Текст книги "После бури. Книга вторая"
Автор книги: Сергей Залыгин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 26 страниц)
Новгородский подошел, остановился, потом и еще уже несколько искусственно чуть приблизил к ним свою высокую спортивную фигуру, чуть откинул голову назад, чуть поднял над головой руку, а на руке – указательный палец и тихо, отчетливо, но без какого-либо выражения проговорил:
– Кота на мясо изрубили.
Златую цепь в Торгсин снесли,
А Лешего сослали в Соловки...—
повернулся и ушел.
И Корнилов вдруг понял, что он никогда не знал Новгородского, даже в лицо не знал, не помнил лица и спортивной фигуры тоже... Все, все встречи и разговоры были как-то мимо, мимо...
И только в этот момент, в эти секунды – узнал. И запомнил на всю жизнь.
Если не увидит Новгородского больше никогда, ни при каких обстоятельствах, все равно теперь уже не забудет. Если будет видеть то и дело, ежедневно и в разных обстоятельствах, при Корнилове останется только одно, вот это одно-единственное впечатление:
Кота на мясо...
А тут распахнулись двери, с шумом, с громким дыханием из зала выплеснулась толпа – начался перерыв.
Люди были возбуждены, энергичны и словно бы готовы были вот-вот вцепиться друг в друга – для продолжения споров, для доказательств своей правоты.
Корнилов кинулся в эту толпу, стал разыскивать Прохина. Нашел быстро, вокруг Прохина было много людей, они что-то спрашивали, что-то хотели ему сказать.
Прохин, стоя в дверях, оглядывался и на зал заседаний, и на фойе: в зале в окружении еще большего числа людей стоял товарищ Озолинь, он-то и нужен был Прохину, в фойе толкались Корнилов и Сапожков с бумагами, которые ему были нужны тоже, вот он и смотрел туда-сюда. Заметив Корнилова, он махнул рукой, дескать, давай, давай сюда, быстренько! Сам же, резко повернувшись, направился в сторону Озолиня.
– Нас зовут, Никанор Евдокимович,– сказал Корнилов Сапожкову, и они пошли в зал и довольно долго ждали, покуда Прохин и Озолинь, отойдя в сторону, о чем-то очень серьезно говорили друг с другом, давая понять, что никто не должен их разговору мешать.
Когда же Прохин посмотрел наконец цифры, которые передали ему Корнилов и Сапожков, он сказал:
– То, что нужно! Теперь я на вопросы отвечу! Тут перерыв кончился, зазвонил звонок, люда валом валили в зал, занимали места.
Товарищ Озолинь направился к выходу, наверное, уезжал совсем, закончив свое участие в съезде плановиков.
Председательствующий объявил:
– Для ответа на вопросы с мест слово имеет товарищ Прохин!
Прохин же, однако, начал не с тех вопросов, для ответа на которые Сапожков и Корнилов подготовили ему цифры, он сказал:
– Товарищи! Через час или два вы получите газеты, которые сегодня выходят с опозданием ввиду чрезвычайных сообщений.– Тут Прохин замолчал, а зал множеством глаз всматривался в него.– Товарищи! В нашей стране еще в начале года был раскрыт антисоветский заговор. Да, был раскрыт заговор, его участники ставили конечной целью свержение власти рабочих и крестьян, Советской власти и диктатуры пролетариата. Заговорщики не надеялись выйти победителями в открытой схватке, они прекрасно понимали, что нет в мире такой силы, которая способна победить Красную Армию и весь наш советский народ в открытом бою, они знали, что мировой пролетариат сорвет эти замыслы и выступит против собственных капиталистических правительств, как это уже было в годы гражданской войны, вот почему заговорщики действовали самым коварным способом: они разрушали нашу промышленность, вместе с тем, понятно, и нашу обороноспособность и выбрали для этого наиболее важный, наиболее решающий и наиболее уязвимый участок, а именно угольную промышленность. Всем понятно: не будет топлива – остановится транспорт и другие активно энергопотребляющие, то есть крупнейшие предприятия, с таким трудом восстановленные нами после голода, разрухи и нищеты, которую принесли нам мировая и гражданская войны. И вот нынче, когда мы в целом