Текст книги "Император Пограничья 32 (СИ)"

Автор книги: Саша Токсик

Соавторы: Евгений Астахов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц)

Глава 5

В девятом часу утра «Эйнар» пришвартовался у королевской пристани под мелкой моросью, не прекращавшейся с самого рассвета. Стокгольм занимал четырнадцать островов, связанных каменными мостами, и у каждой опоры темнели вмурованные в кладку рунные якоря, защищавшие мосты от весенних паводков. Вдоль набережной Шеппсбрун тянулись пакгаузы торговых домов. У дверей грузчики уже катили бочки к подводам, а с верфей в южной части гавани поднимался дым и доносился перестук молотков. За пакгаузами громоздились дома Стадсхольмена в четыре и пять этажей, а выше всего города, на скальном выступе над водой, стоял замок Эрикссонов.

Матросы спустили сходни и начали выносить груз. Караульные у причальных ворот при виде кронпринца разом стукнули кулаками по нагрудникам. Сигурд ответил им коротким кивком, не сбавляя шага, и первым пошёл по мощёной улице, поднимавшейся к замку. Синеус спустился по сходням, пропустив вперёд матросов с ящиками. Ступив на мокрый гранит причала, он с силой прижал подошву к камню, будто хотел убедиться, что берег настоящий, и только потом зашагал за нами, отстав на десяток шагов.

До замка дошли быстро. Всю дорогу я не сводил глаз с укреплений. Замок опоясывало двойное кольцо стен из старого серого гнейса, потемневшего от дождей и соли. На северной стене, обращённой к фьорду, виднелся ряд новых бойниц, обрамлённых светлой кладкой. На площадке перед воротами стояло полдюжины орудий с нетронутой заводской краской на лафетах, а по гребню стены ходило куда больше дозорных, чем требовалось в мирное время. Я по привычке прикинул, откуда удобнее всего идти на штурм, и получалось, что с воды, а именно туда и смотрели новые бойницы. Конунг ждал драки, причём начал к ней готовиться совсем недавно.

Из ворот, открытых настежь, навстречу нам вышел Бьёрн Хольгерссон.

Узнал я его издалека. Во всём местном гарнизоне второго такого великана не нашлось бы, и со времени осады Детройта фитомант ничуть не изменился: всё тот же зелёный плащ с волчьим мехом на плечах и рыжеватая борода до груди, мокрая от мороси. Шёл он прямо к нам, тяжело и неторопливо, основательный, как дуб, и стражники у ворот расступались перед ним без всякой команды.

Встречал он нас не как гостей конунга, а как боевых товарищей: когда Абсолют угрожал Бастиону, он дрался под моим началом. Первым он обнял Сигурда и долго не отпускал, по-братски притянув к своему плечу и положив ладонь ему на затылок. Рослый кронпринц рядом с ним вдруг показался подростком.

– Весь замок сидел у экранов, когда показывали Астрахань, и я вместе со всеми, – Бьёрн отпустил его и отступил на шаг. – Ты славно дрался.

Про отца он не добавил ни слова. Сигурд кивнул, и на секунду в его лице снова проступила мальчишеская открытость, исчезнувшая после того звонка в Астрахани.

Затем Хольгерссон повернулся ко мне и хлопнул меня по спине. Человека полегче такой удар отправил бы носом в брусчатку.

– Помнится, вы мне лес задолжали, князь, – произнёс он с лёгкой улыбкой на губах. – Миллион сто сорок две тысячи саженцев, сосна и ель пополам.

Перед глазами у меня вновь возникли детройтская стена, багровое зарево над лесом, выжженным зажигательными снарядами по моему решению, и огромный фитомант, вцепившийся в парапет так, что побелели костяшки. Тогда я пообещал ему посадить новый лес, а он, выходит, подсчитал, сколько потребуется саженцев, причём с точностью до тысячи. Чтобы высадить столько деревьев за лето, понадобилась бы целая армия землекопов, и Бьёрн, похоже, собирался лично проверить глубину каждой ямы.

– Придётся сажать, – хмыкнул я. – Долг помню.

– Ничего, так уж и быть, помогу с этим делом, – сообщил Бьёрн, усмехаясь в бороду.

Спутников я представил ему по именам и титулам, как того требовал этикет, и к Синеусу он присматривался дольше, чем к остальным. В Детройте Хольгерссон после одной вылазки назвал Стефана, выдававшего себя за обычного парня из пригорода, прирождённым воином. Теперь перед ним стоял барон Пожарский.

