Текст книги "Песнь соли и тени (ЛП)"
Автор книги: Серен Роуз
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 23 страниц)
Серен Роуз
Песнь соли и тени
Устройство корабля «Ноктис»
Главная палуба
Основная рабочая палуба корабля, где выполняется большинство повседневных задач.
Ют
Приподнятая палуба на корме, используемая капитаном для командования кораблем и отдачи приказов.
Капитанская каюта
Личное пространство на корме, где капитан спит, работает и хранит карты и документы.
Трюм
Самая нижняя зона хранения на корабле, используемая для груза, припасов и провизии.
Орлоп-дек
Палуба ниже ватерлинии, используемая для хранения и размещения необходимого оборудования.
Камбуз
Корабельная кухня, где готовится еда для экипажа.
Нос
Передняя часть корабля, которая рассекает воду во время движения.
Бушприт
Рангоутное дерево, выступающее с носа, используемое для поддержки парусов и такелажа.
«Воронье гнездо»
Площадка высоко на мачте, где впередсмотрящий следит за появлением земли, кораблей или опасности.
Грот-мачта
Центральная и самая высокая мачта, несущая основные паруса корабля.
Штурвал
Пост управления кораблем, где для контроля направления используется колесо или румпель.
Экипаж
Капитан – Сейбл
Тот, кто командует кораблем, принимает окончательное решение в бою и держит в своих руках каждую жизнь на борту.
Первый помощник – Грим
Противовес капитана, поддерживающий порядок среди экипажа, разрешающий споры и следящий за тем, чтобы каждый получал свою долю честно и по заслугам.
Плотник – Сейнт
Тот, кто не дает кораблю развалиться, заделывая течи и латая дерево, чтобы море не забрало их.
Костоправ – Хэрроу
Тот, кто лечит раны и сломанные тела, вправляя кости и зашивая плоть, когда выживание требует своей цены.
Юнга – Ларк
Молодой помощник, который выполняет поручения и прислуживает офицерам, с каждым заданием постигая порядки корабля.
Впередсмотрящий – Найтгласс
Глаза корабля, наблюдающий из «вороньего гнезда» за землей, штормами или опасностью, возникающей на горизонте.
«Пороховая обезьяна» – Мэтч
Быстрый и бесстрашный бегунок, который в бою носит порох к пушкам, где одна ошибка может стоить всего.
Канонир – Крыса
Тот, кто командует пушками, превращая корабль в оружие, когда зовет бой.
Боцман – Имя не указано
Голос палубы, заставляющий команду работать и следящий за тем, чтобы паруса, канаты и такелаж были в порядке.
Рулевой – Имя не указано
Тот, кто стоит у штурвала, твердыми руками направляя корабль сквозь ветер и волны.
Глава первая
Шторм целиком поглощает небо, а я позволяю морю поглотить себя. На глубине десяти футов я замираю и пытаюсь вспомнить, как дышать, словно дочь океана.
Я закрываю глаза и рисую в воображении то, что должно произойти: разрез на горле, где должны раскрыться жабры, удлинение костей, дар чешуи, которая должна защищать меня, словно доспех. Тело, которое мне обещали.
Но ничего не происходит. Вода давит на губы, и я открываю рот, впуская её внутрь, словно это был воздух. Знакомый вкус соли заливает язык, горло, легкие, пока грудь не начинает гореть изнутри. Судорога пронзает меня, и я вцепляюсь в ребра, будто могу заставить их расшириться, будто могу вытянуть море в жабры, которых нет. Словно камень, брошенный в воду, я иду ко дну.
Шум заполняет уши, напоминая шепот голосов, предупреждение, хотя, возможно, это всего лишь стук собственной крови. Дыши, – словно говорит море. Давай, маленькое полукровка, покажи мне свой трюк. Когда я не могу выполнить его, и зрение медленно гаснет, море, кажется, смеется. Оно смеется, давя сильнее, наваливаясь на лицо своим холодным весом с силой тяжелой ладони. Тонь, маленькая сирена.
