Текст книги "Порочные круги постсоветской России т.1"

Автор книги: Сергей Кара-Мурза

Соавторы: А. Вершинин,О. Куропаткина
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 34 страниц)

Выпустив из бутылки джинна криминальной субкультуры, государство не защитило от него даже собственные силовые структуры. Социолог из Минобороны РФ С.В. Янин писал в 1993 г.: «В воинские коллективы вливается все больше молодых людей, усвоивших нормы преступного мира. Своим привычкам они стремятся следовать и в армии, что не может не сказываться на нравственно-психологическом климате…

Падение общей культуры, пренебрежительное отношение к нормам общественного поведения, правилам воинского этикета серьезно осложнили нравственно-психологический климат в воинских коллективах. Как итог, в войсках увеличилось количество случаев аморального поведения: бесчинств по отношению к местному населению, хулиганств и драк, хищений личного и государственного имущества. Возросла преступность среди всех категорий военнослужащих. В процессе реформирования Вооруженных сил практически оказалась разрушенной система нравственного стимулирования воинского труда» [34].

Криминализованный «рынок» соблазнил даже деятелей высокой культуры. Вот один из последних примеров – сериал «Сонька – Золотая Ручка», который снял Виктор Иванович Мережко. Он восхищен ею – «талантливая воровка». В этой воровке, которая действовала в составе банды, он видит героя, востребованного нынешним обществом: «Она уже легенда. И войдет в число женщин-героинь обязательно! Это наша Мата Хари. Но не шпионка, а воровка». Национальная героиня России! В этих похвалах Мережко поддерживает телеканал «Россия»: «Ее таланту и авторитету в уголовном мире не было равных».

В русском фольклоре с уважением отзывались о мятежниках, иногда и о разбойниках с трагической судьбой, но не о профессиональных ворах и грабителях. Мережко говорит о том, что его побудило прославлять Соньку: «Уникальность и романтичность личности. Другой такой в нашей истории не было. Она не бандит вроде Пугачева или Разина». Вот теперь о ком надо слагать народные песни типа «Есть на Волге утес» – о воровке, опоэтизированной искусством.

Режиссера спросили: хотелось ли бы ему встретиться с живой Сонькой? В ответ: «Конечно! Обязательно выразил бы ей свой восторг, уважение». Уважение! Мережко воровку уважает и детей учит: «Мы с дочкой даже сходили на Ваганьковское кладбище, где, по легенде, лежит Золотая Ручка. Нашли мраморный памятник, цветочки положили.» [19].

В результате сегодня одним из главных препятствий на пути возврата России к нормальной жизни стало широкое распространение и укоренение преступного мышления. Это нечто более глубокое, чем сама преступность. Этот вал антиморали накатывает на Россию и становится одной из фундаментальных угроз.

Заключение: генезис культурного кризиса на исходе СССР

Преодоление нашего культурного кризиса возможно лишь в рамках цивилизационного проекта. Кто же автор и носитель такого проекта? Н.Я. Данилевский представил плодотворную модель – надклассовую и надэтническую абстрактную общность, которую назвал «культурно-исторический тип» [47].

Данилевский предложил признаки для различения «локальных» цивилизаций, носителем главных черт которых и является культурно-исторический тип. Цивилизация представляется как воображаемый великан, «обобщенный индивид». Данилевский видел в этом типе очень устойчивую, наследуемую из поколения в поколение сущность – народ, воплощенный в обобщенном индивиде. Он считал невозможной передачу главных принципов («смыслов») цивилизации одного культурно-исторического типа другому.

Однако и русская революция, и перестройка конца ХХ в. с последующей реформой показали, что в действительности цивилизация является ареной конкуренции (или борьбы, даже вплоть до гражданской войны) нескольких культурно-исторических типов, предлагающих разные цивилизационные проекты. Один из этих типов (в коалиции с союзниками) становится доминирующим в конкретный период и «представляет» цивилизацию.

Реформы Петра, несмотря на все нанесенные ими России травмы, опирались на волю культурно-исторического типа, сложившегося в XVII-XVIII вв. в лоне российской цивилизации и начинавшего доминировать на общественной сцене. Модернизация и развитие капитализма во второй половине XIX в. вызвали кризис этого культурно-исторического типа и усиление другого, вырастающего на матрице буржуазно-либеральных ценностей. Это было новое поколение российских западников.

