Текст книги "Император Пограничья 32 (СИ)"
Автор книги: Саша Токсик
Соавторы: Евгений Астахов
Жанры:
Городское фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 18 страниц)
Глава 19
– Все вернулись? – спросил Синеус, глядя мимо меня на Раису.
– Все, – ответила от стены та.
Шумно выдохнув, Синеус на миг прикрыл глаза: впервые за сутки у него отлегло от сердца. На ящики с откинутыми крышками он только посмотрел и спрашивать ничего не стал.
Отпустить брата мог лишь тот, кто в Вердеполисе открывает портальные переходы, а он не стал бы действовать без прямого приказа свыше. Значит, говорить предстояло о правителе чужого Бастиона, а о таком при посторонних не рассказывают.
– Раиса, Матвей, свободны, – сказал я. – Отсыпайтесь.
Поднявшись с ящика, Крестовский ушёл вместе с женой, а я кивнул брату на дверь.
В кабинете при штабе гудела вытяжка, а на краю стола лежала сводка, разорванная мною утром пополам. Получив от дежурного стакан крепкого сладкого чая, Синеус обхватил подстаканник обеими ладонями и долго молчал, прежде чем заговорить. Рассказывал он без украшений: начал с той минуты, когда разошёлся с отрядом Федота и увёл за собой магов дома Верде, а закончил условием того государя.
Оно-то и занимало меня больше всего. Имя того, кто направлял Кейвана, я так и так собирался вытянуть из перса, а теперь от допроса зависело ещё и то, закроет ли мой Бастион долг перед Вердеполисом.
Когда брат назвал ранг правителя, я невольно подался вперёд, и подо мной скрипнул стул. Коршунов две недели скупал о Вердеполисе все крохи информации, что продавались, а главного так и не узнал.
– Я там весь день ходил как в чужой одежде, – сказал Синеус. – Ступени выше, чем надо, а двери узкие и тянутся вверх. Ночью, как увидел правителя за перегородкой…
Договаривать он не стал, и я его не торопил.
– А сам он каков?
– Хитёр, – Синеус шевельнулся на стуле и скривился: ожог на боку ещё не затянулся. – Спрашивает о том, что и так знает, и слушает, соврёшь или нет. Соврал я ему за всю ночь один раз, ради тебя, и он меня тут же осадил. Попробовал бы ещё раз, тут бы сейчас не сидел.
– Я его, считай, в кукловоды записал, и то он мне ответил, – брат повертел подстаканник в руках. – А на вопрос, зачем Пожиратели лезут именно в Вердеполис, смолчал. Это молчание я запомнил крепче всех его слов.
Это стоило обдумать позже.
– С ящиками не обессудь, это я тебя выдал, – брат впервые за разговор усмехнулся. – Спросил он, каков ты, ну я и сболтнул. Меня он полночи вертел так и эдак, а тебя разгадал по одной шутке. Даже обидно.
Мою затею с ящиками, выходит, раскусили на той стороне раньше, чем я успел её провернуть. Утешало одно: перехитрил меня Грандмагистр, а не первый встречный.
– Врагом он нам не стал, брат, только и в друзья его записывать рано, – продолжал остеомант. – Ему интересен ты, а не твой Бастион, и это мне нравится меньше всего.
Отставив стакан, брат уставился на зелёный абажур лампы.
– Всю ночь я думал, что говорю с человеком, – сказал он наконец. – С сильным, хитрым, но человеком. Только у самого портала до меня дошло, что за перегородкой мой дар не нащупал ни одной кости.
– Совсем?
– Совсем, – Синеус потёр шею под воротом. – Любую тварь я могу сломать изнутри, а там и ломать нечего. Пока он давил, я хотя бы понимал, чего боюсь. А эту пустоту за перегородкой до сих пор жутко вспоминать.
Утешить его мне было нечем: кто мог сидеть за той перегородкой, я и сам не представлял.
Под конец брат выпрямился и слово в слово передал фразу, которую правитель велел сказать мне. Произнёс он её медленно, с чужими паузами, а от себя добавил, что речь, видно, о кукловоде.
