Текст книги "После бури. Книга вторая"

Автор книги: Сергей Залыгин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 26 страниц)

Не так уж много страниц второй книги отдано Лазареву, но они из числа определяющих.

Здесь моральные ориентиры, здесь связующее звено, здесь, как говаривали в старину, источник магнетизма. С председателем крайплана – каждый по-своему – соотносятся и сверяются все остальные герои. Как бывшие, так и представляющие новую, послеоктябрьскую генерацию. Рядом с ним и Корнилов чувствовал надежность, «истово верил в то, что будущее будет, что его будет много, что о его устройстве обязательно нужно хлопотать...»

Величие революции не только в том, что она рождала и выдвигала Лазаревых, но и в том, что она переубеждала, перетягивала на свою сторону Бондариных.

Они были политическими противниками, эти герои, они смотрели друг на друга сквозь прорезь прицела. Один утверждал Советскую власть, другой с этой властью боролся. Один был комиссаром Красной Армии, другой командовал войсками Уфимской директории, даже соперничал с Колчаком за пост главковерха.

Однако при всех своих заблуждениях Бондарин в повествовании личность незаурядная, неординарная. И по-человечески обаятельная. Генерал, но выходец из низов, сын кузнеца из-под Сызрани. Военная косточка, но не солдафон какой-нибудь. Напротив, широкая натура, эрудит, теоретик, автор научных трудов и мемуаров о русско-японской и гражданской войне.

В других своих сослуживцах Корнилов нюхом угадывал «бывшинку», скованность, ущербность, в Бондарине – никогда. Генерал был самим собой и тогда в Омске, когда принимал на белом коне парад белой армии, и теперь, в Красносибирске, сотрудничая с Лазаревым, «и тот, давний, и этот, настоящий, Бондарин были удивительно похожи друг на друга. И внешне близнецы, и в манерах, в каждом движении полное сходство!»

А ведь между обоими – дистанция, полоса штормов и кризиса. И не столько новые идеалы привели героя к разрыву со своими сподвижниками, сколько разочарование в старых, осознание их исчерпанности, тупиковости, разрушительности. Доказательство от противного? Оно самое, и несомненное, убедительное.

Вот ведь как получилось: полководческие способности, военные знания, боевой опыт. И все эти способности – впустую. И весь этот опыт – зря. И все эти знания – обуза. Выиграть бой, провести тактический маневр они, конечно, помогали. Ко переломить ход событий – нет. Раскрытие закономерности революции идет у Залыгина бок о бок с изображением агонии белого движения, агонии самой белой идеи.

Как патриот, как государственный муж, Бондарин жаждал процветания и могущества отечества. Но какое могло быть могущество, если шел постыдный торг с Антантой, если за французскую и другую подмогу пришлось бы «расплачиваться доброй половиной России – кто же это даром-то будет помогать? Был уже опыт, Колчак же российскими окраинными губерниями расплачивался!»

Как патриот же, он стремился к скорейшему завершению кровопролития. Но какое могло быть завершение при торжестве Колчака: «Если бы белые армии победили, они так же разодрались бы между собой, как все вместе разодрались до того с красными. Генералы разодрались бы с атаманами, эсеры с монархистами, казаки с солдатами».

Как человек из народа, он хотел спокойствия для своей земли, призывал к великодушию, а не к мести. Но разве в случае своей победы белые «были бы снисходительны к побежденным – красным, да? Да ни в коем случае!»

Такова ирония бондаринской судьбы. Гарцуя на белом коне, командуя белыми войсками, он в глубине души не желал и боялся их возможной победы, «победы колчаковским способом». Ибо она была бы губительной для России, привела бы к неисчислимым жертвам, к национальному краху. Нет, никак не мог генерал согласовать свою победу с истиной, с прогрессом. А вот собственное поражение – вполне. И еще тогда, еще в разгар колчаковского мятежа, склонялся к договору с Красной Армией, с Лениным.