по сельскому хозяйству уже превосходим довоенный уровень тысяча девятьсот тринадцатого года, когда мы вот-вот превзойдем и промышленный уровень, когда в текущем году мы намерены выработать пять миллиардов киловатт-часов электроэнергии против двух миллиардов тысяча девятьсот тринадцатого года, а каменного угля добыть тридцать пять миллионов тонн против двадцати девяти в том же тринадцатом году, когда мы намерены построить первую тысячу автомобилей и первые три тысячи радиоприемников, в этот решающий момент вам удар в спину из-за угла – специалисты горного дела, объединившись во вредительскую шайку, выводят из строя на шахтах Донбасса механизмы и оборудование, организуют затапливание шахт и завалы, заведомо неправильно выбирают объекты эксплуатации. Я не называю сейчас имен главарей вредительской организации, я повторяю, сегодня вы из газет узнаете обо всем гораздо подробнее. Доказано, что вредители работали под прямым руководством своих заграничных хозяев-капиталистов, таких, как «Объединение бывших горнопромышленников Юго-Востока России» во главе с Соколовым, как «Объединение бывших директоров и владельцев в Донбассе» во главе с Дворжанчиком в еще многих и многих сметенных пролетарской революцией капиталистов, которые до сих пор мечтают вернуть свои владения и свою власть. Но этому не бывать, товарищи, наш народ навсегда распрощался со своими эксплуататорами, с организаторами невиданной бойни – мировой войны! Этому не бывать! Мы ответим им удвоением, утроением нашей бдительности и новыми трудовыми успехами и дерзаниями на всех ступенях в участках нашего социалистического строительства, во всех звеньях производства, руководства в планирования! И планирования! – повторил Прохин. И сел.
В зале была тишина. Тишина многих-многих людей, многочисленная тишина. Корнилов в последнее время стал ее, такую, то и дело замечать и переживать ее стал, еще не зная, как именно, но переживать, а здесь она была особенно глубокой и продолжительной. Потом Прохин эту тишину нарушил, обратившись к председательствующему.
– Продолжаем заседание,– сказал он.– Продолжайте!
– Ваше слово, товарищ Прохин,– ответил председательствующий.– Ваши ответы на вопросы, которые были заданы еще до перерыва.
Прохин снова встал и, пользуясь цифрами, которые подготовили ему Сапожков и Корнилов через Краснова, стал отвечать. По поводу планов переселения отвечал он, по поводу запасов полезных ископаемых, а Корнилов все еще был погружен в тишину и слушал ее...
Прохин же говорил, что переселение в Сибирь из центральных районов европейской России надо всячески развивать и довести его к концу пятилетки до 200 тысяч человек, хотя и это мало – численность переселенцев в три раза меньшая, чем в начале нынешнего века.
Что отсутствие четких установок со стороны Госплана СССР привело к тому, что во многих ведомствах стали думать: «Пятилетний план – это несерьезно!»
– Я понимаю,– говорил Прохин,– что Госплан дал повод для таких рассуждений уже тем, что мы на местах составляли свою пятилетку почти год, а теперь тем же Госпланом нам спущены совершенно другие контрольные цифры, на основании которых мы должны составить новый план за три месяца. Но мы и при этих условиях, мобилизовав все свои силы и возможности, скажем Госплану: ваши цифры все еще занижены! Мы выдвигаем встречные показатели, которые будут значительно – в ряде случаев и в два, и в три раза – выше ваших!
Были аплодисменты. Бурные.
– ...Прирост посевных площадей нам дан три процента, а мы говорим: «Нет и нет, мы будем планировать десять процентов!»
...Мы обеспечим рост тяжелой промышленности на сто девяносто семь процентов!
...Легкой – на двести сорок пять процентов!
Аплодисменты.
Представитель угольщиков говорил:
– Мы вкладываем в каменноугольную промышленность восемьдесят два миллиона рублей и повышаем добычу угля с трех до шести миллионов тонн в год, производство же кокса увеличиваем на пятьсот девяносто семь процентов.
Аплодисменты.