Повторяя фразу про себя, я всё яснее понимал, что речь не о нём. Хозяин Кейвана слал в Вердеполис людей, это правда. Тварь у поста, найденная братом во дворце, научилась прятать некроэнергию. Арка, созданная для защиты от Пожирателей, стоит у ворот веками, значит, всё это время Бездушные и лезут в город, выведя ради этого неотличимую от человека породу. На вопрос брата о Пожирателях правитель промолчал, значит, ответ он знает. Его давний враг посылает в город не агентов, а тварей, и правитель говорил о нём как о едином противнике, причём старом. Ни одну из новых тварей, приходящих с каждым Гоном, не назовёшь старым врагом. Так правитель мог назвать только того, кто стоит за всеми Бездушными разом. Выходило, что правитель Вердеполиса знает о нём.
– Не о кукловоде он говорил, – сказал я. – Он говорил о Том-кто…
Договорить я не успел. Синеус дёрнулся, задев пустой стакан, звякнувший в подстаканнике. Брат побывал Химерой и понял, о ком речь, раньше, чем я закончил.
До этого дня никто из ныне живущих на Земле, кроме нас двоих, ни словом не выдавал такого знания. Правитель Вердеполиса заговорил об этом первым, причём нарочно. Я так и не понял, чего почувствовал больше: облегчения или тревоги.
Брат сидел, сгорбившись над столом и с трудом разлепляя веки. Снять с Кейвана аркалий можно было только в ауре Синеуса, а барон, побывавший в плену и на допросе, держался из одного упрямства. Вопросов к персу у меня после этого рассказа прибавилось: зачем хозяин послал его в Вердеполис и что сам перс знает о том правителе.
– Допрос пленника с тобой проведём вечером, – я встал, – а пока иди спать.
– Разбуди, только не Маяком Жизни, – буркнул брат уже от двери.
В четвёртом часу меня перехватил у клети Коршунов.
– Барон до вечера отдыхает, Прохор Игнатич, а перс у меня внизу без дела бока пролёживает, – сказал он, пока клеть ползла вниз. – Дайте мне его на пару часов. Допросим по-нашему, как в Тайном приказе заведено. Капитан Коршунов и не таких сусликов на завтрак ел.
Не сомневаясь, что Поводырь начнёт врать и юлить, я всё же согласился. Снимать аркалий с менталиста такой силы рискованно даже в ауре брата, и, прежде чем на это решиться, стоило вытянуть из скованного перса всё, что получится. Время до вечера всё равно пропадало бы.
Жалости к Кейвану я тоже не испытывал. После ложного Гона я хоронил комтура Зиглера, закрывшего льдом пролом в стене монастыря, и прекрасно запомнил лица павших мальчишек-послушников, отправленных Дитрихом в ту ночь в бой. Если этого ублюдка-менталиста порежут на мелкие ленты, он всё равно отделается легче, чем того заслужил.
Пленник сидел на тюфяке, привалившись спиной к стене. Положив скованные руки на колени, он взглянул на нас без всякого интереса.
Разложив на столе неприятные на вид инструменты, человек Коршунова, немолодой дознаватель с руками часовщика, встал за спиной у перса. Своё дело он знал: умел причинять боль, простреливающую до самого затылка, не оставляя следов на теле.
В мелочах Кейван врал охотно и гладко. Сначала он назвался торговцем из Решта, и Коршунов, не поднимая глаз от папки, напомнил ему о хозяине-сатрапе, работая на которого, перс провёл юность. Из Астрахани, по словам Поводыря, он ушёл с купеческим караваном вверх по Волге за неделю до осады.
– Колода-то крапленая, – начальник разведки перевернул лист. – А маклер Клычков видел тебя у себя в конторе в тот день, когда наёмники уходили на Баку. И кок на судне трое суток кормил на одного человека больше, чем значилось в списке.
– Значит, морем, – равнодушно поправился перс.
В Баку он якобы нанялся к закупщику за жалованье. Услышав от Коршунова про писаря бакинской станции, двадцать лет видевшего Мескиту одного, Кейван снова уступил без спора. Пойманный на каждой мелочи, перс сдавался легко, с равнодушием игрока, лишившегося ненужной фишки.
Я задал три главных вопроса: что ему велели делать в Вердеполисе, что он знает о Могильщике и куда ушёл Колоссальный кристалл с Абсолюта, который генерал Дэвис вывез для него из хранилища. Здесь Кейван не врал, хотя соврать было бы проще всего, и на каждый вопрос отвечал одно:
– Не помню.