Потому что большевики тоже хотели мира. Потому что ради него они готовы были отправиться аж на Принцевы острова. Потому что они, если не силой оружия, то силой духа превосходили своих врагов. Ведь и Колчак, и Семенов, и братья Меркуловы – «это же все страшное, жуткое ворье и воровство! Золото крали, деньги крали, власть крали... Нет, что ни говорите, а в Красной Армии этого не было. Реквизиции были, конфискации были, экспроприации были... но все шло в государственное распределение, а не в личное!» Ведь большевики, когда находились в эмиграции, подачек у иностранных правительств не выпрашивали и в услужение к ним не нанимались. Не то что их противники, сбежавшие от революции во Францию и Америку, в Польшу и Китай. Они уже не отечеству служат, а тем, кто их содержит, кто платит.

Бондаринский анализ честен, трезв и беспристрастен. Перебирая в уме гипотетические варианты развития российской истории после Октября, генерал неизменно приходит к мысли, что единственно спасительный среди них – советский. Все остальные катастрофичны и безысходны. И потому – окончательное прозрение во Владивостоке. Остановка у предельной черты. Путь не за океан, в эмиграцию, а от океана, от самого края. Навстречу тревожной неизвестности, навстречу испытаниям, но на своей земле и со своим народом. И потому – безоговорочный, по-солдатски прямой вывод: «Всякая борьба против Советской власти является, безусловно, вредной, ведущей лишь к новым вмешательствам иностранцев...»

Свидетельство с того берега, с той стороны. И тем более убедительное, что из первых уст, что за ним – знание реальности, тяжкий груз переосмысления прожитого, разочарований в собственных же усилиях,

Штабс-капитан и приват-доцент Корнилов тоже остался на родине. Но тут не выбор, а случай. Сраженный под Читой сыпным тифом, в беспамятстве попал к красным. Так что «не сам за себя он сделал выбор, а сыпнотифозная маленькая серенькая вошь его сделала...» Бондарин же определил свою судьбу сам.

И в этом различие между героями «После бури». Коренное, принципиальное. Корнилов «привык быть управляемым механизмом», Бондарин поступал самостоятельно. Корнилов уповал на везение, на фортуну, на Великого Барбоса, Бондарин старался исходить из правды фактов. Корнилов предрекал конец света, Бондарин искал путь от края, Не для себя – для самой жизни, для народа. Его логика: «Надобно всем людям сильно меняться. Если уж мы, человеки, дошли до края и дальше идти некуда. Белые дошли, красные дошли, какие угодно дошли, значит, всем и меняться. И, представьте себе, мне кажется, большевики-то к этому больше других были готовы».

Белые проиграли еще и потому, что рабски держались за догмы, за фетиши. Большевики не держались, а дерзали. Как тогда,– с возможной встречей на Принцевых островах, так и теперь – с нэпом, с пятилеткой, с привлечением «бывших» к сотрудничеству.

Интересы жизни, только они и совпадают в романе с истиной, с человечностью. Эти интересы на первом месте для председателя Крайплана Лазарева. На первом – и для нынешнего Бондарина. Оттого и предупреждает он, что военная «техника, ежели не взять ее в руки, приведет человечество к катастрофе. К ужасной! К такому сражению, которое будет последним». Оттого и настаивает, что «человечеству пора научиться строго судить виновников войн. Уголовным судом». Оттого и себя судит за собственную слепоту. За то, что, будучи командующим, упустил шанс договориться с красными. За то, что в семнадцатом году ввел на своем фронте смертную казнь. Вопреки очевидности, вопреки бессмысленности империалистической бойни. Не понял того, что давно уже было ясно солдатам в окопах. И эта вина его неискупима – страшная, неизбывная вина перед народом, а стало быть, и перед самой жизнью.

Судьба Бондарина в романе драматична. Это человек, хотя и помилованный новой властью, но тем не менее обреченный. Не в силу фатальных, а в силу конкретных обстоятельств времени.

Он мог держаться покровительством Лазарева, умевшего находить и направлять талантливых людей, дорожившего ими, считавшего, что надо осуществлять «братство между всеми, кто к этому способен». Но это Лазарев, это секретарь крайкома Озолинь, это старый большевик Вегменский, написавший комментарии к мемуарам генерала. Люди широких взглядов, воспитанники ленинской школы, они руководствовались интересами дела, интересами революции. А Сеня Суриков, а Владислав Кунафин? Те видели в генерале классового врага, и только. Те не соединять и сплачивать, а разделять и выводить на чистую воду стремились. Что им эволюция, что перемены в сознании? От лукавого это, уход от «ясной постановки вопроса».