– Вижу, в русских княжествах бароны вырастают быстрее, чем у нас сосны, – заметил фитомант.

– Пришлось, – Синеус пожал плечами и сунул руки в карманы. – У нас кто не растёт, того закапывают.

Бьёрн хмыкнул вновь, не скрывая, что ответ ему понравился. Полину, Хоакина и двоих мастеров из Гаврилова Посада он оглядел, ни на ком не задерживаясь, и мне показалось, что этого ему хватило, чтобы всех запомнить.

С Василисой он держался учтиво: поклонившись, спросил княжну, легко ли она перенесла морскую дорогу. Выпрямляясь, он едва заметно кивнул Сигурду поверх её головы. Я поймал этот кивок и понял, что старый фитомант знает, зачем кронпринц привёз с собой московскую княжну, и одобряет его выбор.

– Меня никто не посылал, – сказал Хольгерссон, покончив с приветствиями, и посмотрел при этом прямо на меня. – Я увидел корвет со стены и вышел сам.

Выходило, что встречать нас в замке никому не поручали: у ворот не оказалось ни придворного, ни хотя бы завалящего писаря из канцелярии. Эрик явно хотел, чтобы ещё до порога сын почувствовал, насколько он провинился. При этом ворота оставались открыты, и обвинить хозяина в отказе принять гостей я не мог.

Бьёрн повёл нас через внутренний двор. Восточную стену замка до самого третьего этажа оплетал мёртвый плющ. Сухие серые плети, много лет никем не тронутые, цеплялись за камень. Колодезная цепь в центре двора тонко позвякивала на стылом ветру. Вдоль стен торчали почерневшие розовые кусты без единого листа.

– Сад королевы, – коротко пояснил Бьёрн, заметив, куда я смотрю. – Трогать запрещено.

Лицо Сигурда дёрнулось, хотя в ту сторону он так и не посмотрел.

У самого входа в замок, посреди этой серости, цвела одна живая роза. Её белые лепестки с голубой каймой дрожали на ветру, не облетая. Избранник Василисы, проходя мимо, замедлил шаг и задержал на ней взгляд. Что связывало его с этим кустом, я не знал. Зато Голицына, похоже, знала: она молча коснулась его рукава, и Сигурд пошёл дальше.

Высокие окна нижней галереи выходили во двор. У одного из них, в коляске с рунным приводом, сидел Свен, наблюдавший за нами всё время, пока мы шли от ворот к крыльцу.

Бьёрн провёл нас в полутёмную галерею. В дальнем конце догорал огонь в камине, а на подоконнике у коляски лежал раскрытый корешком вверх толстый том: судя по тиснению, свод таможенных уставов балтийских портов. Такое читают явно не от скуки. Средний сын конунга оказался худым мужчиной с острым лисьим лицом и прищуренными глазами. Колени его укрывал клетчатый плед, а руки с тонкими подвижными пальцами лежали на подлокотниках у самых рунных пластин.

Свен повернул коляску к нам. Привод работал плавно, без рывков. Металл под ладонями принца за годы езды затёрся до блеска. Руны на ободах колёс кто-то недавно подновил. Арсеньев эту работу оценил бы. По тому, как стоявшая за коляской светловолосая молодая женщина подалась навстречу Сигурду, я догадался, что это Эльза, младшая его сестра.

– Здравствуй, Свен, – начал Сигурд. – Позволь представить…

– Погоди, братец, – Свен приподнял ладонь с подлокотника. – Дай я сам угадаю, кто к нам приехал и зачем. Начну с тебя: ты держишься ближе к княжне Голицыной, чем к родному дому, значит, приехал отстаивать свой матримониальный выбор.

Василиса покраснела, а Свен уже перевёл взгляд на остальных.

– А вы привезли целительницу, всю дорогу от ворот смотревшую на мою коляску, а не на моё лицо. Рядом с вами шагал алхимик, дважды оглянувшийся на свои сундуки, хотя их несли в трёх шагах за ним. Артефактор прибыл с ящиками, которые тащили по двое. С вами барон, что возглавил ваших знаменитых Стрельцов, о том писали в Эфирнете. Ещё вас сопровождает странный… лузитанин[1] с бегающими глазками, которого мне пока никто не представил, – Свен чуть развёл ладони над подлокотниками. – Лечить в этом замке больше некого. Значит, вся эта весёлая компания приехала ради меня.