На короткое время именно этот культурно-исторический тип возглавил общественные процессы в России и даже осуществил бескровную Февральскую революцию 1917 г. Но он был сметен гораздо более мощной волной советской революции. Движущей силой ее был культурно-исторический тип, который стал складываться до 1917 г., но оформился и получил имя уже как «советский человек» после Гражданской войны. Все цивилизационные проекты для России были тогда «предъявлены» в самой наглядной форме: культурно-исторические типы, которые их защищали, были всем известны и четко различимы, все они были порождением России.

Трудный ХХ в. Россия прошла, ведомая культурно-историческим типом, получившим имя «советский человек» (в среде его конкурентов бытует негативный, но выразительный термин homo sovieticus). Советские школа, армия, культура помогли придать этому культурно-историческому типу ряд исключительных качеств. В критических для страны ситуациях именно эти качества позволили СССР компенсировать экономическое и технологическое отставание от Запада.

Общности, которые являлись конкурентами или антагонистами советского человека, были после Гражданской войны «нейтрализованы», подавлены или оттеснены в тень – последовательно одна за другой. Они, однако, пережили трудные времена и вышли на арену, когда советский тип стал переживать кризис идентичности (в ходе послевоенной модернизации и урбанизации). Среди этих набирающих силу общностей вперед вырвался культурно-исторический тип, проявивший наибольшую способность к адаптации. Его можно назвать, с рядом оговорок, мещанством.

К 1970-м гг. мещанство сумело добиться культурной гегемонии над большинством городского населения и эффективно использовало навязанные массовой культурой формы для внедрения своей идеологии. Советский тип вдруг столкнулся со сплоченным и влиятельным «малым народом», который ненавидел все советское жизнеустройство и особенно тех, кто его строил, тянул лямку. Никакой духовной обороны против них государство уже и не пыталось выстроить.

Видные западные советологи уже в 1950-е гг. разглядели в мировоззрении мещанства свой главный плацдарм в холодной войне. Крупный философ И. Бохенский считал, что рост мещанства станет механизмом перерождения советского человека в обывателя, поглощенного стяжательством. Как и любой общественный процесс, этот сдвиг мог быть перепрофилирован в направлении, не подрывающем главный вектор развития. Но этого не было сделано (см. [48]).

Суть философии мещанства – «самодержавие собственности». Но этот идеал собственности, в отличие от Запада, не стал буржуазным и не был одухотворен протестантской этикой. Мещанин – это антипод творчества, прогресса и высокой культуры. Ему противно любое активное действие, движимое идеалами. Герцен отмечал, что мещанство не столько максимизирует выгоду, сколько стремится «понизить личность».

В отличие от богатого меньшинства дореволюционной России, мещанство пронизывало всю толщу городского населения и жило одной с ним жизнью. Доведенные до крайности установки мещанства были художественно собраны в образе Смердякова. В разных формах этот культурный тип представлен в русской литературе очень широко, став на переломе веков едва ли не самым главным образом. Достоевский и Толстой, Чехов и Горький, Маяковский и Платонов – все оставили художественную летопись эволюции русского мещанства.

Революцию мещанство «пересидело». Составляя значительную часть образованного населения, мещанство быстро овладело знаками советской лояльности и стало заполнять средние уровни хозяйственного и государственного аппарата. Социальный лифт первого советского периода поднял статус мещанства, и уже тогда возникли ниши, где негласно стали господствовать его ценности.

Война сильно выбила творческую, активную часть общества. Мещанство, напротив, окрепло, обросло связями и защитными средствами – и стало повышать голос. Агрессивная аполитичность мещанства, демонстративный отказ от участия в любом общественном деле были действительно важным фактором социальной атмосферы – целостной позицией, которая стала подавлять позицию гражданскую.

Для подрыва жизнеспособности России важен тот факт, что, подняв к власти и собственности мещанство, государство подорвало (если не пресекло) воспроизводство интеллигенции. Мещанство – ее антипод, экзистенциальный враг.

В общем, советский культурно-исторический тип сник в 1970-1980-е гг., а потом был загнан в катакомбы. Господствующие позиции заняло мещанство, в том числе криминализованное. Эта смена культурно-исторического типа и предопределила резкую утрату жизнеспособности России как цивилизации.