Формально «комиссия по Бондарину» устроенная сверхбдительным Сеней Суриковым, завершилась конфузом, разгоном самозваного судилища. Бывший чекист и преемник покойного Лазарева Прохин сумел осадить ретивых разоблачителей. Но надолго ли? Ведь так или иначе, а бывшему генералу пришлось-таки сложить полномочия, расстаться с Крайпланом. Я не сказал бы, что характер Сурикова прописан в романе достаточно отчетливо, но зловещая сила, но фанатическая одержимость в нем все-таки угадывается.

Такова в повествовании эпоха после бури. Яркая, романтическая, беспримерная по смелости дерзаний, но и грозная, крутая вместе с тем. И вторая книга сплошь на контрастах: радостное и тревожное, светлое и горькое. С одной стороны, захватывающие планы, энтузиазм созидания, индустриальное преображение страны, с другой – угрозы из-за рубежа, заговоры, лихорадка внутрипартийных дискуссий. С одной стороны, раскрепощение масс, выплеск творческой энергии, «вера, великая вера в человека, в новые идеи», с другой – поднимающая голову подозрительность, переплетение борьбы против действительных врагов с охотой на ведьм.

Я не убежден в бесспорности художественного решения главы «Год 1929-й – год великого перелома» через сплошной (почти сплошной) поток документов. Как ни ряди, а это вторжение в роман чужеродного текста, захлестывание психологического, философского исследования информацией. Но отдадим автору должное: монтаж изобретательный, передающий гул потрясений, противоречивость времени.

И писатель неизменно исходит из этой противоречивости, из столкновения и динамики тенденций, из сопряжения сиюминутного и вечного. Его работа как бы возобновляет, возрождает традицию художественного исследования эпохи нэпа, столь значительной в нашей послеоктябрьской истории, столь богатой своими экономическими, хозяйственными, организационными и прочими экспериментами. На этот раз перед нами галерея человеческих типов, калейдоскоп идей, глубоких и вздорных, воспринятых или отвергнутых завтрашним днем. Однако вполне возможны и другие подходы, другие аспекты анализа. Через крестьянское бытие, через настроения рабочего класса, через жизнь партии и т. д. Ведь все мы сейчас заново открываем и заново постигаем происходившее тогда. Роман С. Залыгина разомкнут навстречу будущему, навстречу грядущим конфликтам. Завершается нэп, на подходе коллективизация с ее столь же драматическими коллизиями (вспомним «На Иртыше»). И, вслушиваясь в голоса своих героев, писатель старается представить, как и чем их слово отзовется. Слово Барышникова и Миши-комсомольца, Сени Сурикова и Прохина, Ивана Ипполитовича и Сенушкина.

Вторая книга романа развертывается уже после смерти Лазарева. С его соратниками, преемниками Озолинем, Прохиным, Вегменским, Мартыновым, но без него. Образ первого председатели Крайплана возникает здесь лишь в ретроспекциях и реминисценциях. Как моральный пример, как эталон. Но если Лазарев и воспоминание, то не только о прошлом, но и о будущем. О той нравственной норме, том ленинском стиле работы, которые нам так необходимы сегодня. Может быть, особенно необходимы после всяческих деформаций, после бюрократического исказительства, после культа и культиков.

Ну а главный герой, многострадальный и многотерпеливый Петр Васильевич-Николаевич Корнилов? Он-то что знаменует? Какой урок, какой вывод? Он, который тратил свой душевный заряд не столько на самовыражение, сколько на «сокрытие себя». Он, которому вечно недоставало искренности, раскованности, подлинности, который только то и делал, что играл чью-то роль. Играл, но и расплачивался за лицедейство, Хотя бы тем, что эту неподвижность, эту зажатость, уклончивость инстинктивно угадывали женщины: Евгения Ковалевская, Леночка Федосьева, Нина Лазарева. Неспроста же ни одна из них не решилась окончательно связать с ним, таким умным, таким осмотрительным, свою судьбу.