Представитель секции научных работников:
– Брошен лозунг культурной революции! Социальная революция невозможна без революции культурной, и нам нужна химизация и электрификация мозгов, нам нужно создать армию мыслителей!
Аплодисменты.
Представитель Аульского окрплана:
– Кулак проникает в коллективные хозяйства. Он даже создает «дикие», самостийные колхозы из зажиточных, в которые только для вида и отчета вовлекаются бедняки. От таких колхозов за версту разит кулацким духом, одни названия чего стоят: «Любовь и правда», «Всем надо», «Вспых вулкана»! Товарищи! О чем это говорит? О том, что нам нужна бдительность, бдительность и еще раз бдительность.
Смех, аплодисменты.
Представитель еще одного округа, Корнилов не расслышал какого:
– По кормовому балансу наш пятилетний план является философией нищеты! Надо исправлять положение!
Аплодисменты.
– Благодаря Крайплану мы стали работать беспланово! Это вас в первую очередь касается, товарищ Г1рохин!
Аплодисменты.
– Здравоохранение идет не вверх, а вниз. Мы не знаем структуры населения, а планируем здравоохранение! В Красносибирске двести пятьдесят три человека на одну больничную койку, а к концу пятилетки будем иметь двести девяносто!
Аплодисменты.
– Закрепляется такое баловство словами, как «развертывание животноводства», а чтобы мы выполнили план, нужно, чтобы все до единой коровы при каждом отеле приносили по два теленка? Перевоспитаем коров!
Аплодисменты.
– Многие цифры созданы одним волевым напряжением, а больше ничем!
Аплодисменты.
– 3арплата учителя – это проблема, возникшая вместе с первым учителем на земле!
Апло...
«И что это такое? – спрашивал себя Корнилов.– Почему всем без исключения аплодисменты?»
«А потому,– отвечал он сам себе,– потому что здесь все единомышленники и самые разные слова – серьезные, тревожные, шутливые – ничуть этому единомыслию не мешали! Ничуть! Наоборот – не одинаковые, а разные слова людей сближают!»
Работая в Крайплане, он, конечно, успел побывать на разных собраниях-заседаниях, даже на трибуну не раз успел взобраться, но нынешнее краевое совещание плановиков недаром было названо съездом, оно было многочисленным, а многочисленность – это не только количество, это качество и стремление, которое призвано определить будущее. Хотело его определить... Оно хотело своротить горы, рвалось к этому, жаждало этого и было бы оскорблено и унижено, если бы кто-то один отверг это желание. Тут одно из другого следовало неукоснительно: чтобы своротить горы, нужно было единодушие, а чтобы было единодушие, нужны были горы... Люди здесь, хотя среди них были и совсем еще молодые, все равно уже многое-многое успели совершить, обладая силой единодушия, без него они в себя-то не представляли, без него они никого не представляли – ни Вегменского, ни Бондарина, ни Корнилова, ни Сеню Сурикова, без него здесь и человек-то переставал быть человеком...
«Еще бы,– подумал Корнилов,– единодушием эти люди утвердились как люди – выиграли войну! Гражданскую!»
Тут же кто-то из выступающих это подтвердил:
– Товарищи! Мы для чего гражданскую войну воевали? Может, для того, чтобы сегодня сдать буржуазии наши завоевания?!
«Заговор в Донбассе? – подумал Корнилов.– Что ему можно противопоставить, если не единодушие?»
И опять подтверждение:
– Ответим контрреволюционерам – заговорщикам удвоенными, утроенными темпами! И сплочением своих рядов!
И дальше, и дальше, и все под аплодисменты продолжалось совещание.
Коммунальное хозяйство неизменно рассматривается нами с точки зрения «пропадай моя телега, все четыре колеса!».
– Темпы стремительные: нынче в крае восемьсот четырнадцать колхозов, а в конце пятилетки их должно быть четыре тысячи семьсот тридцать девять! Но крестьянское хозяйство в коллективное по разверстке перевести нельзя. При военном коммунизме уже была «коммуния» и мы Советскую власть чуть не потеряли! А нынешняя обстановка? Это же пища для кулака. Куда мы его денем, кулака-то? Ему на роток не набросишь платок!