Глубина всегда была тем местом, где я чувствовала близость к ней – к моей матери. Когда я была маленькой, она говорила мне другое. Она гладила мои волосы и твердила, что я – чудо двух миров. Она обещала, что море заберет меня в свой срок, что когда-нибудь я запою, течения развернутся, а рыбы поднимут свои серебристые лица, чтобы слушать. Она говорила все те правильные слова, что мать шепчет своему ребенку.
А потом она ушла.
Мне было семь, когда я в последний раз видела, как ее плечи скрылись под белой кромкой пены. Она начертила на песке линию и велела мне ждать на безопасной стороне, пообещав, что отец придет и заберет меня. Я ждала, пока прилив не стер линию, потом пока не сгустились сумерки, пока не осознала, что никто за мной не придет. Он никогда не пришел, потому что всего несколько дней спустя Королевский флот накинул ему петлю на шею и позволил толпе смотреть, как он умирает за пиратство. Он не смог сдержать обещание.
С образом отца в мыслях я сдаюсь – поддаюсь безжалостной потребности тела в воздухе – и бью ногами, стремясь к поверхности. Десять футов становятся девятью, потом восемью. Глубокая чернота превращается в темно-синий цвет. Семь. Шесть. Рев наверху – это шторм. Пять. Четыре. Вода хватает мои волосы и тянет их назад, словно водоросли. Три. Два.
Я прорываюсь сквозь дождевую пелену, и мгновение спустя воздух разрывает мое горло. Я переворачиваюсь на спину и дрейфую, раскинув руки, чтобы снова не пойти ко дну. Дождь колет щеки, а тяжелый груз неудачи снова оседает глубоко в груди. К этому времени всё должно было быть иначе. Я должна была стать иной. Я пыталась бессчетное количество раз в этом проклятом море, окружающем остров, на котором я заперта уже шестнадцать лет. Штормы, подобные сегодняшнему, дают мне укрытие: их шум и ярость скрывают мое присутствие. Становиться невидимой – единственный способ выжить для той, кто не может позволить себе риск быть замеченной.
Гром рокочет по всему небу, и вспышки света на короткое мгновение превращают ночь в день. В эти моменты становятся видны скалы и извилистая тропа из камней, ведущая от воды к причалам. Гавань оказалась ближе, чем я думала. Я позволяю воде нести меня в ту сторону, так как это проще, чем признать, что мои руки устали, а ребра ноют от боли.
Гавань Канторы – одна из многих на Аурелите. Сирены называли её Островом Воров, ведь здесь живут люди худшего сорта, крадущие магию, монеты и дары моря, которые им не принадлежат, с близлежащих островов. На этом же острове держит свой двор так называемая королевская семья.
С левой стороны гавани появляется тусклый свет фонаря. Вслед за ним – второй, а затем и третий. Недоумение хмурит мои брови. Люди избегают берега в такую непогоду. Я опускаюсь в воду, чтобы оставаться незамеченной, оставляя над поверхностью лишь глаза. Я замираю, пока не убеждаюсь, что они меня не видели. Мое зрение лучше, чем у них – по крайней мере, я так считаю, особенно в темноте. Я переворачиваюсь на живот и плыву так тихо, как только могу, придерживаясь теней скал. Благодаря морю шторм звучит громче, чем я.
Линия причалов попадает в поле зрения как раз в тот момент, когда море сильно раскачивает меня, словно говоря: «Плыви быстрее». С колотящимся сердцем я проскальзываю в темное пространство под доками. Мне следовало бы оставаться в тени, но мышцы начинают неметь от моих тщетных попыток форсировать оборот. Хмурясь, я хватаюсь за одну из деревянных балок сверху, стараясь сберечь хоть немного сил. Один бросок сети – и я считай труп. Гавань окружена скалами, и к городу наверху ведет лишь одна тропа из крутых ступеней. Бегство через воду – не вариант, поэтому я плыву в самый конец гавани, как можно дальше от людей. Несмотря на то, что у меня нет хвоста, я все равно отличный пловец. В конце концов, это у меня в крови.
