Текст книги "Песнь соли и тени (ЛП)"

Автор книги: Серен Роуз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 23 страниц)

Глава двадцать вторая

«Ноктис» стонет в предвкушении под моими ногами.

Сейбл у штурвала.

В том, как он держится, нет ни тени сомнения. В его теле, в его голосе нет никакой нерешительности. Он определенно пришел в себя после той версии самого себя, которая потеряла контроль и ослабила шнуровку моего корсажа. Он держит штурвал так, будто он создан для его рук: плечи расправлены, взгляд устремлен вперед.

Я прохожу по палубе к квартердеку, держась ближе к леерам. Когда я прохожу за его спиной, Сейбл на мгновение бросает взгляд в мою сторону.

– Отдать швартовы, – произносит он ровным голосом.

Команда четко прорезает шум гавани. Канаты один за другим освобождаются, и причал медленно, словно нехотя, отдаляется, прощаясь с нами.

– Осторожнее, – добавляет Сейбл, уже подправляя штурвал. – Не посадите ее на скалы.

Над головой с хлопком разворачивается парус, ловя ветер. «Ноктис» накреняется, затем выравнивается, и его нос разворачивается прочь от выхода из гавани.

Голос Сейнта раздается с середины палубы, он рявкает на двоих матросов, которые всё еще затаскивают на борт последние куски древесины. Кто-то смеется. Другие тихо ругаются себе под нос.

Остров начинает уплывать назад. Сначала доски причала, затем скопление зданий и зазубренная линия скал, охраняющих пляж. Я смотрю до тех пор, пока остров не превращается в крошечный камень, торчащий из воды – такой же, каким он был, когда мы прибыли сюда два дня назад.

Сейбл выпрямляется у штурвала, его глаза сужаются, глядя на открытую воду, пока «Ноктис» рвется вперед, чисто разрезая темное море.

Остров полностью растворяется в тумане.

Я делаю медленный вдох носом. Соленый воздух наполняет мои легкие. Сирена внутри меня спокойна, она спит под моей кожей, и это заставляет меня верить, что я на верном пути. Пересекая палубу, я стараюсь никому не мешать. Большинство матросов даже не смотрят в мою сторону. Другие кивают или даже выдавливают из себя что-то похожее на намек на улыбку. Но есть и такие, как Крыса.

На другом борту он прислонился к леерам, уперев один сапог в палубу. Руки скрещены, поза расслабленная, почти небрежная. Он даже не удосуживается отвести взгляд, когда наши глаза встречаются. В его глазах нет любопытства. Только ненависть. Голая, неприкрытая ненависть.

Его взгляд буравит меня, пока моя грудь не становится тяжелой от его веса. Я заставляю себя стоять неподвижно, расслабив плечи. Крыса не двигается. Он лишь смотрит, его тень растянулась у ног на свету.

Что-то внутри меня вибрирует, словно натянутая струна. Это сирена. Она встрепенулась, теперь она настороже, реагируя на угрозу передо мной.

Жестокий.

Я первая отвожу взгляд, поворачиваясь обратно к морю. Я чувствую, как он смотрит мне в спину, пока я ухожу. Когда я дохожу до носа корабля, я прислоняюсь к леерам и позволяю глазам блуждать по неровной поверхности воды. Я заставляю себя дышать глубже, позволяя соленому воздуху снова наполнить мои легкие. Мне не нужно видеть свои глаза в отражении воды, чтобы знать: они затуманены и белы.

В темной воде легко разглядеть серебряную нить, ведущую нас к неизведанным морям. Я отвлекаю себя тем, что прослеживаю каждое ее движение под волнами. Теперь она кажется поспешной, почти неистовой, перескакивая с гребня на гребень.

И всё же сирена внутри меня не успокаивается. Она бодрствует, тихо вибрируя где-то под моими ребрами. Я знаю, что это лишь вопрос времени, прежде чем она окончательно сорвется.

Часы тянутся медленно, увлекая меня в самую середину бесконечной ночи. Песни и топот команды над

головой затихли, и теперь слышен лишь мерный плеск воды о борт. Лежа в гамаке и пытаясь уснуть, я размышляю: не лучше ли найти призрака? Возможно, он рассказал бы мне о проклятии больше, раз уж Сейбл так неохотно говорит об этом. Я приподнимаюсь, перекидываю ноги через край, ставлю их на деревянный пол и на цыпочках направляюсь к лестнице. Готова поспорить, он на палубе.

Приоткрыв люк наполовину, я выглядываю наружу, осматривая палубу. Лунный свет заливает доски и перила темными оттенками фиолетового и синего. Он ложится тонким сиянием на волны, превращая их гребни в серебро, прежде чем они рушатся и растворяются в море.