Ход утраты культурной гегемонии советским типом – важный урок истории и актуальная для России проблема обществоведения. Наше обществоведение было и осталось проникнуто эссенциализмом, который делает государство и общество слепыми. Казалось, что заданное нам культурой представление о человеке очень устойчиво, что в нем есть как будто данное свыше жесткое ядро. Послевоенный период приоткрыл, а кризис показал, что оно подвижно и поддается воздействию образа жизни, образования, телевидения. Культура – это огромная машина, которая чеканит нас в основном по чертежу, заложенному в нее сильными мира сего. Мы, конечно, сопротивляемся, подправляем чертеж, изменяем чеканку своей низовой культурой. Но диапазон угроз широк, возможностей уклониться от них часто не хватает.

В массе своей советские люди исходили из того представления о человеке, которым был проникнут общинный крестьянский коммунизм. Они считали, что человеку изначально присущи качества соборной личности, тяга к правде и справедливости, любовь к ближним и инстинкт взаимопомощи. В особенности, как считалось, это было присуще русскому народу. Как говорилось, таков уж его «национальный характер». А поскольку все эти качества считались сущностью русского характера, данной ему изначально, то они и будут воспроизводиться из поколения в поколение вечно. Была такая неосознанная уверенность.

Эта вера породила ошибочную в важной своей части антропологическую модель, положенную в основание советского жизнеустройства. Устои русского народа и братских народов России, присущие им в период становления советского строя, были приняты за их природные свойства. Задача «модернизации» этих устоев в меняющихся условиях (особенно в обстановке холодной войны) не только не ставилась, но и отвергалась с возмущением. Как можно сомневаться в крепости устоев?!

Эффективности крестьянского коммунизма как мировоззренческой матрицы народа хватило в советский период на четыре-пять поколений. Люди рождения 1950-х гг. вырастали в новых условиях, их культура формировалась под влиянием кризиса массового перехода к городской жизни. Одновременно шел мощный поток образов и соблазнов с Запада. К концу 1970-х гг. на арену выдвинулось поколение, в культурном отношении отличное от предыдущих поколений.

Если бы советское общество исходило из реалистичной антропологической модели, то за 1950-1960-е гг. вполне можно было выработать и новый язык для разговора с грядущим поколением, и новые формы жизнеустройства, отвечающие новым потребностям. А значит, Россия преодолела бы кризис и продолжила развитие в качестве независимой страны на собственной исторической траектории культуры.

С этой задачей советское общество не справилось, оно потерпело поражение. Надо признать, что для этого были предпосылки, которые корнями уходят в XIX в., в то влияние, которое оказал на русскую интеллигенцию романтизм классической немецкой философии. В советское время это влияние было закреплено марксизмом. В результате в мышлении (точнее, в когнитивной структуре) советской гуманитарной интеллигенции была сильна вера в наличие некоторых устойчивых сущностей, отвечающих объективным законам исторического развития. Эта вера подавляла беспристрастный рациональный подход.

Г.С. Батыгин писал: «Советская философская проза в полной мере наследовала пророчески-темный стиль, приближавший ее к поэзии, иногда надрывный, но чаще восторженный. Философом, интеллектуалом по преимуществу считался тот, кто имел дар охватить разумом мироздание и отождествиться с истиной. Как и во времена стоиков, философ должен был быть знатоком всего на свете, в том числе и поэтом… В той степени, в какой в публичный дискурс включалась социально-научная рационализированная проза, она также перенимала неистовство поэзии» [5].

В результате, гуманитарная культура не смогла в должной мере интегрироваться с социально-научной рациональностью, вследствие чего после смены поколений в 1960-1970-е гг. «мы не знали общества, в котором живем».

Следствием этого срыва являются не только разрушение СССР и массовые страдания людей в период разрухи, но и риск полного угасания нашей культуры и самого народа. Ибо мы сорвались в кризис в таком состоянии, что он превратился в «ловушку». Прежняя траектория исторического развития опорочена в глазах молодых поколений, и в то же время никакой из мало-мальски возможных проектов будущего не получает поддержки у массы населения.

* * *

Российское общество подходит к пороговому моменту в исчерпании ресурсов советской культуры. При этом никаких ресурсов альтернативной культуры (например, «западной») не появилось. До сих пор даже и антисоветская мысль в России питалась советской культурой и была ее порождением, а теперь и она – как рыба, глотающая воздух на песке.