Из пучины поднимается низкий уступ, и я добираюсь до него. Я выбираюсь из воды, обдирая при этом руки и колени о грубые камни. Платье липнет ко мне, ткань насквозь промокла и облегает тело, словно вторая кожа. Я дрожу, когда ветер обдает меня холодным дыханием. Как только я оказываюсь вне воды, море снова зовет меня. Море и соль. Вернись, – шепчет оно без жалости. Вернись и попробуй снова.
Я могу, и я знаю, что попробую снова. Только не сегодня. Сквозь шум шторма голоса людей становятся отчетливее. Один из них, мужчина, упоминает сирену без хвоста. И по тому, как он выплевывает эти слова, словно оскорбление, я понимаю, с кем имею дело. Я берусь за края платья и выжимаю воду с большей силой, чем нужно. Это Гримсбейн и его команда, хотя я называю их просто «Крысами». Охотники преследуют меня по всему Аурелиту с моего пятнадцатого лета, когда я была достаточно глупа, чтобы обменять одну из своих выпавших чешуек на буханку хлеба после нескольких дней голодовки. С тех пор они знают, кто я такая.
Каменистая тропа ведет к причалам. Я карабкаюсь вверх, впиваясь ладонями в холодную породу, пока не чувствую под ногами первую доску настила. Я морщусь от запаха дегтя и тухлой рыбы. Пригнувшись, я проскальзываю в узкий проход между сараем для сетей и штабелями пустых ящиков, замирая, когда свет фонаря пробегает по доскам так близко, что я вижу, как светится текстура дерева. Должно быть, они меня заметили.
С колотящимся сердцем я забиваюсь глубже в тень, прижимаясь плечом к шершавой стене сарая. Некоторые проверяют причальные лестницы, другие охраняют ступени, вырубленные в скале. Эрис, думай. Я прикусываю губу, позволяя мыслям кружиться в панике. Они перекрыли все пути к отступлению. Вопрос лишь в том, когда они найдут меня здесь, скорчившуюся в углу, и я закончу жизнь, подвешенная на рынке. Там продают всё, что пользуется спросом, а сирены ценятся больше всего. Попасть в их руки – всё равно что подписать себе смертный приговор. Я не могу позволить себе оставаться здесь.
Где-то совсем рядом раздается шарканье сапога по доскам. Я замираю.
Свет фонаря снова сдвигается, а затем замирает. Длинная тень ложится на настил, растягиваясь до тех пор, пока не достигает узкого прохода, ведущего прямо к моему укрытию.
– Ну вот, – тянет голос. – Что я вам говорил?
Свет опускается ниже и наконец выхватывает кончик моей босой ноги. Какое-то мгновение мы оба не двигаемся. Дождь льет так сильно, что заглушает мое тяжелое дыхание. Гримсбейн стоит у входа в проход, его плащ прилип к телу. Он высокий, худощавый, его длинное лицо с крючковатым носом и ртом, который, кажется, растягивается слишком широко. В тени его треуголки начинает появляться ухмылка. Тонкая и хищная, она выдает его явный восторг при виде моего дрожащего тела. Позади него шевелятся еще две фигуры, отрезая путь к ступеням.
– Идите за веревкой, – приказывает он. – Эта – отличный улов.
Я не жду, пока они приблизятся. Вместо этого я собираю всю свою отвагу и бросаюсь на него со всей тяжестью своего тела. Мое плечо врезается в Гримсбейна прежде, чем он успевает среагировать, выбивая его из равновесия. Он ругается и хватает меня за руку, острые ногти впиваются в кожу. Когда он притягивает меня ближе, мои чувства захлестывает запах застоявшегося рома.
– Агрессивная маленькая тварь, – рычит он, усиливая хватку – так сильно, что я уверена: останутся синяки.
– Отпусти меня, – морщусь я от боли. – У меня почти не осталось чешуи.
– Твоя кровь тоже сгодится, – сплевывает он и снова рвет меня к себе.