Я толкаю тяжелую деревянную створку и выхожу на палубу. Осматриваю доски, леера, мачту – и вздыхаю, не обнаружив его.

Никакого призрака.

Легкое напряжение оседает между лопаток. Я вращаю одним плечом, потом другим, пытаясь стряхнуть это чувство, но облегчение не приходит. Напряжение перерастает в гул внутри меня, вибрирующий по всему телу – сродни пульсирующей боли в ране. Сирена во мне не затихала с самого вечера. Она затаилась прямо под поверхностью кожи, словно чего-то ждет. Выжидает.

Я снова оглядываю палубу, на этот раз медленнее, и направляюсь к носу. По крайней мере, я могу отвлечься и понаблюдать за тем, как Глим ведет корабль. Что-то в этом зрелище успокаивает меня: знать, что он ведет меня туда, где я должна быть, неважно, где это.

Я сжимаю ладонями перила —

И замираю.

Тяжелые шаги заставляют дерево скрипеть позади меня. Пульс учащается, кровь так сильно стучит в висках, что я слышу ее шум в ушах. Призрак не издает ни звука.

Медленно я оборачиваюсь, сцепляя руки на перилах за спиной, и готовлюсь к худшему.

Это Крыса.

Он стоит наполовину в тени, наполовину в лунном свете, разлитом по палубе. Слишком близко. Свет делает его лицо острым, впалые щеки кажутся еще глубже, словно форма черепа слишком сильно проступает под кожей. Его глаза блестят, он медленно поднимает голову.

– Тебе не следовало подниматься на этот корабль, сирена.

Он выплевывает слово «сирена», словно это самое грязное оскорбление. Я держу плечи прямо, отказываясь показывать страх и давать ему ту реакцию, которой он ждет.

Расстояние между нами сокращается, когда он делает еще один шаг. Я дышу поверхностно, лихорадочно осматривая палубу в надежде, что кто-нибудь появится и вмешастся.

– Я тебе не враг, – сглатываю я. – Всё, чего я хочу – это выжить. Помочь вам.

Злая ухмылка кривит его губы. – Помочь нам?

– Снять проклятие, – заявляю я, и мой голос звучит уже не так твердо, как мне хотелось бы. Пульсация и гул внутри становятся невыносимыми. На коже выступает пот, и меня начинает бить дрожь от ночной прохлады.

– Разве ты не знаешь? – Он делает еще шаг. – Мы уже обречены. Но я знаю, что могло бы помочь…

Его взгляд блуждает, прослеживая линию моей ключицы, где светло-розовые чешуйки покрывают большую часть кожи.

– Нет, – мой голос – не более чем шепот. Давление под ребрами пульсирует, посылая волну чего-то древнего и знакомого по каждому нерву в моем теле.

– Чешуя хранит в себе много магии, достаточно, чтобы купить нам еще немного времени, – говорит он безмятежно, словно это самая рациональная вещь на свете. Словно им движет лишь одна мысль о том, какую магию может даровать моя чешуя, и больше ничего.

Рука Крысы скользит к кожаному ремню, где висит нож, и одним быстрым движением он выхватывает его. Острое лезвие теперь решительно направлено на меня. Я инстинктивно скалю зубы и шиплю на него. Черт.

– Посмотри на себя, – насмехается он, его пустые глаза буравят мои. – Просто посмотри, чем ты являешься на самом деле. Монстр, которого невозможно контролировать. Ты всегда будешь угрозой для этой команды.

Я вдавливаюсь в леера, край дерева врезается мне в спину. Что-то меняется. Я теряю связь с реальностью, мир вокруг расплывается. Его пальцы грубо сжимают мои запястья за спиной, прижимая их друг к другу. Он почти вплотную прижат ко мне. Ужас пронзает меня, когда он поднимает нож в предвкушении удара. Парализованная страхом, я не могу защититься. Не могу сражаться.

Но она может.

И я не позволю ему забрать то, что от меня осталось. Не так просто.

Я делаю вдох и тянусь к вибрирующей силе внутри меня. Я не ослабляю ни одной нити. Я тяну их все сразу, отчаянно. Решительно. Звук начинается как гул, но одного гула будет недостаточно. Нота древней песни срывается с моих губ и обвивается вокруг языка, прежде чем раздаться эхом, множась вокруг нас. Голос звучит так мягко, так чарующе. Он даже не совсем кажется моим.

Его внимание рассеивается, словно что-то коснулось его сознания. Наконец, звук проникает в его уши и пускает корни. Его глаза расширяются, хватка на моих запястьях слабеет. Нож, который он держал, выскальзывает из рук и с лязгом падает на доски.