Обрезав советские корни, жители России не обрели других и становятся людьми ниоткуда, идущими в никуда. Но исход вовсе не предопределен. Если молодежь России хочет выжить как большая культурная общность, она еще имеет время, чтобы хладнокровно рассмотреть все варианты будущего и определиться. Главные устои культуры быстро не исчезают, а лишь уходят вглубь, становятся сокровенными и теряют качества активных социальных факторов. Нужны усилия, чтобы их «оживить».

Доклад подготовлен С.Г. Кара-Мурзой

Литература

1. Амосов Н.М. Мое мировоззрение // Вопросы философии. 1992. № 6.

2. Ципко А.С. Можно ли изменить природу человека? // Освобождение духа. М.: Политиздат, 1991. С. 73-90.

3. Sahlins M. Uso y abuso de la biologla. Madrid: Siglo XXI Ed., 1990.

4. Булгаков С.Н. Расизм и христианство // Протоиерей Сергий Булгаков. Христианство и еврейский вопрос. Paris: YMCA-Press, 1991. URL: http:// www.vehi.net/bulgakov/rasizm/rasizm. html.

5. Батыгин Г.С. «Социальные ученые» в условиях кризиса: структурные изменения в дисциплинарной организации и тематическом репертуаре социальных наук // Социальные науки в постсоветской России. М.: Академический проект, 2005. С. 43.

6. Как мы думали в 2004 году: Россия на перепутье. М.: Алгоритм-ЭКСМО, 2005.

7. Ерофеев В. Поминки по советской литературе // Апрель. 1990. Вып. 2.

8. Иванов В.Н., Назаров М.М. Массовая коммуникация в условиях глобализации // СОЦИС. 2003. № 10.

9. Буровский А.М. После человека // Постчеловек. М.: Алгоритм, 2008. С. 208.

10. О классе интеллектуалов и интеллектуальном капитале – экономист Владислав Иноземцев // НТВ. 24 сентября 2003 г. URL: http://www.ntv.ru/ programs/publicistics/gordon/index. jsp?part=Archive&pn=3.

11. Иноземцев В. On modern inequality. Социобиологическая природа противоречий XXI века // Постчеловечество. М.: Алгоритм, 2007. С. 71.

12. Столяров А.М. Розовое и голубое // Постчеловек. М.: Алгоритм, 2008. С. 26, 31.

13. Грей Дж. Поминки по Просвещению. М.: Праксис, 2003. С. 143.

14. Качанов Ю.Л., Шматко Н.А. Как возможна социальная группа (к проблеме реальности в социологии) // СОЦИС. 1996. № 12.

15. Панарин А.С. Народ без элиты. М.: Алгоритм-ЭКСМО. 2006. С. 297.

16. Иванец Н.Н., Кошкина Е.А., Киржанова В.В., Павловская Н.И. Демографические последствия роста наркомании и алкоголизма // Россия: предпосылки преодоления системного кризиса. М.: ИСПИРАН, 2007.

17. Лэш К. Восстание элит и предательство демократии. М.: Логос-Прогресс, 2002.

18. Мацкевич И.М. Криминальная субкультура // Российское право в Интернете. 2005. № 1. URL: http://www. rpi.msal.ru/prints/200501criminology1. html.

19. Романов Н. Сонька на скорую руку // Литературная газета. 16-22 мая 2007 г. № 20 (6120). URL: http://www.lgz.ru/archives/html_arch/lg202007/ Polosy/10_1.htm.

20. Яковлев А.Н. Муки прочтения бытия. Перестройка: надежды и реальности. М.: Новости, 1991. С. 79.

21. Право. Свобода. Демократия (Материалы «Круглого стола») // Вопросы философии. 1990. № 6.

22. Фуко М. Что такое Просвещение? // Интеллектуалы и власть. М.: Прак-сис, 2002.

23. Буртин Ю. Важные государственные дела // Независимая газета. 1992. 21 апреля.

24. Кара-Мурза С.Г. Кризисное обществоведение: В 2 т. М.: Научный эксперт, 2012. Т. 2. С. 157-164.

25. Степанова О.К. Понятие «интеллигенция»: судьба в символическом пространстве и во времени // СОЦИС. 2003. № 1.

26. Ионин Л.Г. Идентификация и инсценировка (к теории социокультурных изменений) // СОЦИС. 1995. № 4.