Гнев поднимается во мне с такой яростью, что оттесняет страх. Та сирена, что живет внутри, ворочается под кожей, жаждая вырваться наружу. В этот раз я позволяю ей это. Я изворачиваюсь в его захвате и впиваюсь острыми клыками в открытую плоть на его запястье.
«Крыса» взвывает. Мой рот наполняется кровью, горячей и металлической на вкус; он резко отдергивает руку, отпуская меня, чтобы зажать рану. Я толкаю его обеими руками – внезапность атаки заставляет его пошатнуться и врезаться в ящики.
– Хватайте чертову сеть! – орет он остальным двоим. Второй мужчина бросается вперед, широко раскинув руки, но в этот раз я успеваю нырнуть под него, проскользив по доскам на коленях. Деревянные щепки впиваются в кожу, но я не останавливаюсь. Даже когда кто-то хватает меня за подол платья и ткань с треском рвется, когда я вырываюсь.
Я бью ногами, ослепленная чистой яростью, и попадаю во что-то твердое. Раздается кряхтение, и, обернувшись, я вижу, что один из них схватился за горло.
Хорошо. Я ударила его сильно.
Я пользуюсь моментом, чтобы сорваться с места, пока позади раздаются крики:
– Отрежьте ей путь!
Доски под ногами скользкие, но это не замедляет меня. Я едва не врезаюсь в штабель ловушек для лобстеров, когда слева появляется еще один мужчина, вынуждая меня бежать обратно к причалам. Волны с грохотом бьются о сваи внизу, словно подгоняя меня; голос моря больше не насмехается, он настаивает. Я бегу быстрее, легкие горят, по узкой тропе, ведущей к пришвартованным кораблям, и когда я пробегаю мимо очередной стопки бочек – я вижу его.
На самом краю гавани, там, где причалы встречаются с глубокой водой, высится корабль. Звук раскрываемой сети прорезает шум дождя позади меня, но я не оглядываюсь. Я уже двигаюсь, мои ноги несут меня к нему, как песок, увлекаемый донным течением.
Бежать больше некуда.
Корабль огромный и черный, его корпус – словно стена, поглощающая свет фонарей и не возвращающая ничего взамен. Рваные паруса свисают с рей, словно промокшие знамена, трап поднят высоко, вне досягаемости. Здесь нет сушащихся сетей, нет корзин, нет аккуратных груд улова. Должно быть, он стоит здесь на ремонте и пустует. Я не знаю, что это за корабль, знаю лишь, что он не принадлежит охотникам, а это для меня лучший из возможных вариантов спасения.
Судно закреплено несколькими толстыми швартовыми канатами, тянущимися от причала к корпусу корабля. Я прищуриваюсь, глядя на самый низко висящий канат. У меня есть лишь несколько мгновений, чтобы прикинуть, достаточно ли он толст, чтобы выдержать мой вес.
Позади грохочут сапоги, приближаясь. Мое время вышло. Я обхватываю канат руками и ногами и начинаю подтягиваться вперед. Мне не привыкать пробираться туда, куда не следует: я лазала по стенам ради безопасного сна или быстрого побега после кражи еды. Ракушки и камни врезаются в толстую веревку, сдирая кожу с моих рук и ног, но мне некогда об этом беспокоиться, и я продолжаю движение.
Но шторм показал зубы. Волны раскачивают корабль на швартовых, заставляя канат то взлетать, то падать. Мои пальцы соскальзывают на полдюйма, прежде чем я снова вцепляюсь мертвой хваткой, предотвращая падение. Мышцы кричат от протеста, когда я цепляюсь лодыжкой за канат и подтягиваюсь обратно. Открытая вода внизу еще никогда не казалась такой опасной.
– Трясите канат! – ревет Гримсбейн, и веревка содрогается. Они схватились за нее с причала и теперь дергают из стороны в сторону, пытаясь сбросить меня. Я обхватываю канат ногами еще крепче, заставляя предплечья держать вес тела. Дождь застилает глаза, когда я смотрю вверх, туда, где приближается леерное ограждение.
– Клянусь морем, режьте его! – кричит кто-то. – Это не должно быть сложно!