Дознаватель взялся за дело. Побелев и дважды закричав, перс на каждый главный вопрос твердил одно и то же, будто память обрывалась на этих словах. Тот, кто прячет ответ, под пыткой рано или поздно ломается, а тот, кто врёт, путается в собственном вранье. Глядя, как Кейван не ломается и не путается, я понял, что здесь что-то нечисто.
– Хватит! – бросил Поводырь, когда дознаватель снова взял его за руку. – Вы тратите время. Всё, о чём вы спрашиваете, я запер ментальными печатями в собственной памяти, за секунду до того, как на мне защёлкнули эти браслеты.
Коршунов покосился на меня. Кейван заметил этот взгляд и продолжил медленно и раздельно, тоном учителя, уставшего от тупых учеников:
– Ментальная печать – это пломба на ценном грузе. Пока она цела, груз не вскрыть. Снять её могу только я, а не вы и не ваш палач. И заставить меня некому.
Говорил он с презрением, только за ним стоял расчёт: так он избавлял себя от боли, всё равно бесполезной.
Похоже, перс не врал, а это было хуже всего. Печать – это уже свершившееся воздействие на память, а не заклинание, которое длится, и аркалию гасить в ней нечего. Боль не поможет ему вспомнить то, что скрыто от его сознания. Сам Кейван печатей не снимет, а заставить его, вопреки уверенности пленника, способна Императорская воля. Аркалий эту мою способность не пропускает, а в наручниках перс не снял бы печатей, даже если бы захотел: для этого ему нужен дар. Значит, наручники придётся снимать. Медлить нельзя: пока Кейван молчит, хозяин может хватиться его и оборвать все связывающие их нити, заметая следы.
– Снимите с меня аркалий, и я сам развею печати, – предложил Кейван, глядя мне в глаза. – В обмен на гарантию безопасности.
– Нет.
Заметив усмешку, тронувшую тонкие губы перса, я понял, на что он рассчитывал. Талант брата не мешает менталисту колдовать, а лишь защищает стоящих рядом с Синеусом. В Посаде за краем ауры жили сотни людей. Без аркалия Кейван за минуту взял бы под контроль десятки из них и, угрожая их жизням, стал бы диктовать мне условия. Значит, снимать наручники можно только там, где за краем ауры нет ни души. Да и торговаться мне было незачем: по условиям сделки перс мог бы притвориться, что снял печати, и наврать с три короба. Под Волей он выложит всё.
– Ядрёна-матрёна, – пробормотал Коршунов, когда дверь камеры закрылась за нами. – Что ж с ним, таким хитрозадым, делать, Прохор Игнатич?
Как далеко достаёт дар Кейвана, я точно не знал. Значит, людей не должно быть на километры вокруг. Ночью в пограничный лес не ходит никто.
– Поедем туда, откуда всё началось, – сказал я. – Позвони Дитриху: патрули Ордена на эту ночь пусть держит при монастыре. И скажи, чтобы барона разбудили к вечеру.
Выехали мы в сумерках. Всю дорогу Синеус просидел в кузове рядом с закованным в аркалий Кейваном, плечо к плечу, не сводя с перса глаз. Успев поспать несколько часов, брат вертел в пальцах самокрутку с прежней ленцой, хотя прикуривать не стал. Кроме нас ехали четверо гвардейцев моей охраны: людей я взял ровно столько, чтобы не толкаться плечами в ауре.
Выдалась ясная холодная ночь шестого октября, и над лесом высыпали звёзды. По краям поляны чёрной стеной стояли ели, а примятые полтора года назад молодые деревья на опушке так и не выпрямились. До монастыря Ордена отсюда было несколько километров, и в ночь ложного Гона шум винтов расслышал там лишь один послушник, наделённый Талантом усиленного восприятия. Здесь Жнец сбил вертолёт «Кондор», здесь же разведка потом нашла тушу Кощея с преобразователем в черепе и обруч, по которому Хоакин прочёл историю Кейвана. Туши и обломки давно увезли, а на месте сгоревшего вертолёта чернело выжженное пятно, так и не поросшее травой. Расставив фонари, гвардейцы не отходили от Синеуса дальше чем на полтора десятка шагов.