27. О реформе образования, ее итогах и перспективах. Заявление Ученого совета филологического факультета МГУ // URL: http://www.philol.msu. ru/pdfs/o-reforme-obrazovaniya_philol2012.pdf.

28. Мошкин С.В., Руденко В.Н. За кулисами свободы: ориентиры нового поколения // СОЦИС. 1994. № 11.

29. Лемуткина М. 100 баллов за ЕГЭ – это «через чюр» // Московский комсомолец. 2009. 2 ноября.

30. Шатурин М. «Все граждане равны, но некоторые равнее». Записки русского эмигранта // URL: http://www.ari.ru/doc/?20020606doc01#555.

31. Никулин А.М. Кубанский колхоз – в холдинг или асьенду? // Социологические исследования. 2002. № 1.

32. Любимов Л. Право на безделье // Ведомости. 2010. 13 сентября. № 171. URL: http://www.vedomosti.rU/newspaper/article/245506/pravo_na_bezdele# ixzz1VJIyikZc.

33. Макаров А.С. Живая жизнь. Штрихи к биографии Владимира Высоцкого: Сб. М.: Петит. 1992. С. 3.

34. Янин С.В. Факторы социальной напряженности в армейской среде // СОЦИС. 1993. № 12.

35. Тайбаков А.А. Профессиональный преступник (опыт социологического исследования) // СОЦИС. 1993. № 8.

36. Шмелев Н. Авансы и долги // Новый мир. 1987. № 6.

37. Шмелев Н. Новые тревоги и надежды // Новый мир. 1988. № 4.

38. Богомолов О.Т. Экономика и общественная среда // Экономика и общественная среда: неосознанное взаимовлияние. М.: Институт экономических стратегий. 2008. С. 21.

39. Карпухин Ю.Г., Торбин Ю.Г. Проституция: закон и реальность // СОЦИС. 1992. № 5.

40. Гилинский Я.И. Эффективен ли запрет проституции? // СОЦИС. 1988. № 6.

41. Камалов Р.М. Метаморфозы стыдливости // СОЦИС. 1995. № 11.

42. Пучков П.В. Вы чье, старичье? // СОЦИС. 2005. № 10.

43. Ионин Л.Г. Культура и социальная структура // СОЦИС. 1996. № 3.

44. Lorenz K. La action de la Naturaleza y el destino del hombre. Madrid. Alianza. 1988. Р. 164.

45. Ионин Л.Г. Культура на переломе (механизмы и направление современного культурного развития в России) // СОЦИС. 1995. № 2.

46. Бондаренко В. Казненные молчанием // Слово. 1991. № 10.

47. Данилевский Н.Я. Россия и Европа. М.: Книга, 1991.

48. Новиков А.И. Мещанство и мещане. Л.: Лениздат, 1983.

АНОМИЯ В РОССИИ: ПРИЧИНЫ И ПРОЯВЛЕНИЯ

Мы представляем колоссальный кризис России как систему, рассматривая разные его «срезы». Его интегральную, многомерную рациональную модель сложить в уме пока трудно, приходится довольствоваться художественными образами. С языком для описания образа этой катастрофы дело пока обстоит плохо – страшно назвать вещи «своими именами». Приходится ограничиваться эвфемизмами. Говорим, например, «кризис легитимности власти». Разве это передает степень, а главное, качество отчуждения, которое возникло между населением и властью? Нет, перед нами явление, которое в учебниках не описано.

Разработка аналитического языка для изучения нашей Смуты – большая задача, к которой почти еще не приступали. Надо хотя бы наполнять термины из общепринятого словаря западной социологии нашим содержанием. Ведь почти все понятия, обозначаемые этими терминами, требуют большого числа содержательных примеров из реальности именно нашего кризиса.

В этом докладе рассмотрим один срез нашего кризиса, который можно назвать аномия России. Аномия (букв. беззаконие, безнормность) – такое состояние общества, при котором значительная его часть сознательно нарушает известные нормы этики и права. Это тяжелая социальная болезнь и глубокий кризис культуры.

В советское время понятие «аномия» применялось редко, представление о советском человеке было проникнуто верой в устойчивость его ценностной матрицы (как в сословном обществе царской России была сильна вера в монархизм православного русского крестьянина). Считалось немыслимым, чтобы в советском обществе целые социальные группы могли сознательно отвергнуть привычные установленные нормы, т. е. вести двойную жизнь. Преступный мир, который существовал как бы в параллельном мире («подполье»), считался антисоциальной группой, и его системное перемешивание с законопослушными социальными общностями не допускалось как аномалия. Аномия – это двойная жизнь как норма. Кроме того, это необходимая сторона жизни общества в целом.