Полина смутилась и поспешно отвела глаза от коляски. Хоакин, напротив, остался доволен и шагнул вперёд, будто его вызвали на сцену, ничуть не оскорбившись такой характеристикой.

– Ибериец, Ваше Высочество, – поправил он. – А насчёт «странного» решайте сами, спорить не стану.

– Принято, – невозмутимо кивнул Свен. – Странный ибериец.

Я смотрел на Свена с интересом. Даже Синеуса он узнал в лицо, хотя подобная информация не представляет особого интереса, чтобы её отслеживать.

Сигурд подошёл к коляске и наклонился обнять брата. Похлопав его по спине, Свен дождался, пока тот выпрямится, и склонил голову набок.

– Младший брат теперь знаменит на весь Север, – протянул он. – Тебя показывали даже в Копенгагене, в вечерних новостях. Отец годами добивался, чтобы в Копенгагене о Домене не вспоминали вовсе. Тебе хватило одного вечера.

– Я дрался с наёмниками, – ответил Сигурд, и прозвучало это как оправдание.

– Знаю. И отец знает, – Свен помолчал. – Он две ночи не спал, братец, и Астрахань тут ни при чём. Его задело, что он узнал о твоём участии в войнушке из вечернего выпуска, а не от тебя.

Сигурд замер, по старой привычке взявшись за ремень.

– Я хотел позвонить ему сам после боя, – глухо сказал Сигурд. – Не успел.

– Зато новости успели, – мягко ответил Свен и коротко сжал брату запястье.

Братья сильно различались характерами. Не вставая из коляски уже четырнадцать лет, Свен привык внимательно смотреть и слушать, поэтому знал почти всё, что происходило в замке: кто куда пошёл и какой доклад лёг конунгу на стол. Отца он понимал лучше любого придворного и помогал ему советами, не занимая должности при дворе. Сигурд смотрел на вещи проще и говорил прямее. Всю дорогу по Балтике он собирался с духом перед встречей с отцом. За ужином, стоило разговору коснуться Стокгольма, он подолгу молчал. Отповедь он выслушал бы навытяжку, не опуская глаз, а что делать с отцовской обидой, не знал.

Теперь Свен смотрел на меня. Ещё в до поездки Сигурд предупреждал меня, что благодарить брат не умеет и ответит на помощь колкостью.

– Себе мой брат привёз из-за моря невесту, Ваше Высочество, – заметил Свен с кривой улыбкой, – а мне, выходит, медицинский консилиум. Расстарались, ничего не скажешь. На день рождения хватило бы и книги.

– Книгу я привезу в следующий раз, – пообещал я. – А от консилиума отказаться не выйдет: подарки не возвращают.

Свен коротко рассмеялся. Громкий, лающий смех прозвучал в сумрачной галерее так неожиданно, что Эльза вздрогнула, а стоявший у двери Бьёрн одобрительно крякнул.

Отсмеявшись, брат Сигурда прищурился ещё сильнее. Голоса я не понизил и не заговорил с ним сочувственным тоном сиделки: жалости ему наверняка хватало на всю жизнь и без меня. Теперь он смотрел на меня с азартом игрока, дождавшегося за доской нового противника.

– Вы играете в тафл? – спросил принц.

– Играл. Давно…

Давно означало лет тысячу назад, но уточнять я не стал.

– Тогда вечером проверим, насколько ваши навыки заржавели, – Свен повернулся к брату. Говорил он насмешливо, хотя и беззлобно. – Ты ведь привёз их не только ради меня, братец. Если я встану на ноги, отец сделает наследником меня. И тогда тебе не придётся выбирать между короной и женой.

– И ради себя тоже, – сказал Сигурд, глядя брату в лицо. – Корону я уступлю тебе без спора.

– Корона… – начал Свен и запнулся.

Пауза вышла короткой, в полвдоха, и никто, кроме меня, её, кажется, не заметил. Пальцы принца на миг легли на рунную пластину, и коляска, дёрнувшись вперёд, тут же замерла. Затем он хлопнул ладонью по подлокотнику и процитировал преувеличенно бодро:

– «Счастливец сторож дремлет на крыльце, но нет покоя голове в венце». Корона, говорят, тяжёлая, зато, сидя, её носить удобнее. Не перевешивает.

Что стоит за этой паузой, я понимал: корону Свен хотел. В Детройте Сигурд уверял меня, что брат словно рождён для престола и что только коляска закрыла ему путь наверх. Тогда я списал эту похвалу на братскую любовь, а теперь видел, что он не преувеличивал. Признание Сигурда, похоже, не избавило Свена от опасения, что корону ему уступят из жалости. Отшучиваясь, он пытался скрыть своё замешательство.