Выбравшись из кузова, пленник огляделся и упёрся взглядом в выжженное пятно. Место он узнал прежде, чем кто-нибудь успел его назвать. Весь день лицо у него менялось только от боли, а теперь по нему прошла короткая судорога, на миг оживившая ледяные глаза.
На запястье, освобождённом гвардейцем от браслета, открылось старое клеймо, побелевшее от времени. Хоакин год назад рассказывал мне, что в рабство перс попал семилетним. В моё время так клеймили рабов, и зубы у меня сжались сами: в этом мире торговцы живым товаром имелись до сих пор, а привыкнуть к этому я так и не смог.
Растирая запястья, перс прикрыл глаза, и я понял, что он делает: тянется даром за край ауры, туда, где он надеется захватить чужой разум. Искал он долго. Всюду, куда доставал его дар, стоял только ночной лес, и, когда Поводырь открыл глаза, по его лицу я прочёл: на сделку он больше не рассчитывал.
– Сними печати, – приказал я, вложив в слова Императорскую волю.
Перс упёрся. Его воля, твёрже любой встреченной мною в этом мире, поглотила первую волну давления без следа. Я нажал сильнее, потом ещё. В ушах у меня зазвенело, резерва Архимагистра ушло не меньше, чем когда-то в машине с индианкой Бижики, и, только исчерпав его почти до дна, я сломил чужое сопротивление.
Кейван начал снимать печати, одну за другой. Я видел это по его лицу: зрачки бегали из стороны в сторону, губы беззвучно шевелились, и перса передёргивало от каждого вернувшегося к нему воспоминания.
Оставаться в ночном лесу с пустым резервом я не собирался. Достав из кармана кожаный кошель с кристаллами Эссенции, я всё время, пока шёл допрос, поглощал из них энергию, опустошая один за другим.
Я начал с того, что лежало дальше всего от хозяина, и подбирался к нему постепенно. От закладки вроде той, что убила Потёмкина, аура брата перса закрыла бы, а печати он уже снял. Имя я приберёг напоследок: чем больше я узнаю о делах хозяина, тем больше оно мне скажет.
– Ночь Гона. Кто заказчик и откуда взялась туша Кощея?
Теперь перс ни разу не сказал «не помню» и отвечал со всеми подробностями. Ложный Гон заказал Потёмкин, что новостью не являлось, а вот тушу Кощея, кристалл Эссенции и преобразователь дал Господин. Так перс называл своего хозяина, и это слово он произносил иначе, чем все прочие. Тушу добыл Могильщик, прикончив Кощея в лесах севернее Усть-Сысольска. Корни Лорда хватали всё, до чего могли дотянуться, поэтому вперёд шли мертвецы некроманта, которых не жалко. Несколько суток они прорубались к кристаллу сквозь три метра живой некротической ткани, затягивавшейся прямо под ударами, и полегло там немало бойцов, живых и мёртвых. Сигнал с поляны распространился дальше, чем рассчитывали: более чем на двести километров вместо ста двадцати, поэтому волна задела и Суздаль, по которому не собирались бить. Тот город я тогда отбил по пути, не подозревая, что удар пришёлся по нему случайно.
О Могильщике Кейван рассказал больше всего. Работали они вместе не первый год, а в последний раз выполняли задание здесь, на этой самой поляне. Реального имени его Поводырь не знал, хотя очень хотел бы узнать.
На общие дела Могильщика всегда отправлял Господин. Сам Кейван не мог связаться с некромантом и не знал, где его искать.
– На кого ещё он работает?
Вопрос оказался правильным. Однажды хозяин послал их вдвоём по делу в Европу, и в Париже вечером за Могильщиком пришёл человек, забравший его на всю ночь. Гостя Кейван прочёл ещё на пороге: живых вокруг себя он просматривал всегда. Это был доверенный человек герцога Меровинга. Много лет он передавал Могильщику просьбы герцога, а прежде этим занимался отец посыльного. Господину Поводырь об этом не сказал: о каждом, с кем работал, он собирал сведения, которые тот скрывал. Солгать под Волей нельзя, значит, герцог не хозяин Кейвана, а лишь ещё один заказчик Могильщика.