– В нашем пятилетнем плане нет качества.
– Когда я в перерыве пил чай...
– А чай при чем?
– Чай успокаивает!
– Чай возбуждает!
– Одним словом, я не против развития социалистического сектора, раз Россия – Советская Социалистическая Республика. Но вот вопрос: как?
– А нас трясет как в лихорадке, то уголь, то кокс.
– Вопросы пущены по воле волн.
– В крае есть Сахара и есть Норвегия, а мы всех причесываем под одну гребенку.
– Товарищи! Мы что строим, социализм или бодягу какую-нибудь? Если социализм, тогда вперед и вперед! Со светлым умом, с чистой совестью.
С громом-звоном на сцену выкатился на своей тележке секретарь Ременных и громким голосом объявил:
– Товарищи! Я позволю себе прервать на минуту прения важным сообщением: в Красносибирск приехал московский театр «Пролеткульт», сегодня он ставит интересную постановку «Власть». Есть мнение: постановку посмотреть. Если сегодня смотрим «Власть», тогда завтра нам придется работать без обеденного перерыва. Кто «за»? Подавляющее большинство! Начало «Власти» в семь часов вечера!
Ременных тоже поаплодировали, и он укатился за сцену, а прения продолжались:
– Какой там знак в конце нашей контрольной цифры – восклицательный или вопросительный!
– Я за пятилетний план, но я боюсь и на пять лет убегу в тайгу!
– А мы составили уже семь пятилеток!
– Паротравополье плановики осваивали два года, а сколько нужно будет крестьянину?
– Меньше двух!
– Вашими бы устами да зерно черпать!
– Мадемуазели коровы по нашему плану должны будут очень рано выходить замуж!
– Плановые работники Сибири проделали египетскую работу!
– Капиталистическое окружение нам размышлять и мешкать не позволит! Замешкаемся, не создадим могущественного государства, и нас придушат, как щенков!
Снова прикатился Ременных, сообщил данные мандатной комиссии:
– На совещании, которое газеты называют даже съездом, присутствуют сто тридцать восемь человек. От окрпланов пятьдесят человек, в том числе пятнадцать председателей окрпланов и два заместителя председателей, от парторганизаций округов – восемь человек, от профсоюза – пять, от Крайисполкома – двое. Остальные – от Крайплана. Членов и кандидатов партии – шестьдесят три, беспартийных – семьдесят пять. Товарищи! Здесь очень много присутствует по пригласительным билетам, к ним особая и многократная просьба: не мешать работе, то есть не подавать реплик!
И Ременных опять укатился, ему опять поаплодировали.
Итак, все, кто тут был, стремились «вперед!», а впереди всех в этом стремлении был Прохин, всеми так понималось. Даже называя низкие цифры, люди все равно завидовали Прохину, его решительности, его готовности исполнить что-то неисполнимое, его непоколебимости, в конце концов, жертвенности.
И все ждали, что в заключение скажет Прохин. Прохин сказал так:
– Товарищи! Мы еще не все ясно понимаем, что нынче происходит. Какой мы исторический момент переживаем? А происходит крутой поворот не только во всей нашей жизни, но, и это главное, во всех ее перспективах. И вопрос встает с такой же остротой, как он стоял в гражданскую войну: мы или они! Тут кто-то сказал, что военный коммунизм мы временно сменили на нэп. Мы всегда говорили, что нэп – это временно, что нам нужно отдохнуть от борьбы, сделать передышку, набраться сил, поумнеть и перейти в решительное наступление. Но наши враги нам передышки не дают. Однако и врасплох они нас никогда не застанут, нет! Мы ведь и в гражданскую войну вовсе не мечтали о том, что вот победим и настанут сладкие времена, настанет благодушие. Нет и нет, мы и тогда ждали невероятных трудностей в начальном периоде строительства социализма хотя бы потому, что знали – нам придется начинать с нуля! Конечно, такого вот шахтинского дела мы не ждали никогда. Но и тогда, и теперь все преодолеют наша партия и энтузиазм масс, которые впервые в истории освободились от гнета капитализма и своими руками созидают свое будущее. Наш час снова настал, и мы переходим в решительное наступление, по которому многие из нас уже соскучились, истосковались душой, умом и сердцем! Все зависит от людей, то есть от нас с вами. Зависит от того, может или не может у нас в Сибири повториться то, что произошло на шахтах Донбасса. Ответим на вопрос: разве мы гарантированы от этого? Разве кто-нибудь из нас может выйти на трибуну и заявить: «Ручаюсь своими убеждениями, своей жизнью и жизнью моих товарищей, этого у нас не повторится!»