Эльза молча ждала позади коляски, пока братья не договорили. Только тогда она обняла Сигурда и долго не отпускала, уткнувшись лбом ему в плечо, а он неловко гладил её по голове широкой ладонью, привыкшей к рукояти секиры. Потом Эльза отстранилась и посмотрела на Василису. Разглядывала она княжну внимательно и неторопливо, от дорожного платья до лица, и та спокойно выдержала этот взгляд.

– Отец в охотничьей комнате, – Свен кивнул в сторону коридора. – И ждёт он тебя, Сигурд.

– Первым к нему пойду я.

Сигурд резко повернулся ко мне.

– Это мой отец, Прохор. Говорить с ним должен я.

– Поговоришь обязательно, но первый удар я приму на себя.

– Ты не знаешь моего отца.

– Вот и познакомимся, – безмятежно отозвался я.

Объяснять я ничего не стал, и Сигурд, помедлив, отступил на шаг. Наблюдая за нами с живым интересом, Свен, судя по всему, оценил мой ход.

– Провожу, – сказал Бьёрн, отрываясь от дверного косяка, и первым шагнул в коридор, ведущий к старой башне.

Фитомант довёл меня по коридору старой башни до низкой двери между оружейной и библиотекой, постучал и ушёл, не дожидаясь ответа.

Охотничья комната оказалась тесной. Потолок, обшитый потемневшим дубом, нависал над самой макушкой, заставляя человека моего роста пригибать голову. Панели на стенах покрывала резьба со сценами охоты, и мастер не упустил ни одной мелочи: у лося, уходившего от собак, виднелась каждая жила на шее, а в собачьих пастях каждый зуб. Выше висели рога лосей и клыки кабанов, а на полу лежала шкура белого медведя, добытого, как рассказывал Сигурд, его прадедом на Свальбарде. Под двумя пустыми железными крюками, вбитыми над камином, на тёмной обшивке выделялось светлое пятно, длинное, с широким полукругом на конце. Десятилетиями там висела секира Хакона Одноглазого, пока Бьёрн не увёз её в Детройт, чтобы вручить Сигурду как мандат рода.

На пятно я смотрел дольше, чем следовало. Тысячу лет назад мой двоюродный дядя Хакон отказался идти со мной на Русь, сказав, что его место на земле предков. Он её удержал, и его потомки правили ею до сих пор. Теперь я стоял в их доме, и место над их камином пустовало из-за меня, ведь в Детройт их наследника позвал я.

Конунг Эрик сидел у окна, выходящего на гавань, со стопкой донесений на коленях. Сверху лежала карта северной границы, исчерканная карандашными пометками так густо, что бумага посерела. Волосы у него были седые и коротко остриженные, у глаз лежали глубокие морщины, а у рта жёсткие складки человека, привыкшего принимать неприятные решения и не позволявшего себе о них жалеть. На столе рядом с ним стояли глиняный кувшин, пахнувший горячим вином и гвоздикой, и одна кружка. Второй кружки конунг не достал. Сигурд когда-то рассказывал, что в этой комнате отец встретил его объятием и глёгом. Мне, судя по всему, не полагалось ни того, ни другого.

Конунг поднял на меня серые глаза и не встал. Он смотрел на меня тяжело и спокойно, и мне, возможно, стало бы неуютно, словно в бою под чужим прицелом, да только за свою долгую жизнь я смотрел в глаза стольким людям, мечтающим меня убить, что неодобрение правителя не произвело на меня никакого впечатления.

– Я ждал сына, – хмуро произнёс Эрик. Говорил он размеренно, низким голосом, с характерным выговором, запомнившимся мне по детройтскому звонку. Раздражения конунг не скрывал: судя по тону, он собирался отчитать сына, а явился я.

– Сын придёт, но вначале нам стоит побеседовать.

– Почему?

Вопрос прозвучал коротко и сухо, без всякого любопытства. Похоже, уже придумав ответ за меня, конунг ждал, подтвержу ли я его догадку.

– Сигурд мой друг. В Астрахани он дрался за меня, значит, и ваш гнев, и шумиху в новостях вызвал я. Поэтому и отвечать первым должен я.

Хмыкнув, Эрик отложил донесения на подоконник: видимо, услышал не совсем то, чего ожидал. Потом ладонью подровнял стопку, и без того лежавшую аккуратно.

