддерживающей руке. А Вадим только раз глянул в сторону канализационного колодца и уже не мог отделаться от прилипчивого образа шевелящегося на дне трупа и шума вонючей (он даже учуял смрад) жидкости и шлёпанья по ней мёртвых рук. Поэтому упрямо сказал:

– Ты не ответил.

"Есть такая вещь, как сила привычки. Если человек всю жизнь видит вокруг себя одно и то же, он очень тяжело переживает перевёрнутый порядок. Или вообще не воспринимает его. Или ждёт до последнего, что прежний уклад жизни вот-вот вернётся. По-твоему, люди должны быть любопытны, должны мчаться на помощь по первому зову. А по-моему, в шесть утра городские улицы должны быть очень оживлёнными. По-моему, июньское солнце должно было давным-давно встать".

Женщина, шедшая до сих пор на полном автоматизме, неловко заторопилась. Не оглядываясь, она забежала в подъезд девятиэтажки. Кажется, именно сюда она и шла.

Теперь Вадим освободился и мог оглядеться.

Голос был прав.

Улица находилась недалеко от проезжей части. По дороге замедленно, словно ещё не проснувшись, плыли машины. Тихонько прокрался троллейбус, с таким ощутимо тяжёлым ходом, что, казалось, случилась какая-то неполадка на линии и машине не хватает мощности. А вот и остановка. Рядом с переулком. Одна-две фигуры. А ведь вторник, рабочий день.

Небо тоже подкинуло сюрприз. Не такой, чтобы уж очень "ах!". В первый момент и не сообразишь, в чём, собственно, дело. Лишь после недоумённого разглядывания Вадим сделал открытие: неба нет. Есть странный, подсвеченный серо-жёлтым туман, в который упираются верхушки высотных зданий. Ровная, угадываемо зернистой структуры, дымка цвета усталости плотно скрывала солнце и была не только неподвижно плотной, но и, по ощущениям, увесистой. Свет из-за неё был не бодрый, утренний, и не выжидательный, как перед грозой. Вечер, забывший стать ночью.

"Люди оживут ближе к восьми, – заговорил голос. – А вот солнца ты так и не увидишь. И если по прошествии трёх дней ничего не изменится, город умрёт".

– Надо полагать, ты подталкиваешь меня к выводам, что во всём виноват Шептун, – вздохнул Вадим и встретился глазами с Ниро, повернувшим серую башку посмотреть на разговорчивого хозяина. – А второй и главный вывод – на роль спасителя существует только одна кандидатура. Не знаю, как вам, но мне эта кандидатура ну очень не нравится.

8.

Дверь подъезда Вадим успел за собой придержать, не грохнул ею всё-таки. Хотя желание было. Вслух он не говорил, но последние минут пять ясно ощущал: кто-то – за ним. Он не знал, как определиться с ощущением: кто-то смотрит в спину, кто-то дышит в затылок или кто-то наступает на пятки? Ниро тоже среагировал: уже не просто бежал, а поджал уши и хвост и время от времени дёргался посмотреть назад.

Они влетели в подъезд, и Ниро сразу оглянулся. Расслабился так явно, что и Вадим тоже было вздохнул с облегчением. И в это время предмет, маячивший у двери подъезда, предмет, который голос предложил в качестве ориентира: "Беги в подъезд с красным!", вдруг перестал быть только ярким пятном на сетчатке глаза и оформился в гробовую крышку.

Вадим не поверил. Открыл дверь и удостоверился: длинная, красная, без фотографии. Почему же он сразу не понял, что в одной из квартир покойник? Почему не сразу понял, что это красное – доска от гроба? Голос продолжает мозги пудрить?

Он не успел отдышаться, как явилась следующая инструкция: "Третий этаж, слева последняя дверь".

Сумрачная прохладная пещера наверх. Окна на север да пелена того же странного тумана. Тишина, подчёркнутая шагами и дыханием.

Одолев первую лестницу, Вадим ухватился за перила другой и привычным рывком хотел послать тело дальше.

Дверь внизу открылась – или показалось?

Он держался за перила и свешивался назад. Дышать приходилось ртом: иначе он ничего не слышал, а там, внизу, тени были густы, и спрятаться в них мог кто угодно.

Сверху коротко проныл Ниро.

Звук его почти человеческого всхлипа заставил Вадима подниматься дальше. Разглядеть внизу он так ничего и не разглядел, но беспокойство, что он и Ниро в подъезде не единственные, не оставляло.

Нужная дверь будет открытой. Эта уверенность, ничем не обоснованная, поселилась в Вадиме внезапно и даже вытеснила тревогу. Он попытался просчитать варианты, почему дверь может быть открытой. Хозяин знает о его приходе и заранее открыл, не зря его голос ведёт Вадима. Хозяин болен, сразу выйти на звонок ему трудно, район тихий, дверь он вообще не закрывает… Подумалось: фантастика, как легко он принимает ошарашивающую данность, что хозяин дома, но его голос… Вне дома? Сумасшествие.

Дверь была открыта, но так, как предполагал Вадим. Он думал потянуть за ручку – и войти.

Дверь была открыта так, что между нею и косяком темнело пространство. И тянуло из квартиры запахом жжёного, душного. И это душное навевало впечатление высоких потолков и уходящих ввысь, слаженно поющих голосов.

Свечи. Это их запах.