? Все зависит от людей! Решение организационной проблемы, проблемы кадров, их расстановка – это уже половина дела, если не больше, половина успешного решения проблем технических, это уже гарантия в достижении контрольных цифр, которые мы сегодня утверждаем! Да, у нас очень мало специалистов, еще меньше специалистов, безоговорочно и до конца преданных нашему великому делу. Я вам приведу пример: первые в крае коксовые печи проектировал у нас аптекарь. Да-да, аптекарь, фармацевт, вот кто! Конечно, до сих пор, хотя и не так часто, но нам переадресовывало кадры ОГПУ. Там проверяют человека и, учитывая наш голод в специалистах, посылают его нам. Но что там говорить: нам не на кого надеяться, как только на самих себя и еще и еще раз на свою бдительность! Товарищи! Мы планируем пятилетие, а у нас за плечами невыполненное важнейшее обязательство – план хлебозаготовок за прошлый год не выполнен, мы миндальничаем с кулацкими элементами на селе, которые скрывают хлебные излишки. Может быть, кто-то думает, будто плановых органов не должны касаться текущие задачи, и некоторые окрпланы, судя по их реальным делам, так и смотрят на дело! Товарищи! Хлеб сегодня – это материальное обеспечение нашего будущего, нашего первого пятилетнего плана! Нет хлеба – нет пятилетки! И я заверяю: Крайплан будет жестоко требовать с окрпланов хлебозаготовки. Тут меня спрашивали, почему среди нас нет представителей крупнейшего нашего округа – Омского округа? Я объясню откровенно: кроме того, что у них нынче сильное наводнение и по главной Любинской улице они плавают на лодках, кроме этого, они еще и не выполнили план хлебозаготовок и вот занимаются его выполнением. И пусть они к нам в краевой центр носа не показывают, пока не выполнят, пока не перевыполнят план по хлебу! Да, товарищи, трудные времена! Но я скажу так: чем труднее время, тем больше в это время делается, тем ближе мы к нашей цели! И я могу с уверенностью сказать: мы легких задач и времен никогда не искали и никогда искать не будем! Да здравствуют трудные времена!
Зал аплодировал горячо и продолжительно.
...Идти в театр, смотреть московский «Пролеткульт» у Корнилова не было настроения.
Завтра Ременных спросит: «Вы что же это, Петр Николаевич, не поддерживаете наши культурные начинания? Откалываетесь от коллектива? Надо было пойти, показать пример товарищам с мест, из округов, пример организованности краевого планового аппарата!» Но бог с ним, с Ременных, Корнилов пошел не в театр, а в Крайплан, в свой кабинетик, к своим бумагам с цифрами и планами, с перепиской, с данными о природных ресурсах Сибири. Он ведь к этим бумагам привязался, чувствовал себя своим среди них.
КНЯЗЬ УХТОМСКИЙ
В Крайплане было пусто. Корнилов заглянул к секретарше Прохина, может, Прохин еще раз звонил, просил подготовить ему какие-то цифры на завтра!
Нет, Прохин не звонил, а секретарша, совсем недавно принятая на работу дама в годах, в комплекции, но, как и положено быть, подпудренная и подкрашенная, беседовала с каким-то посетителем по-французски.
– Неужели там было интересно? – спрашивала секретарша.
– Если бы через два дня на третий там подавали бифштекс, я бы не ушел оттуда – изысканное общество!
Приблизительно так понял этот разговор Корнилов, приблизительно – во французском он был не силен, забыл со времен самарского реального училища.