Маргинальные группы, проявляющие склонность к девиантному и криминальному поведению, есть в любом обществе и в любой момент времени. Конечно, и в советском обществе были проявления аномии (например, мелкое воровство «несунов», массовая мелкая коррупция и пр.), но это считалось болезненными формами девиантного поведения, которое не приобретало системообразующего характера.

Советское обществоведение отвергало предупреждения вроде того, что сделал К. Лоренц: «Молодой “либерал”… даже не подозревает о том, к каким разрушительным последствиям может повести произвольная модификация норм, даже если она затрагивает кажущуюся второстепенной деталь.. Подавление традиции может привести к тому, что все культурные нормы социального поведения могут угаснуть, как пламя свечи» [1]. Вся перестройка прошла под аплодисменты таких «молодых либералов», воспитанных советским обществоведением.

Постсоветское обществоведение тоже медленно осваивает познавательные возможности представлений об аномии. В течение 20 лет едва ли не половина статей в «СОЦИС» затрагивает проблему аномии той или иной социокультурной общности в России, но даже само понятие, обозначающее это явление, почти не применяется. На 2-3 тыс. статей по проблеме аномии российского общества едва наберется десяток имеющих в заглавии этот термин.

Некоторые социологи видят в концепции аномии развитие идей К. Маркса об отчуждении (алиенации). Так, В.О. Рукавишников пишет об отчуждении кризисного российского общества от политики власти как об одной из сторон аномии, порожденной реформами, которые свели идею модернизации к вестернизации: «Политическая алиенация в нашей стране связана с кризисом ценностной структуры общества, равно как изменениями в экономической, политической и культурной среде жизнедеятельности россиян. Для старших возрастных групп ее индикаторы коррелируют с негативным отношением к экономической политике и приверженностью традиционным ценностям и неприятием западных культурных стандартов, навязываемых реформаторами. Алиенация связана и с представлениями о том, что в условиях безудержной коррупции, преступности и растущей дифференциации доходов личного успеха можно достичь только противозаконными средствами. Увы, кризис морали и нравственности в период падения благосостояния масс является неизбежным побочным продуктом вестернизации, по крайней мере, обратной зависимости до сих пор не обнаружено ни в одной из стран» [2].5

Но сведение аномии к одной из форм отчуждения непродуктивно. Отчуждение – категория размытая и исключительно туманная. В русском толковом словаре слово отчуждение означает отделение, удаление, разрыв, отбирание. В этом же смысле оно перешло из латыни (alienatio) в европейские языки, правда, с добавлением значения беспамятство, психическое расстройство.

Понятие «аномия» – вполне конкретное и жесткое, обозначает оно тяжелую социальную болезнь, в которой отчуждение служит лишь легким симптомом. Приведем высказывания философа и социолога: «Идеи Дюркгейма об аномии… лишь незначительная, но зловещая прелюдия» (К. Вольфф); «Аномия есть тенденция к социальной смерти; в своих крайних формах она означает смерть общества» (Р. Хилберт) (цит. [44]).

Мы будем говорить об аномии как социальном явлении. Его отличают от аномического состояния индивидов (хотя, очевидно, оно связано с обстановкой в общества).

В обзоре 1992 г. сказано: «“Психологическая аномия”, по Макайверу, – это “состояние сознания”, в котором чувство социальной сплоченности – движущая сила морали индивида – разрушается или совершенно ослабевает. Макайвер определяет аномию как “разрушение чувства принадлежности индивида к обществу”: “человек не сдерживается своими нравственными установками, для него не существует более никаких нравственных норм, а только несвязные побуждения, он потерял чувство преемственности, долга, ощущение существования других людей. Аномичный человек становится духовно стерильным, ответственным только перед собой. Он скептически относится к жизненным ценностям других. Его единственной религией становится философия отрицания. Он живет только непосредственными ощущениями, у него нет ни будущего, ни прошлого”.

Макайвер связывает это явление с тремя “проблемными характеристиками современного демократического общества: конфликтом культур, капиталистической конкуренцией и стремительностью социальных изменений”» [44].