Нет, приват-доцент Корнилов явно не образец рыцарственности, безупречности. Генерал Бондарин никогда бы не пошел в «комиссию по Корнилову», а Корнилов в «комиссию по Бондарину» пошел. Спорил, разумеется, с Сеней Суриковым, но и расследовал вместе с ним.

И все же... В необразцовом, небезупречном тоже может проступать общезначимое. Как в прожектах «председателя человечества» Пахомова, кривляниях Витюли, фантасмагориях Ивана Ипполитовича. Такова уж особенность романа: в любых, самых путаных излияниях «осколков» нет-нет да и сверкнет крупица истины. И писатель то заодно со своими героями, то в стороне от них. А в случае с Корниловым эти совпадения-расхождения и вовсе часты. Тут уж ухо держи востро. Поступки приват-доцента порой ничтожны, эгоистичны, мысли же вызывают отклик.

Лейтмотив корниловских рассуждений двуедин – поиск всеобщей идеи и предостережение против беззаботности, предчувствие конца света. Это предчувствие возникло еще в гражданскую войну, в момент гибели сотен беженцев при переправе через Каму. Оно разрасталось с каждой катастрофой и воплотилось позднее в осознание себя последним Адамом, последним человеком на нашей грешной планете. Во всем этом есть доля рисовки, позерства, самолюбования ( «мне всегда нравилось представить себя последним, самым последним»), но и не только актерство. И не будем торопиться зачислять Корнилова в пессимисты. Не пессимист он и не проповедник обреченности, а, напротив, болельщик за людей, их доброжелатель. Он не разоружить стремится мрачной перспективой, а мобилизовать, воззвать к инстинкту самосохранения. Ибо апокалипсические предчувствия героя небеспричинны и гуманистичны. Страхи страхами, но есть в них «и очень здоровый оптимизм, самый здоровый для нашего времени».

И впрямь, человечество дорого платило за априорное убеждение в своей вечности, неизносимости, в своем коллективном, суммарном бессмертии. Кровопролитными, опустошительными войнами, безоглядной тратой нефти, газа, леса, воды, безудержной гонкой вооружений. Платило, пока не столкнулось всерьез с возможностью самоуничтожения, со всесокрушающим могуществом атома. Пока не спохватилось, что техника может быть не только помощником, но и врагом, что мысль, если она лишена нравственного контроля, способна обернуться губителем всего сущего. И, стало быть, это край, и, стало быть, необходим поворот, смена курса. В своем завещании от 1984 года натурфилософ Корнилов ставит точки над «i»: «Конечно, человек искажает и порабощает природу, принцип ее бесконечного существования. Вот мне и кажется, что единственный способ спасти мир и себя – это разумная жизнь, а разумная жизнь немыслима без новой энергии мышления». Энергии, обращенной на самоспасение цивилизации, на самого человека, его мозг, его душу, требующей кардинальных открытий в нем самом, в его отношении к природе, к планете, ко всему окружающему. Позиция героя! Но и автора тоже. Тут полный унисон, гармония, смычка (если публицистика Залыгина влияет на прозу, то и его проза – на публицистику). В статье «Интеллект и литература», вышедшей после романа, писатель говорил прямо-таки по-корниловски: «Сравним: за последнюю тысячу лет, за последний век куда мы ушли во всем том, что касается нашего знания мира внешнего и куда – в познании самих себя? Дистанции несоизмеримы, пропорции так велики, что невольно напрашивается вопрос: не они ли и привели нас к сегодняшней проблеме: «быть или не быть?»

Вся логика произведения обращена к человеческому самопознанию и совершенствованию, к необходимости ньютоновских, менделеевских открытий в самом нашем интеллекте, к созданию надежного духовного иммунитета против разрушительных затей, рискованных экспериментов над жизнью, против того, что чревато оскудением и деградацией бытия.

Роман Сергея Залыгина, посвященный двадцатым годам, не замыкается в коллизиях только этого периода. Он выходит к самой философии человеческого существования, к проблематике, имеющей глобальное значение. И я в своих заметках коснулся далеко не всех граней этой емкой, насыщенной мыслью книги, которая равно нужна и нашей современной литературе, и самой нашей современности.

Л. ТЕРАКОПЯН

Приложение к журналу «Дружба народов».