Он внимательно посмотрел на посетителя. Что за фрукт? Фрукт был молод, лет двадцати пяти, и порядочно помят: бледный, со впалыми щеками, с морщинистым лбом, глаза только слегка прикрыты, одежда серая, поношенная, помятая. Сапоги, правда, были шевровые, блестящие, попахивали ваксой.
Что это «бывший», хотя и молод, но все равно он, сомнений нет, хотя бы потому, что французский язык. Корнилов с любопытством посматривал на посетителя. Секретарша и еще сказала:
– Может быть, вам обратиться вот к этому? Он ведь здесь тоже некоторый начальник. Обратитесь, пожалуй...
Молодой человек встал, прищелкнул сапогами, поздоровался и, протягивая серенький неопрятный клочок бумаги, все еще сохраняя в речи что-то от французского, сказал:
– Здесь все написано. Здесь все написано гораздо лучше, чем я могу объяснить. Но нет товарища Прохина и меня некому принять. Может быть, вы примете? Поможете! Мне нужна помощь. Мне, честное слово, сию же минуту нужна помощь!
На клочке бумаги с неровными краями было отпечатано типографски и вписано от руки следующее:
Форма «В»
Бюро распределения рабочей силы
Адрес:Крайплан
Корешок исполнения№ 79
Вследствие в/требования от...
Направляетсягр-н Ухтомский Юрий Юрьевич на должность младшего библиотекаря
Зав. секцией(подпись неразборчива)
Такого вида бумажки Корнилов знал, не один раз в КИС направляли таким же способом работников – счетовод по такому квитку был принят и делопроизводитель, и на этот раз он тоже ничуть не удивился бы, если бы не одно обстоятельство: строка «Вследствие в/требования» была зачеркнута, от руки же вписано: «По направлению ОГПУ».
– Давно ли вы оттуда, Юрий Юрьевич? – спросил Корнилов.
Молодой человек ответил четко:
– Вот уже два с половиной часа.
– Не так много,– заметил Корнилов.
– И не так мало!
– Куда же вы торопитесь?
– На работу. Я должен устроиться на работу немедленно!
Корнилов посмотрел на Ухтомского в ожидании пояснений, тог пояснил:
– Во-первых, я должен получить денежный аванс. Ну, хотя бы рубль. Ну, хотя бы пятьдесят копеек. Во-вторых, я должен получить справку, что я состою на работе. Обязательно справку – у меня нет никакого вида на жительство, а без справки меня в дом крестьянина не пустят переночевать. В ночлежку не пустят!
– Рубль я вам одолжу.
– Большое спасибо! Я вам признаюсь, я имел какие-то копейки, но знаете, сколько на воле соблазнов? Ну вот, я и выпил лимонада, а потом еще почистил вот это.– Он показал на сапоги.– Когда неожиданно выходишь на волю да еще с направлением на работу, становишься совсем взбалмошным, как ребенок! Так как же справка?
– Справку мы напишем.
– С печатью?
– С печатью КИС. Комиссия по изучению производительных сил Сибири,– зачем-то прояснил Корнилов, хотя молодому человеку, судя по всему, это было совершенно безразлично, что за комиссия, что за печать, лишь бы печать.
– Круглую? – спросил он уже радостно.
– Круглую! – подтвердил Корнилов.
– Не знаю, как вас и благодарить,– вздохнул молодой человек.– Право, не знаю. Такое положение, такое, знаете ли, положение! Я их там очень просил, чтобы они выпустили меня завтра после завтрака, а не сегодня перед самым обедом, я предчувствовал, что со мной получится неприятность. Конечно, не послушали... Да и мои... мои коллеги советовали не задерживаться до завтра. Простите, как вас зовут?
– Петр Николаевич!
– А меня можете называть Юрой!
– А по фамилии?
– Можете и по фамилии. Отчего же? Я к этому тоже привык.– Теперь молодой человек стоял свободно, опираясь одной рукой на стол секретарши, напряженность в его фигуре не то чтобы исчезла совсем, но уже не бросалась в глаза, морщины на лбу расправились, в общем, он стал похожим... ну, конечно, на самого себя, еще молодого, воспитанного и много пережившего человека.
– А вот скажите, фамилия Ухтомский – это что же? Та самая?
– Та самая...
– Княжеская?