Он прошёл тёмную прихожую, мельком скосил глаза на часть кухни, видной слева, сообразил, что справа – ванная комната, и тихонько толкнул дверь в жилую комнату.

"Не может быть! ТАК я опоздать не мог!"

Странно, что не воет Ниро.

Посреди узкой комнаты, на стульях, покоился гроб. Лежащего в нём человека почти не было видно из-под белого покрывала и белых полос, обвивающих его голову. Подойдя ближе, Вадим понял, что полосы церковные: в складках пропадал и морщился церковный шрифт… Лицом к покойнику сидела старушка в чёрном, маленькая, со скорбно-сосредоточенным лицом, одетая настолько закрыто, что показалось (а горящие свечи и неожиданно холодный воздух в комнате подтвердили впечатление) – за окнами зима. Старушка вполголоса читала, водя жёлтым пальцем по жёлтым страницам книги на коленях.

– И что теперь? – прошептал Вадим.

Старушка искоса глянула на него и снова опустила глаза в книгу.

"Сядь рядом со мной, левой рукой возьми моё запястье и сиди, пока не поймёшь, что достаточно".

Механически выполняя приказ, Вадим отвернулся от гроба взять стул и поспешил задать ещё один вопрос:

– Но если ты умер, то как же?..

Он замялся, потому что не знал, как выразиться.

"Умерло физическое тело, – понял его голос, – начинается распад тех, которые вы называете астральными, распад и отделение. Объяснять некогда. Времени в обрез… Боишься? Бояться нечего. Это всего лишь плоть. Такая же, как камень, трава или вода".

Пришлось сесть спиной к окну. Неловкая возня с жёсткой тканью (чтица напротив пару раз изумлённо поднимала глаза, но замечаний не последовало) закончилось тем, что Вадим обхватил кисть покойника вздрагивающими от смущения пальцами.

Ничего не происходило. Ниро лёг у ножек табурета, одна его лапа грела кроссовку Вадима. Почти через минуту в комнату заглянул какой-то старик, к нему присоединилась тучная старуха, они поглазели на парня и ушли – судя по грузным шагам, на кухню. Вадим наконец успокоился, перестал думать о неловкости своего положения и ситуации в целом и взглянул на лицо покойного.

Жёлтая маска лица осталась неузнанной. Но едва Вадим попытался представить, как выглядело это лицо живым, его руку, лежащую на запястье покойника, засвербило. Сначала он решил, что рука слишком напряжена – попробуй, расслабься, когда держишь мёртвую кисть!.. Потом пришлось отодвинуть стул чуть назад, к окну, – собственную руку выгнуло так, что Вадим вынужден был опустить в гроб и локоть.

Старушка в чёрном запнулось, но, кажется, сделала для себя вывод, что Вадим – очень близкий покойному человек, отчего и прощается с ним столь своеобразно.

Руку Вадима внезапно стиснуло и прижало локоть к локтю с лежащим покойником. Пришло даже ощущение, что кто-то безжалостно скрутил обе руки, живую и мёртвую, проволокой с колючками.

"Больно! И почему я выполняю все приказы Голоса? Он почти ничего не объясняет. Но ведь и ты не спрашиваешь. Что сейчас происходит со мной? Вот сунут меня в гроб к покойнику и похоронят вместе с ним… И всё-таки… Мысли не те. Такое чувство, либо я думать разучился, либо думать мне не дают. Только начинаю какую-нибудь мысль – и… Господи, а тошно-то как! Надо встать, а то я им весь пол, и себя, и гроб облюю… Почему я сижу здесь, рука об руку с мертвецом? Может, и Голоса никакого не было. Галлюцинация. Слуховая. Фильм ужасов. Через секунду-другую мертвец откроет чёрный запавший рот, и на меня хлынут скользкие чёрные змеи. Эй, давно ли бросил писать стихи и перешёл на ужастики?"

Вызывающая мысль явно хорохорилась. Он уже чувствовал чистый, настоящий до последнего ощущения страх – и не мог пошевельнуться.

Не мог, когда Ниро вдруг встал с его кроссовки и зарычал на дверь.

Не мог, когда за дверью, так и не прикрытой до конца, в коридоре подъезда, послышались шаги. Смешная фраза – "послышались шаги"! В коридоре бесновался гигантский идиот, грохоча по полу гигантской сваей с ближайшей стройки, отчего содрогался весь дом. Тонко и противно задребезжала посуда в старом серванте. Старушка-чтица сбилась и всполошённо уставилась на дверь, быстро-быстро крестясь одной рукой, а другой прижав к себе "Молитвослов".

А за дверью в прихожую жёстко и сухо затрещало. Мгновением позже кто-то слабо вскрикнул и раздался смачный хруст, словно там раздавили огромную муху.

Потом дверь резко распахнулась и ударила по стене

В комнату, кроша и ломая дверной проём, двинулось нечто. Его высота определялась коленными суставами, которые почти упирались в потолок; тело пряталось внутри частокола этих странных, изломанных ног и лишь мелькало и угадывалось в общем движении.

На секунды нечто застыло, и Вадим понял, что перед ним сверхувеличенный макет какого-то насекомого. Не паука – каждая нога чудовища горбилась жёстким мышечным вздутием ("Кузнечика, – отстранённо размышлял Вадим, – зелёного кузнечика, который сидел в траве – представьте себе, представьте себе…"). А макет – потому что конечности отливали холодным металлическим сиянием, хоть и были усыпаны растущими прямо из металла шипами и щетиной.