– С сыном я поговорю отдельно, – сказал он. – А вы, князь Платонов, отвечайте лучше за себя.

Садиться он мне не предложил, но и стоять перед ним навытяжку я не собирался, поэтому опустился в ближайшее кресло, спокойно встречая его взгляд. После Астрахани конунг имел основания требовать объяснений, и я собирался говорить с ним прямо, но это не значило, что я позволю превратить себя в просителя.

– В этой комнате, – начал конунг, – мой сын поклялся мне, что интересы Домена для него всегда будут важнее обязательств перед тестем и перед вами. Потом он ушёл на чужую войну, и в новостях его показали сражающимся с армией астраханского князя, – Эрик говорил, не повышая голоса, и от этого спокойствия атмосфера в комнате становилась только тяжелее. – Со стороны выходит, что Шведский Лесной Домен помог вам захватить чужое княжество. Французы, германцы и датчане теперь считают нас вашими союзниками. Годами наш Домен выживал за счёт нейтралитета, и вашими усилиями по нему пошла трещина, князь.

Он помолчал, глядя в окно, на серую гавань с покачивающимся у причала корветом, носивший имя его покойного сына. Пальцы его мерно постукивали по подлокотнику.

– И ещё одно. Сигурд мой наследник. Вы распорядились им, не подумав, что его имя теперь в каждом выпуске стоит рядом со словом «наёмник».

Человек передо мной похоронил жену, потерял на северной заставе первенца и все эти годы каждый день видел среднего сына в коляске. А теперь под удар попал младший. На его месте я злился бы куда сильнее.

Убеждать Эрика, что он зря сердится, я не стал: он принял бы это за попытку отмахнуться от его тревог. Оспорить я мог лишь ту версию событий, которую показали в новостях, причём только фактами. Со слов Свена, конунг уже знал, с кем в действительности бился Сигурд. Значит, говорить следовало о том, что ему неизвестно.

– Сигурд в том сражении схлестнулся с Железными псами, ратной компанией барона фон Редерна, брата маркграфа Бранденбургского.

– Кто их нанял? Неужели астраханский князь? – удивление проскочило на лице собеседника.

– Париж и Берлин.

На скулах конунга дрогнули желваки, и он чуть сощурился. Вопросы он задавал коротко и по делу.

– Это проверенная информация? Их кто-то ещё видел?

– Бой шёл на глазах у восьми тысяч человек, конунг. Над ротой, стоявшей против Сигурда, развевалось знамя Железных псов, а не астраханского князя. Спутать эти знамёна трудно, и я не верю, что дело в случайной ошибке. Это работа моих врагов. Меня самого им так просто не достать, поэтому они бьют по моим друзьям, по одному, чтобы те отвернулись от меня и я остался без союзников.

Эрик дал мне договорить. Потом медленно покачал головой.

– Факты не отменяют того, что люди увидели.

Сказал он это слишком гладко, без единой запинки, и мне показалось, что эту фразу конунг приготовил заранее, может быть, в одну из тех двух бессонных ночей. Затем он повернулся ко мне всем корпусом.

– Человека, смотрящего выпуск, такие нюансы не интересуют, князь. Поверив этим кадрам, даже в Бергене решили, на чьей мы стороне, и позавчера датский посланник при всём дворе поинтересовался у меня, почём нынче на Волге шведские мечи. Для нейтральной страны важно не то, что было на самом деле, а то, во что поверили другие. А если выпуск заказали герцоги, платившие Псам, дело ещё хуже. Значит, Домен у них уже числится в списке врагов. Не нам тягаться силами с Бастионом, тем более с двумя.

– Верно, конунг. Это моя работа, и будьте уверены, герцоги узнают, каково воевать на собственной земле.

Он мотнул головой, неуверенный, как реагировать на подобное обещание, и постучал пальцем по стопке донесений на подоконнике.

– В Детройте всё обстояло иначе. Против Бездушных нейтральных не бывает, и ни один двор в Европе не спросил, почему шведы стоят на той стене. В Астрахани люди воевали с людьми.

Конунг оценивал своё положение точно, без малейшего самообмана, и я поймал себя на том, что уважаю его за это.

Я мог сослаться на то, что Сигурд взрослый мужчина и сам решил, где ему драться. Я не солгал бы, но спрятался бы за спину друга, а пришёл я в комнату ровно с обратной целью.