Давление за ребрами растет, пока я больше не могу его сдерживать. Оно вырывается на свободу, наполняя мое тело чем-то, что кажется густой, раскаленной энергией – я чувствую ее в каждом дюйме своего существа. Она бежит по жилам быстрее крови.

Я позволяю ей поглотить меня.

Его тело обмякает, мышцы плавятся под моим принуждением. Покачиваясь, он хватается за леера рядом со мной и подается вперед. Внутри меня поднимается, овладевая всем существом, безошибочное, яростное желание – утопить его.

Крошечная часть меня кричит, умоляя увидеть, что это неправильно, что я не убийца. Но эта часть меня отдаляется, ее крики мольбы становятся все глуше с каждой секундой, пока я больше не могу до них дотянуться. По мере того как звук моего голоса становится глубже и обретает форму, мое зрение искажается. Песнь льется из моих уст без всякого сопротивления, забирая у меня больше, чем я намеревалась отдать.

Крыса перебрасывает одну ногу через леера одним плавным, послушным движением. Другая следует за ней. Сцена кажется плоской, словно кто-то прижал ее стеклом. Его глаза остекленели, расфокусированы, будто человек, который когда-то жил за ними, уже ушел.

Его тело клонится вперед. Я не двигаюсь, чтобы остановить это.

Крыса переваливается через борт и исчезает без звука. Ни борьбы. Ни сопротивления. Всплеск раздается лишь мгновение спустя, когда его тело поглощают темные воды внизу.

Только тогда что-то внутри меня обрывается; песня заикается и рассыпается на части, а мир обрушивается на меня всей своей тяжестью одновременно. Чувство исчезает так резко, что мое тело дергается вперед, легкие сжимаются, словно меня ударили в грудь. Воздух с резким, рваным всхлипом врывается внутрь, обжигая на вдохе. Колени подгибаются.

Внезапная тишина наваливается сокрушительным грузом, в ушах звенит. Грудь спазмирует, дыхание слишком быстрое, слишком поверхностное, каждый вдох сухой и хриплый. Я пытаюсь сглотнуть, но не могу. Сжимая пальцами холодную древесину, я, стоя на коленях, подползаю к леерам и подтягиваюсь, чтобы перегнуться через край. Я ищу взглядом хоть какое-то движение на поверхности. Все, что я нахожу, – это привычный бег волн, разрезаемый кильватерным следом «Ноктиса».

Крысы больше нет.

Эта мысль наносит удар, от которого сводит живот. Оглушительная тошнота накатывает волной, грозя рвотой. Горло сдавливает, оно ноет, словно песня все еще застряла внутри, отчаянно желая вырваться снова. На языке остается горький привкус. Дерево, соль и раскаяние.

Кто-то выкрикивает мое имя. Я узнаю его только потому, что звук повторяется снова и снова. Руки хватаются за леера рядом со мной, по палубе грохочут шаги.

Этого не должно было случиться.

Этого не…

Болезненный жар заливает грудь, стремительно поднимаясь и отнимая последние остатки воздуха. Я сгибаюсь пополам сдавленным звуком, меня тошнит, но ничего не выходит. Сила. Грубая и неоспоримая сила. Она поднимается во мне, заполняя мою суть до краев, и оседает внутри с пугающим, тяжелым чувством.

– Нет, – шепчу я. Мир вокруг почти перестал существовать. – Нет, нет, нет.

Он мертв.

Море приняло его душу в жертву и дало мне силу взамен. От этой мысли живот скручивает узлом. Я не должна была позволить этому зайти так далеко. Я могла бы позвать на помощь, могла бы использовать свои клыки. Что угодно. Что угодно было бы лучше этого. Я прижимаюсь лбом к холодным перилам, тяжело дыша и пытаясь заземлиться, уцепиться за что угодно, что не является этим ужасным чувством. О, моря, я совершила ошибку. Ту, которую невозможно исправить. Ту, из которой нет возврата.

Сирена же внутри меня полностью, абсолютно довольна.

– Всем назад в чертовы каюты! – Рев Сейбла прорезает меня, словно тупое лезвие. Команда вокруг меня мнется и ропщет, некоторые громко спорят. О чем они говорят, я не слышу. Но мне и не нужно знать. Он мертв. Тяжелые шаги приближаются, прежде чем твердая рука ложится мне на плечо.

– Риса, – шепчет он, его голос звучит отстраненно, приглушенно, словно я под водой. – Посмотри на меня.

– Риса, – повторяет он, и в этот раз этого достаточно, чтобы вырвать меня обратно в мое тело. В саму себя.