У дома Меровинга, выходит, существовал способ связаться с некромантом, передававшийся в семье посыльного от отца к сыну. Значит, герцог знает, как позвать Могильщика, когда тот ему нужен. Хозяин, которому Кейван о парижском госте не рассказал, эту ниточку оборвать не сможет. Только герцог со своим посыльным сидели в Париже, за барьером Бастиона, и сейчас мне их не достать. Если я потяну за ниточку раньше времени, Париж поймёт, что о связи известно, и предупредит некроманта. Пока трогать её не стану: дождусь дня, когда смогу спросить самого герцога.
Разум некроманта Кейван однажды попробовал прочесть и не нашёл в нём мыслей. Там стояла тишина, и оттуда на перса кто-то недобро смотрел. Один раз в этой тишине мелькнула картина: поваленный лес – сотни деревьев. Откуда она, Поводырь не знал. Я запомнил её, не пытаясь обдумать прямо сейчас.
Узнал я ещё целую россыпь странных фактов.
Здесь, на поляне, Кейван выставлял тушу мордой на северо-восток, сверяясь с компасом, а Могильщик поправил её по звёздам, даже не взглянув на прибор, с уверенностью корабельного штурмана. В вертолёте некромант дышал, только когда говорил. От плеча, подставленного менталисту после трансляции, холод шёл даже сквозь пальто. Ударившись при крушении головой о борт, Могильщик не пролил ни капли крови, зато потерял шляпу, и под ней открылся бритый череп с сеткой старых шрамов на затылке. В портрете, который год назад дал мне Хоакин, шрамы не упоминались. Услышанную информацию я запоминал для Коршунова.
Пока Кейван гнал сигнал через мёртвую нервную сеть Кощея, Могильщик держал над затылком Лорда плоский чёрный диск и записывал на него каждый импульс, а запись потом отдал Господину. Когда тот её расшифрует, у него будет голос, которым ведут Бездушных, и туша-посредник станет ему не нужна. Следующий Гон он сможет поднять там, где захочет.
После крушения Могильщик выпил подраненного Жнеца чёрными нитями, погасив кристалл в груди твари. Потом некромант поднял погибшего пилота и увёл всех пешком. Хозяин раз за разом передаёт Могильщику кристаллы Кощеев, и однажды Кейван видел, как тот брал один из них с жадностью больного, получившего лекарство.
Приметы перс называл по одной, в ответ на разные вопросы, и свои соображения по поводу природы напарника до этого момента держал при себе. Сложил факты я, когда Кейван закончил рассказ о нём. У живого человека всех этих признаков разом не бывает, значит, некромант мёртв, и давно. Бездушные тоже мёртвая плоть, только ими правит Тот-кто-за-Гранью, а этот мертвец ходит, торгуется и сам выбирает, кому служить. За две жизни я такого не встречал, и пальцы, сжимавшие кошель с кристаллами, у меня похолодели.
В повисшей над поляной тишине у кого-то из гвардейцев скрипнул ремень. Первым понял, как такое возможно, брат: его душа тоже обитала в теле, перестроенном некроэнергией.
– Он такой же, как я, только мёртвый, – шепнул Синеус.
Брат судил по себе: Тот-кто-за-Гранью над ним не властен, потому что в теле живёт его собственная душа. Выходит, и мёртвое тело Могильщика занято своей душой, тогда как Бездушные пусты.
И ещё одно я понял, глядя на брата. Могильщик живёт на некроэнергии, а остеомант почуял в Вердеполисе даже того Пожирателя Теней у поста. Почует он, вероятно, и некроманта, и у Коршунова, кроме портрета и примет, впервые появился способ его искать.
– Колоссальный кристалл.
Забрав контейнер, Кейван отдал его людям, присланным Господином. На этом след кристалла кончался.
– Что тебе велели сделать в Вердеполисе?
Задание состояло из трёх пунктов: выйти на того, кто на самом деле правит городом, и понять, можно ли его подчинить; выяснить, откуда берутся местные Реликты; узнать, как город распознаёт Бездушных в человеческом облике. Посланные туда до Кейвана люди Господина не вернулись.
– К правителю ты лез в башку?
Так и оказалось. Подобравшись к правителю лишь однажды, перс сквозь его защиту так и не прошёл.
– Он думает не словами, – Кейван облизнул пересохшие губы. – То, чего я успел коснуться, на слова не походило вовсе.
Под Волей у него вырвалось и то, что ему тогда вспомнилось: детская исфаханская сказка о Машйа и Машйанэ, первых людях, выросших из земли стеблем. Сам перс в ту минуту от неё отмахнулся. Я запомнил и это.