– Князь был моим дядей.– И потом уж совсем весело он заметил: – А я был его племянником! И наследником! Разумеется, что все это было так давно, что кажется, не было никогда.
– Ах, вот как,– усмехнулся Корнилов.
– Именно так, именно так,– подтвердил Ухтомский.
Когда уже готова была справка о том, что «Предъявитель сего гр-н Ухтомский Юрий Юрьевич состоит на службе в Краевой плановой комиссии в должности мл. библиотекаря», когда справка была заверена круглой печатью КИС, а счастливый Ухтомский направился к выходу, чтобы где-нибудь пообедать и подыскать ночлег, Корнилов и еще спросил его доверительно:
– Сидели-то вы, Юрий Юрьевич, по делу? Или просто так?
Ухтомский остановился, удивленно посмотрел на Корнилова.
– Вот и видно, что вы не в курсе дела, видно, что не знаете порядка! Да разве я могу сказать! По делу? Без дела? Для этого что нужно знать, для того, чтобы ответить на ваш странный вопрос? Для этого нужно совершенно точно знать, что такое дело. И что такое не дело. А кто же это знает? Никто не знает, как есть никто на свете! Так я вас еще очень благодарю, Петр Николаевич! Вы представить себе не можете, как я...
И он пошел к дверям, молодой и счастливый князь Юрий Юрьевич Ухтомский.
А Корнилов позавидовал князю – тот был счастлив!
И сказал ему вслед:
– Ну, не хотите рассказать, что, как и за что, и не надо! И не рассказывайте, разве я настаиваю. Да ничуть!
И если бы встреча с князем была последней, последним впечатлением дня. Не тут-то было...
Корнилов, предчувствуя, что не тут-то было, провел время до позднего часа в своем кабинетике, так было спокойнее, среди своих бумаг и цифр. Кроме того, не исключено, что завтра Прохин вытащит на трибуну и самого Корнилова, могло случиться. В то же время и непохоже было на это после того, как Прохиным было сделано внеочередное сообщение о вредительстве в Донбассе.
Вот Корнилов и гонял разные цифры по разным отчетам, по разным справкам, по разным графам, по докладным и объяснительным запискам. Цифры были послушны, куда пошлешь, туда они без всякого недовольства идут, но в то же время они были себе на уме, будто у них есть собственная, тайная жизнь, и все это потому, что они были коварно приблизительны, за их точность, достоверность и правду нельзя было ручаться, то ли цифра больше самой себя, то ли значительно меньше – угадай?
Скажем, с земельными фондами угадай: что считать землями удобными, что условно удобными, что неудобьем?
С людьми угадай: переселенческое управление планировало увеличение сельскохозяйственного населения в предстоящем пятилетии на один миллион человек, Крайземуправление – на шестьсот тысяч, по данным самой КИС, выходило что-то тысяч восемьсот. Разница туда-сюда двести тысяч. Двести тысяч живых людей...
Но все равно это цифровое коварство было спокойнее и куда покладистее дня сегодняшнего с его совещаниями, с его встречами, с его мыслями, с его безмыслием.
С цифрами у Корнилова было единодушие, то самое, которого ему сегодня так не хватало в зале заседаний Дворца труда, отсутствие которого он переживал тревожно и как-то неопределенно, не зная точно, кого в этом упрекать: самого себя или же всех участников съезда плановиков?
Ну, а когда он пришел домой, поднялся на лестничную площадку уже во тьме, уже усталый, думая, что и ужинать не будет, а скорее-скорее разденется и в постель, он заметил у дверей фигуру. Фигура сидела на полу, когда же Корнилов приблизился, она встала и сказала знакомым голосом:
– Здравствуйте, дядя Петя! Добрый вечер, дядя Петя!
– Кто это? – удивился Корнилов столь неожиданному к нему обращению.
– Не узнаете? А ну узнайте? Ну-ка, ну-ка!
– Витюля? – не поверив самому себе, угадал Корнилов.– Ты почему здесь? Каким образом?
– А я к вам, дядя Петя!
– Ко мне? Зачем тебе я?
– Дядя Петя! Сначала войдем к вам, потом поговорим...