Вибрация лезвия, работающего по веревке, заставляет меня лезть быстрее. Волокна рвутся одно за другим подо мной, пока…
Канат проседает. Я вцепляюсь в него изо всех сил, когда мое тело врезается в борт, и на одно тошнотворное мгновение кажется, что я падаю. Удар вышибает воздух из легких. Теперь веревка бесполезно болтается, больше не закрепленная, раскачиваясь вместе с движением корабля.
Я почти добралась до ограждения. Я отрываю одну руку от каната и шарю вверху, пока пальцы не нащупывают край леера. Мои руки дрожат, пока я подтягиваюсь, пока перекладина не впивается в живот.
Я переваливаюсь через борт и падаю на палубу, прижимаясь щекой к мокрому дереву, сердце бешено колотится в груди, в ушах, в горле.
Я наконец-то вне их досягаемости.
Глава вторая
Я на главной палубе. Бочки и ведра разбросаны по скользким доскам, а бухты толстых канатов свалены рядом с мачтой. Здесь почти темно, лишь из кают под ютом пробивается тусклый свет нескольких фонарей, просачиваясь сквозь крошечные запотевшие окна. Даже этот свет не доходит далеко – большая часть палубы поглощена тенями. Я помню, как бывала на отцовском корабле, когда была совсем маленькой, хотя мне редко удавалось проводить время с ним и его командой – мать не доверяла другим пиратам, что были рядом со мной.
Я приподнимаюсь на ладонях, морщась от боли в руках, напоминающей о недавнем подъеме. Когда глаза привыкают к темноте, очертания вдоль фальшборта – деревянного ограждения палубы – становятся отчетливее. На меня смотрят темные железные жерла из орудийных портов. Пушки. С моих губ срывается тихий вздох, когда приходит осознание. Я знаю лишь два вида кораблей, на которых стоят пушки: корабли Королевского флота… и пираты. Я молюсь, чтобы это были первые. Люди боятся сирен, но пираты ненавидят нас до смерти. Честно говоря, чувства взаимны. Если не считать отца и некоторых членов его команды, каждый пират, которого мне доводилось встречать, был жесток. Подняв взгляд к мачте, я пытаюсь разглядеть королевские цвета – красный и синий, но такелаж теряется во тьме. И где же караул? Королевский флот никогда не оставил бы корабль у причала без вахты. Мой желудок сжимается, подкрадывается беспокойство, но я гоню эту мысль прочь.
Сквозь гром, продолжающий рокотать в ночи, с причала снизу доносятся гневные голоса «Крыс». Шторм заглушает их слова, но я могу сказать по одному только их тону, что они ссорятся. Если прошлые стычки с «Крысами» меня чему-то и научили, так это тому, что они не сдаются легко. Люди их сорта никогда не сдаются. Стоит им взять след, они преследуют его до самого конца, чего бы это ни стоило. Нет, остаться на этом корабле – мой единственный шанс на выживание, тем более что они, вероятно, уже послали за сетями, чтобы поймать меня. Я должна оставаться в укрытии, хотя бы до утра. Утром я смогу спрыгнуть с корабля и доплыть до берега.
Ветер заставляет мачту скрипеть, и в этот же миг палубу оглашает взрыв смеха. Ладонь хлопает по дереву, вслед за чем слышится приглушенный скрежет стула. Затем распахивается дверь каюты. Молодой паренек, спотыкаясь, выбирается наружу, с кряхтением потирая глаза, и делает шаг на палубу.
– Парень, отдавай швартовы! И буди вахтенных! – доносится голос изнутри.
Дверь с глухим стуком захлопывается, оставляя меня наедине с ветром и беспокойным стоном корабля. Я прижимаюсь к палубе еще плотнее и задерживаю дыхание, словно неподвижность может растворить меня в тенях. Мальчишка стоит шагах в пятидесяти. С раздраженным вздохом он направляется к ближайшему швартову и начинает развязывать узел, поглядывая вниз на темную воду. Он отдает концы. Они что, уходят? В этот проклятый шторм? Неужели они настолько безумны? Если они действительно собираются отчалить, я теряю последний путь к берегу. Утром, когда мы выйдем на глубокую воду, бежать будет некуда.