Эти проблемные характеристики присущи и нашему нынешнему «демократическому обществу», но аномия накрыла Россию так плотно и всеобъемлюще, что сравнение с современным Западом нам мало что дает. Аномия – это такое явление, что, глядя через него, можно рассмотреть и понять почти все сферы и срезы бытия нынешней России. Сегодня к любому процессу или событию в российском обществе надо подходить, вооружившись знаниями об аномии как пробным камнем.

В российском обществоведении наибольшее внимание аномии уделяют социологи и криминалисты. Для социологов аномия – важнейший фактор, определяющий динамику структуры общества, поскольку человеческие общности, являющиеся структурными единицами общества, скрепляются прежде всего общими ценностями и нормами.

П. Сорокин, говоря об интеграции людей в общность или ее дезинтеграции, исходил именно из наличия общих ценностей, считая, что «движущей силой социального единства людей и социальных конфликтов являются факторы духовной жизни общества – моральное единство людей или разложение общей системы ценностей».

Перемена устоявшихся порядков – всегда болезненный процесс, но когда господствующие политические силы начинают ломать всю систему жизнеустройства, это наносит народу столь тяжелую травму, что его сохранение ставится под вопрос. Целые социальные группы в таком состоянии перестают чувствовать свою причастность к обществу, происходит их отчуждение, новые социальные нормы и ценности отвергаются членами этих групп. Неопределенность социального положения, утрата чувства солидарности ведут к нарастанию отклоняющегося и саморазрушительного поведения. Это и есть аномия.

Более жестко, чем социологи, подходит к формулировке проблемы аномии криминолог В.В. Кривошеев: «Дезорганизация, дисфункциональность основных социальных институтов, патология социальных связей, взаимодействий в современном российском обществе, которые выражаются, в частности, в несокращающемся числе случаев девиантного и делинквентного поведения значительного количества индивидов, т. е. все то, что со времен Э. Дюркгейма определяется как аномия, фиксируется, постоянно анализируется представителями разных отраслей обществознания. Одни социологи, политологи, криминологи полагают, что современное аномичное состояние общества – не более чем издержки переходного периода… Другие рассматривают происходящее с позиций катастрофизма, выделяют определенные социальные параметры, свидетельствующие, по их мнению, о необратимости негативных процессов в обществе, его неотвратимой деградации. Своеобразием отличается точка зрения А.А. Зиновьева, который полагает возможным констатировать едва ли не полное самоуничтожение российского социума.

На наш взгляд, даже обращение к этим позициям свидетельствует об определенной теоретической растерянности перед лицом крайне непростых и, безусловно, не встречавшихся прежде проблем, стоящих перед нынешним российским социумом, своего рода неготовности социального познания к сколь-нибудь полному, если уж не адекватному, их отражению» [3].

Эту «неготовность социального познания» к пониманию конкретного явления современной российской аномии надо срочно преодолевать.

Э. Дюркгейм, вводя в социологию понятие аномии (1893 г.), видел в ней продукт разрушения солидарности традиционного общества при задержке формирования солидарности общества гражданского. Это пережил Запад в период становления буржуазного общества при трансформации общинного человека в свободного индивида.

Череда революций при возникновении современного Запада (Реформация, Научная и Промышленная революции, великие буржуазные революции) вызвала в Европе не просто всплеск психических расстройств, но и наследуемые физиологические изменения, ставшие этническими маркёрами, присущими народам этого региона, например расщепление сознания (историк науки Джозеф Нидэм называл его «характерной европейской шизофренией»).

Историк психиатрии Л. Сесс пишет: «Шизофренические заболевания вообще не существовали, по крайней мере в значительном количестве, до конца XVIII – начала XIX в. Таким образом, их возникновение надо связывать с чрезвычайно интенсивным периодом перемен в направлении индустриализации в Европе, временем глубокой перестройки традиционного общинного образа жизни, отступившего перед лицом более деперсонифицированных и атомизированных форм социальной организации» (см. [4]).

На материале американского общества середины ХХ в. понятие аномии развил Р. Мертон в очень актуальном для нынешней России аспекте («Порок и преступление – “нормальная” реакция на ситуацию, когда усвоено культурное акцентирование денежного успеха, но доступ к общепризнанным и законным средствам, обеспечивающим этот успех, недостаточен» [5]).