– Ну все-таки?
– Сначала войдем.
Вошли. Корнилов щелкнул выключателем и внимательно осмотрел Витюлю... Мальчик как мальчик, даже приглядный: курчавый, сероглазый, хорошего телосложения, только цвет лица неопределенный, серо-желтый, кажется. И одет небрежно – несвежая рубашка, помятые штаны. Пока Корнилов рассматривал Витюлю, тот стоял неподвижно, улыбался. «Ну, посмотри, посмотри на меня. Если это интересно!» Потом он махнул рукой, дескать, хватит, пора приступать к делу. И приступил так:
– Дядя Петя, я к вам пришел.
– Это я понимаю,– сказал Корнилов.– Но не понимаю, почему ты вдруг называешь меня дядей Петей. Мы с тобой и разговаривали-то раза два-три, и вот я тебе уже и дядя, и Петя!
– А сколько раз нужно поговорить, чтобы называть вас и дядей, и Петей?
– Много. Много раз.
– Я думал, двух-трех уже хватит. Мы в одном дворе живем. Хотя и в разных домах, но во дворе-то в одном. И знаете еще что? Я не знаю вашего отчества. Николаевич, кажется? Кто-то мне говорил, будто Николаевич. Кажется, мой старец.
– Ну, хорошо,– не без раздражения и даже не без подозрений каких-то по поводу своего отчества прервал Витюлю Корнилов.– Зачем ты все-таки ко мне пришел?
– Как зачем? Я пришел к вам!
– Может быть, в гости?
– Конечно, в гости.
– Не поздновато ли? Мы, пожалуй, и соседей разбудим.
– Так ведь раньше-то вас дома не было. Я вас до-о-лго ждал, дядя Петя. Едва-едва дождался. Вот и все!
– Ну и что же ты думаешь делать в гостях?
– Ничего особенного. Вы мне постелите где-нибудь в уголке, я и переночую. Вот и все. А больше мне ничего не надо. Разве чайку. Горяченького. С хлебом и с маслом.
– Это очень странно. Ты не находишь?
– Ничего странного: человеку надо где-то переночевать.
– Но ты же из соседнего дома. Ночуй у себя дома!
– У меня есть причина не ходить домой. Вот и все!
– Что за причина? – спросил Корнилов.
– Как вам сказать-то, дядя Петя? Я несколько дней дома не ночевал, а сейчас придешь, старец Никанор поднимет истерику, хоть проваливайся сквозь землю! Где был, почему был, и пошла, и пошла история! Без конца. И начнет хвататься за свое сердце и за свои нервы, а это очень неприятно. У него нервы действительно дрянь, изношенные, лучше их поберечь. Для другого раза. Вот и все.
– А завтра утром? Ты тоже не придешь домой?
– Приду. Когда он уйдет на работу, старец Никанор. В свой Крайплан, в который и вы тоже ходите, дядя Петя.
– А завтра вечером? Когда Никанор Евдокимович вернется?
– Вернется, меня к тому времени снова не будет дома.
– И так далее?
– И так далее. Чем далее, тем, в общем-то, лучше.
– Он же тебя любит, Витюля. Несмотря ни на что.
– В этом вся беда. Все несчастье именно в этом.
– И тебе не стыдно, Витюля?
– Почему же? Я что, его просил, что ли, когда-нибудь меня любить? Хоть один раз? Никогда! В чем я виноват, что он меня любит и делает из этого черт знает что, какие скандалы, какие истерики? Он ведь, а общем-то, страшный зануда, мой старец. Вот и все!
– Но ведь он же тебя воспитывает. Кормит! Поит! Одевает! Неужели ты не испытываешь к нему уважения? Благодарности?
– Испытываю. Благодарность испытываю, уважение – он ведь ученый, мой старец, мой зануда, он, шутка сказать, профессор, я понимаю, а при чем тут любовь? От его любви тошнит, с души воротит, но он этого не хочет понять, профессор! Чем же я виноват, дядя Петя? Мы с ним разные люди, вот и все. Помогать друг другу очень разные люди могут, а любить – извините! Я девочек больше люблю, дядя Петя, чем старцев.