Взгляд мальчишки поднимается и находит меня. Его рука замирает, канат провисает, рот слегка приоткрывается. Некоторое время мы просто смотрим друг на друга, тяжело дыша и широко раскрыв глаза, и никто из нас не знает, что делать. Должно быть, я выгляжу дико в своем белом, разорванном платье и с кожей, присыпанной чешуей. Я сглатываю и лихорадочно перебираю варианты, но в глубине души понимаю: я попала. Если он позовет на помощь, меня утащат обратно в гавань, или того хуже. Если прыгну – попаду в руки охотников. Только один выбор оставляет хоть какой-то шанс на выживание.
Я должна использовать свою песню. Или то жалкое, сломленное её подобие, на которое способна.
Он набирает в грудь воздуха, чтобы закричать. Я тоже вдыхаю и позволяю звуку родиться. Это не полноценная песня, лишь гул. Тихий, мягкий росчерк мелодии. Это всё, на что я способна. Она обвивает язык, достаточно тихая, чтобы не подействовать на мужчин внизу, но достаточно ясная, чтобы подчинить мальчика передо мной. Я выпускаю лишь тонкую нить, достаточно, чтобы потянуть за неё, но не настолько, чтобы довести его до безумия. Она горчит на языке, остро напоминая, что магия, которую я использую, требует своей цены.
Я поднимаюсь и, не прекращая гула, пересекаюсь через палубу; вода продолжает капать с моего платья, оставляя мокрый след на икрах, прежде чем упасть на доски. Смятение на его лице сменяется страхом. Вблизи он кажется совсем ребенком. Юнга, если не ошибаюсь, лет двенадцати. Я останавливаюсь в шаге от него и жду, пока его зрачки расширятся, а напряжение в челюсти спадет. Канат в его руке падает и раскачивается между нами.
– Не бойся, – шепчу я, продолжая ровно гудеть в горле. – Я не хочу причинить тебе вреда.
Его взгляд скользит по моему рваному платью и возвращается к лицу, прежде чем он подается ко мне, словно прилив тянет его за собой.
– Ты ведьма? – заикаясь, спрашивает он, и на моих губах играет мягкая улыбка. В жизни меня уже много раз принимали за морскую ведьму. Люди просто не могут удержаться. Видя что-то необычное, они тут же стремятся навесить на него ярлык.
– Не совсем, – отвечаю я, и его плечи опускаются от облегчения. Его легко подчинить: он юн и, очевидно, прежде не сталкивался с сиренами вблизи. Укол вины пронзает плоть под моими ребрами. Если я заставлю его повиноваться и команда узнает, что он помог мне, мальчишку ждет порка или что-то похуже. Но я продолжаю гудеть, потому что, в конце концов, я хочу жить. И, справедливости ради, до этого момента я толком и не жила.
Возможно, именно эта мягкость мешает мне стать той, кем я должна была быть по своей сути. Мои сородичи заманивают мужчин на верную смерть, и пираты – их любимая добыча. В самых глубоких водах сирены черных вод даже поглощают части своей жертвы, чтобы укрепить магию. Моя стая никогда не соблюдала этих обрядов. Вместо этого мы отдаем морю мужчину. Душу в обмен на то, что нам было нужнее всего. Чем жесточе человек, тем щедрее награда, поэтому пираты и стали нашей целью. Я чувствую тот же инстинкт, словно едва уловимый голод, но не могу ему поддаться. И, если честно, не уверена, что захотела бы, даже если бы могла.
– Какой магией ты тогда владеешь? – спрашивает он, выдавливая слова, борясь с притяжением, что шепчет у него в ушах.
– Это неважно, – нежно шепчу я. – Важно лишь то, чтобы ты показал мне, где на этом корабле можно спрятаться. Я не угрожаю ни тебе, ни твоему экипажу, клянусь Шестью Морями.