Теперь кое-что прояснилось. Второй пункт задания касался тех двенадцати видов растений, которых Зарецкий не нашёл ни в одном гербарии. Значит, хозяин знает о Вердеполисе что-то, чего не знаю я. Как город распознаёт тварей, я уже знал от отряда: с помощью цветов на той самой арке. Из третьего пункта выходило, что хозяину зачем-то нужно прятать некроэнергию в людях. Объяснения этому у меня не нашлось, а тратить время на догадки, пока перс ещё мог отвечать, я не стал.
Всё остальное Кейван уже рассказал. Оставался один самый главный вопрос.
– Кто тебя послал? Назови имя.
До сих пор Кейван отвечал без сопротивления, с презрением или с усталым равнодушием. Я уже сломил его, заставив снять печати, только тогда он дрался не за жизнь. Теперь же он бросил против меня всё, что у него было: упорство, закалённое ещё в рабской яме. Дар здесь не помогал: шла схватка двух воль.
Резерв я восполнил, только толку от него сейчас не было. Несколько секунд никто из нас не мог пересилить другого, и пленник молчал. Он прокусил губу, и старые ожоги на висках побелели. По лицу у него тёк пот, хотя у меня самого изо рта шёл пар. Перед глазами поплыла темнота.
Кейван долго не выдержал бы и сам это чувствовал: пытка в камере измотала его. Впервые я увидел в его глазах страх. Он появился только при вопросе об имени, и я решил, что перс боится мести хозяина. Раз боится, значит, до имени остался один шаг, а страх – та самая трещина, в которую надо бить, когда Воля не берёт в лоб. Я ударил туда, и перс поддался. Молчать под моим давлением Кейван больше не мог, и с его губ сорвался вдох, готовый превратиться в имя.
Воздух вокруг него загустел. Ощущение оказалось, увы, знакомым, и я сделал единственное, что успевал.
– Молчи! – крикнул я.
Поводырь стиснул зубы, только приказ опоздал. На ночном холоде от перса повалил пар, и даже за три шага меня обдало теплом, как от открытой печи. Кожа на его лице побагровела и пошла пузырями, старые ожоги на висках почернели, изо рта потянулся дым, а одежда поначалу на нём даже не затлела: менталист горел изнутри.
Тогда я и увидел нить. Тонкая, светящаяся, как раскалённая проволока, она шла у Кейвана из груди поверх елей в темноту, так далеко, что конца её я не различал. На другом её конце находился хозяин. Нить становилась всё туже, тянула перса вверх и выгибала назад, пока он не встал на носки.
Синеус рванулся к нему, ухватил за плечо и тут же отдёрнул обожжённую ладонь.
Нить натянулась до звона и лопнула с сухим щелчком. Пар разом иссяк, и тело, которое больше ничто не держало, качнулось вперёд.
Обугленный костяк упал на то самое выжженное пятно.
Вокруг стояла тишина ночного леса. Глядя на мертвеца, я думал об одном: перс умер там, откуда полтора года назад обрушил волну смерти на Гаврилов Посад и монастырь. Это было правильно.
Подобный загустевший воздух я ощущал всякий раз, принимая чужую присягу. Кейвана убила магическая клятва. Ей хватило одного вдоха, с которого началось бы имя, и вся сила, вложенная когда-то в неё персом и его хозяином, разом вернулась в тело пленника и выжгла его изнутри.
Мой расчёт на ауру брата не оправдался. Клятва привязана к жизни того, кто её наложил. К ментальной магии она не имеет отношения, а поэтому аура от неё не защищает. В нынешнем мире такие клятвы известны немногим: это знание веками хранили лишь отдельные могущественные рода. Господин предвидел, что Поводыря будут пытать, и прибегнул к более древнему искусству. Имени это не подсказывало, только заноза осталась.
Тот, кто наложил клятву, уже узнал о её нарушении. Теперь хозяин понимал, что его человека взяли в плен и сломали, но не мог знать, сколько Кейван успел сказать до этого. Вместе с персом ушло и имя, которым я расплатился бы с Вердеполисом, и долг моего Бастиона так и остался непогашенным.
– Холера! – выдохнул я сквозь зубы.




