Его хватка на моем плече крепнет, но вместо того, чтобы удерживать меня, она возвращает мне опору. Напряжение пробегает по нему – такое же, как у меня. Его взгляд проносится мимо меня, через мое плечо, провожая последних членов команды, пока они отступают под палубу.

– Все вы, – говорит он, не мне, а им. – Ты тоже, Ларк.

Слышится шорох. Люк с грохотом захлопывается где-то позади нас, и, наконец, воцаряется тишина. Я не могу заставить себя посмотреть на него. Вместо этого я смотрю на его сапоги – черные, потертые кожаные сапоги. На мгновение мне хочется, чтобы палуба разверзлась под моими ногами и выпустила меня в море. Я заслуживаю этого за то, что сделала.

– Посмотри на меня, – говорит он снова, на этот раз тише.

Я пытаюсь, но глаза не могут сфокусироваться. Доски качаются под ногами, эхо песни все еще вибрирует в моих костях.

– Я не… – Слова путаются и снова рассыпаются.

– Я знаю, – перебивает он и опускается на корточки передо мной. – Дыши.

Кивнув, я пытаюсь дышать. Я втягиваю воздух, который пахнет солью и железом. Опустив взгляд, я замечаю красные пятна на своем платье. Паника снова накатывает на меня. Я не помню, чтобы ранила его перед тем, как заставила прыгнуть за борт. А на мне самой нет ран.

– Это твой нос. – Он достает кусок ткани из своего сюртука, осторожно прижимает его под моими ноздрями, а затем показывает мне. – Твоя кровь. Ничья больше.

Я тяжело сглатываю и медленно киваю. Сейбл пододвигается ближе, загораживая меня от открытой палубы. Наконец я делаю медленный вдох носом и смотрю на него. Его глаза встречаются с моими, они темнее воды под нами. Он тоже делает медленный вдох и так же осторожно его выдыхает.

– Я разберусь с этим, – говорит он, и его большой палец мягко надавливает на мое плечо. – Но не здесь. И не сейчас.

Я киваю, потому что говорить все еще кажется невозможным из-за кома в горле. Он не ждет большего. Его рука соскальзывает с моего плеча на поясницу и осторожно уводит меня от лееров.

Но мое тело такое слабое.

Ноги снова подкашиваются без предупреждения. Я едва успеваю осознать, что падаю.

Сейбл подхватывает меня.

Его рука обхватывает меня за спиной, вторая подхватывает под коленями одним плавным движением. Я хватаю ртом воздух, когда земля уходит из-под ног, и весь мой вес оказывается в его руках. Тепло его кожи, соприкасающееся с моей, одновременно успокаивает и сбивает с толку. Я вцепляюсь пальцами в ткань на его плечах, словно боясь, что меня отпустят.

Под квартердеком воздух гораздо теплее. Он несет меня по коридору, мимо тюремной камеры. Когда он открывает дверь в каюту, свет заливает коридор перед нами. Фонари мягко раскачиваются в такт движениям корабля, их сияние не оставляет ни одного темного угла. Он входит внутрь и толкает дверь за собой ногой, затем несет меня к кровати и опускает на нее.

Я знаю эту комнату. Это его каюта. Его кровать.

Его руки задерживаются на мне еще на мгновение, прежде чем он наконец отпускает, словно проверяя, устойчива ли я, прежде чем выпрямиться. Некоторое время я просто лежу, глядя в низкий потолок, дыхание неровное и поверхностное. Я все еще чувствую себя так, словно нахожусь вне своего тела, наблюдая за происходящим чужими глазами. Правда давит со всех сторон, настойчивая. Я знаю, что не смогу вечно ее сдерживать, что рано или поздно мне придется опустить щиты и взглянуть в лицо тому, что я совершила. Но не здесь. И не сейчас.

Сейбл садится на табурет рядом с кроватью, наблюдая за мной. Между его бровей залегла глубокая складка. Когда я смотрю в его глаза, облегчение разливается где-то под ребрами, вытесняя то давление, что было там мгновения назад. Он выглядит встревоженным, но его тело больше не напряжено. Когда он тянется за тканью рядом с кроватью и подносит ее к моему лицу, я вздрагиваю, прежде чем успеваю себя остановить.

Он тут же замирает.

– Все в порядке, – говорит он тихим голосом. – Позволь мне привести тебя в порядок.