Вода стекает с подола моего платья, пока я перебираю ткань пальцами. Дождь утих, но гром всё ещё раскалывается в небе, вспышки молний на краткие мгновения заливают палубу белым светом. Один неверный взгляд в окна каюты – и всё будет кончено. Моя песня недостаточно сильна, чтобы подчинить всю команду. Когда мальчишка колеблется, я усиливаю гул, чтобы подтолкнуть его, и делаю шаг ближе.
– Трюм, – выпаливает он. – В нижней части корабля. Мы держим там добычу.
Это слово мне знакомо, хотя в последние годы корабли редко встречались на моем пути. После того как мать бросила меня и стало ясно, что она никогда не вернется, я взошла на борт первого же судна, до которого смогла добраться. Добрые рыбаки довезли меня вдоль побережья и в конце концов высадили у Аурелита. С тех пор я была заперта на этом острове. Столкнувшись с «Крысами», я поняла, как глупо было доверять первому встречному экипажу, и больше этой ошибки не совершала. Сегодня моя судьба, похоже, решила иначе.
Трюм послужит хорошим убежищем, особенно когда матросы вскоре заполнят палубу, готовя корабль к выходу. Не то чтобы у меня был иной выбор.
– Пожалуйста, покажи мне дорогу. И проследи, чтобы нас никто не увидел.
Он двигается, я следую за ним; наши босые ноги бесшумно ступают по мокрым доскам. Я продолжаю тихо гудеть ему прямо в ухо, чтобы он сохранял самообладание. Мы проходим мимо орудийных портов и направляемся к грот-мачте, где люк ведет вниз, в трюм. Он поднимает железное кольцо, и крышка поддается с тихим скрипом. Крутая лестница уходит в черноту.
– Быстрее, – торопит он, оглядываясь через плечо.
Я осторожно опускаюсь на ступени и начинаю спуск. Дважды нога скользит по отсыревшему дереву, чуть не заставляя меня полететь вниз. Внизу собирается густой воздух, тяжелый от запаха дегтя, канатов и чего-то сладкого – возможно, краденых фруктов. Паренек спускается следом и прикрывает люк, оставляя над нами лишь тонкую полоску света, прежде чем нас поглощает тьма.
Мы добираемся до орлоп-дека, где ряды гамаков тихо раскачиваются в такт движению корабля. Еще одна лестница ведет нас дальше, в сам трюм. Здесь запах становится еще тяжелее. Ящики, помеченные мелом, громоздятся до моего плеча и выше. Вода с шумом бьется о корпус, близко и размеренно, словно море прижалось ухом к дереву, чтобы прислушаться.
– Здесь, – говорит он и заводит меня за груду бочонков. Поверх балки наброшен рваный парус, образуя некое подобие шалаша. Это может сработать. Любому проходящему мимо пришлось бы очень постараться, чтобы заметить здесь кого-то.
– Спасибо, – шепчу я, одаривая его еще одной быстрой улыбкой. – Не думаю, что нас кто-то видел.
– Надеюсь на это, – отвечает он со слабой улыбкой, хотя голос его дрожит.
Я позволяю гулу стать теплее и меняю мелодию, придавая ей форму чего-то легкого, что мягко оседает у него в голове.
– Ты не видел меня, – говорю я ему. – Если кто-то спросит, палуба была пуста. Ты никогда не был здесь.
Его кадык дергается, когда он сглатывает.
– Палуба была пуста, – повторяет он. – Меня здесь никогда не было.
– А теперь иди, – говорю я, тщательно выбирая слова. – И не возвращайся, если нет крайней необходимости.
Он кивает, хотя его взгляд задерживается на мне еще на мгновение, словно он борется с магией. Затем он разворачивается и лезет наверх, и полоска света расширяется, а затем закрывается и исчезает вовсе, когда люк с щелчком встает на место.
Я остаюсь одна, слушая биение сердца корабля: скрип бревен в неритмичном такт, каждый глухой удар отдается по всему корпусу.
Скорчившись под парусом, я прижимаю колени к груди. Гул затихает, становясь не более чем призрачным вздохом. На языке всё еще чувствуется соль, а за глазами начинает нарастать тупая, пульсирующая боль. Мать никогда не учила меня ничему, кроме этого – одной ноте, чтобы склонить, и другой, чтобы успокоить. Никаких уроков о более глубоких песнях, на которые откликается море, или песнях, толкающих людей бросаться со скал. Неудачно, что и говорить.
Прежде чем я успеваю закрыть глаза, чтобы уснуть, по палубе начинают барабанить сапоги. Мужчины переговариваются, словно в спешке, и всё это время шторм, которым славится Море Корон, продолжает рокотать вдали вокруг острова. Я медленно сажусь, пытаясь разобрать, о чем они говорят.
– Всех наверх! – раздается голос сверху. Голос грубый, от него у меня по спине бегут мурашки. Только человек, наделенный властью, может отдавать такие приказы. Либо капитан, либо старпом. – Приготовиться к отходу.
– Готово к отходу! – отвечает матрос где-то у лееров.
– Отдать носовые! – командует капитан, его голос приближается.
– Носовые отданы!
– Отдать кормовые!
– Кормовые отданы, капитан!
– Травить носовой шпринг!
– Травлю!
– Стоп, – капитан говорит теперь тише. Команда замолкает, ожидая.
– Отдать шпринги!
– Шпринги отданы!
Канаты хлопают по воде, тяжелая веревка стонет под натяжением. Корпус отходит от свай, и корабль подо мной медленно подается. Я упираюсь ладонями в мокрые доски. Сердце бьется чаще, а мысли путаются.
Я была права. Они действительно покидают гавань. В этот шторм. Посреди ночи. Неужели они совсем безумны? И всё же, если они держат путь к другому острову – или другому морю – это может стать моим шансом. Что угодно лучше, чем Аурелит. Это может быть побег. А может – смерть, если меня найдут.
– Взять рифы на марселях! Отдать марсели! Выбирать шкоты! – лает голос сверху. Его тяжелые шаги останавливаются прямо над моей головой. Я не знаю, что означают эти команды, знаю лишь, что команда отвечает на них со скоростью, достойной восхищения.
Происходит резкий рывок, когда паруса надуваются ветром. Бочонки смещаются, один с глухим стуком падает на палубу, и весь корабль жалобно скрипит, начиная движение.
– На реи! – отрывисто бросает капитан. – Заставьте её лететь. Держим курс на Глим.
– Есть, капитан! – вторит команда, с готовностью принимаясь за дело. Мы действительно покидаем гавань Канторы. Я сглатываю, чувствуя, как внутри нарастает паника. Я слышу ритмичный плеск воды о корпус, и на мгновение мне кажется, что я воображаю себе мелодию, которая начинается тихо где-то у носа корабля. Но вот к ней присоединяется второй голос, затем третий, пока доски палубы не подхватывают её, передавая вибрацию сквозь ребра корабля. Они что – поют?
Эй, тяни, парни, чист причал,
Эй, тяни, ветер путь нам дал,
Эй, тяни, не смотри назад,
Там, где мрак – не только шквал.
Налегай и держись за снасть,
Солнце скрылось – теням во власть.
Эй, тяни – курс держи в узде,
Счет не тварям, а по руке.
Гармония становится такой плотной, что у меня зубы начинают дрожать. На последней строке вступает низкий голос – из тех, которому не нужно быть громким, чтобы ему подчинялись. Он проскальзывает под остальными, окрашивая аккорд в мрачные тона. Я знаю, что это капитан, даже не видя его. И я также знаю, что только люди, призванные морем, поднимают черные флаги. Мои ранние подозрения подтвердились.
Пираты.
Когда на палубе снова воцаряется тишина, скорость растет, и вода с шумом бежит вдоль бортов корабля. Я подтягиваю парус ближе к телу, надеясь, что это хоть немного меня согреет. Я слишком устала и слишком замерзла, чтобы размышлять о том, куда мы направляемся или что такое этот «Глим», за которым они следуют. Утро не принесет мне спокойной гавани.
Утро принесет открытую воду, пиратов над головой и полную безысходность.