Я киваю и позволяю векам опуститься, когда прохладная влажная ткань касается моей щеки и носа. Его прикосновения мягки, словно он очищает фарфоровую куклу, которая может разбиться от любого неверного движения. Я пытаюсь сосредоточиться на этом. На простом факте, что он здесь, несмотря на то, что я сделала. Что он не превратил меня в нечто, чем я не являюсь. Что он понимает. Когда я снова открываю глаза, он все еще сидит рядом, с величайшей осторожностью прижимая ткань к моей испачканной кровью коже.

– Как ты себя чувствуешь? – шепчет он, изучая меня с тихой нежностью, какой я не видела с того нашего разговора на маленьком пляже.

Я хочу ответить честно, но как объяснить человеку, что ты чувствуешь, будто тонешь, даже находясь на суше? Правда кажется слишком запутанной, чтобы облечь ее в слова… слишком сложной.

– Как будто я проиграла, – бормочу я, и слеза срывается с моих ресниц. – Как будто я проиграла монстру внутри себя.

Сейбл опускает ткань, его брови слегка сдвигаются к переносице.

– Я никогда не слышал о монстре, – начинает он тихо, – который так переживал бы о своих поступках, как ты, Риса. Ты постоянно проявляешь сочувствие к людям, которые относятся к тебе плохо. Это сила, а не слабость. Я бы сам выбросил его за борт, будь у меня шанс. Я сделал бы это в мгновение ока, если бы увидел, что он хоть пальцем к тебе прикоснулся.

Я смотрю на него, пытаясь понять, почему его слова так на меня действуют. Я знаю, что я сделала, и знаю, что могу сделать это снова, если потеряю контроль. Этого всегда было достаточно, чтобы определить, кто я такая. Но то, как он говорит об этом, заставляет меня взглянуть на себя под другим углом. До сих пор я судила себя только по вреду, который могу причинить, по опасности, которую ношу под кожей. И по тому, чем я не являюсь. По отсутствию хвоста, которое преследовало меня всю жизнь. Но он говорит обо мне так, будто это еще не вся правда. Будто те моменты, когда я выбираю не использовать свою суть, когда я сдерживаюсь, хотя было бы проще этого не делать, значат не меньше.

– Я не хотела его топить, – признаюсь я, зажмурившись, словно пытаясь стереть это воспоминание. – Я просто хотела, чтобы он остановился.

Он медлит.

– Я верю тебе.

От его слов у меня сдавливает горло, и новые слезы катятся по щекам. Он опускает ткань обратно в ведро, а затем обхватывает ладонью мою щеку.

– Ты, – говорит он, вытирая большим пальцем мои слезы, – не монстр. Ты сирена. Сирена с песней и зубами, которая защитила себя от человека, ставшего тем, чего ты так боишься. Монстром.

Мой взгляд скользит по его лицу, повторяя линию бровей, опускаясь к глазам. Я ожидаю, что он отведет взгляд, нарушит напряжение. Он этого не делает. Напротив, он смотрит на меня с такой интенсивностью, что это обезоруживает. Чем дольше его глаза удерживают мои, тем сильнее ослабевает тяжесть в моей груди.

– Спасибо, – шепчу я.

Когда его взгляд падает на мои губы, у меня перехватывает дыхание. Он подается вперед, совсем немного. Это движение едва заметно, но я чувствую его, как тягу подводного течения в спокойной воде. Он так близко, что я вижу, как вздымается и опадает его грудь, чувствую тепло его тела рядом со своим.

Я не подаюсь ему навстречу. Но я и не делаю ничего, чтобы его остановить.

Его большой палец, все еще покоящийся на моей щеке, медленно опускается, пока не касается нижней губы, и я борюсь с желанием приоткрыть рот. Тепло его прикосновения вызывает дрожь, пробегающую по всему моему телу, и на одно мгновение мне кажется, что он полностью сократит расстояние между нами.

Затем он останавливается. Осознание мелькает в его глазах одновременно с тем, как оно приходит ко мне. С чем-то, похожим на нежелание, он опускает руку.

– Тебе нужно отдохнуть, – говорит он тихо.

Я ожидаю, что он уйдет. Но он не уходит.

Вместо этого его пальцы сплетаются с моими, и он остается сидеть рядом. Я смотрю на наши руки, удивленная тем, насколько естественным это кажется. Его присутствие каким-то образом дает мне опору, и постепенно мое тело обретает покой, напряжение уходит, пока не остается лишь тяжелая, пробирающая до костей усталость.

Я так устала.

Настолько глубоко устала, что страх, стыд и тревога отступают куда-то вдаль. Я ворочаюсь на матрасе, пальцы сильнее сжимают его ладонь.

Сквозь полуприкрытые веки я в последний раз ловлю очертания его лица в свете фонаря. Штормово-серые глаза – последнее, что я вижу, прежде чем провалиться в сон без сновидений.