– Вы правы, – сказал я. – Чем эта война обернётся для Сигурда, я не просчитал. Это моя ошибка, а не его. Окажись я снова в беде, он опять пойдёт драться за меня, и врать вам, что стану его отговаривать, я не буду. Зато за всё, что с ним случится, я отвечу сам.

Эрик сидел, подавшись вперёд, но после моих слов откинулся на спинку кресла и долго разглядывал меня. Похоже, он рассчитывал услышать оправдания и не ожидал от человека моего возраста такой готовности брать ответственность за своих.

Эрик поднялся, подбросил в камин пару поленьев и вернулся в кресло. Когда я вошёл, он даже не встал, а теперь, похоже, взял паузу, чтобы обдумать свои дальнейшие слова.

Глёга мне по-прежнему никто не предлагал, но происходящее уже казалось добрым знаком.

– Вы знаете своего сына как отец, – продолжил я. – Я знаю его как товарищ. В Угрюме, когда мои враги устроили взрыв в нашей Академии, Сигурд спас Василису и ещё нескольких людей, закрыв их барьером.

Собеседник вскинул на меня удивлённые глаза.

– В Москве он помог мне ликвидировать Гильдию Целителей, организацию, которая замаралась в такой грязи, что я лучше пожму руку Бездушному, чем их руководству, – продолжил я. – В Чёрном Вигваме Кощей пробил ему плечо воздушным копьём, и левая рука надолго перестала его слушаться. Он не жаловался.

Конунг слушал, не перебивая и не сводя с меня глаз.

– Он прямой, – сказал я. – Врать не умеет, а хитрить не хочет, и за это его уважают даже те, кому он не по душе. Если Сигурд сказал, что прикроет фланг, туда можно не смотреть. И своих он не бросает, даже когда самому приходится туго.

О том, почему Сигурд так хочет увидеть брата на ногах, я промолчал: об этом отцу должен рассказать сам кронпринц, если, конечно, конунг ещё не догадался.

Эрик опустил глаза на свои руки. Складки у его рта чуть разгладились, а когда он заговорил снова, холода в голосе поубавилось.

– Он вырос у меня на глазах, – сказал конунг, – а хвалят его мне чужие люди.

Я пожалел, что Сигурд сейчас не в комнате: за этой горечью мне слышалась отцовская гордость.

– Так и должно быть, – с ноткой меланхолии отозвался я, вспоминая Астрид и Михаила. – От чужаков мы узнаём, как этот мир видит наших отпрысков, не сразу понимая, что белобрысый мальчишка, когда-то бегавший по двору, давно вырос. Он будет совершать ошибки, искать себя, падать, вставать и упрямо идти к цели, которая покажется родителю безумной. Такова жизнь.

Удивления во взгляде правителя стало ещё больше.

– У вас есть дети?

– Сын.

– Насколько мне известно, он родился не так давно. Говорите вы с опытом, который никак не вяжется с вашим возрастом.

– В Пограничье быстро взрослеют, – сухо отрезал я. – Позвольте мне лучше ещё раз поблагодарить вас за Детройт.

Эрик приподнял бровь.

– Когда я звонил вам оттуда, вы отказались посылать людей на другой край мира, – продолжил я. – И всё же прислали Бьёрна Хольгерссона с сотней Лесных Стражей. А потом сами попросили норвежскую королеву о помощи, и через портал пришёл Торвальд Эстлунд с сотней стрелков. Оба отряда простояли на стенах до конца осады. Стражи Хольгерссона при минус тридцати пяти выращивали из живого дерева брустверы и тёплые блиндажи, а норвежцы Эстлунда дрались бок о бок с ними. Бьёрна я вернул вам живым, как вы и просили.

– Он мне рассказывал, – проворчал конунг. – То же самое, только короче и с большим количеством ругани.

Я легко представил этот разговор. В Детройте Бьёрн вёл себя точно так же.

Конунг кивнул и некоторое время молчал.

– Я посылал людей не ради вас, князь, – сказал он наконец, – а ради сына. Вы обещали.

Сына он имел в виду другого, и мы оба это понимали.

– Обещал, – согласился я. – Поэтому я здесь. Произошедшее в Астрахани моего слова не отменяет: либо Свен встанет на ноги, либо Домен безвозмездно получит двадцать тонн Сумеречной стали, как я и говорил.

Условий я не ставил и взамен ничего не просил. Заметив это, конунг пригляделся ко мне внимательнее.

– Мне доложили, кого вы привезли.

– Тогда вам доложили не всё. Целительница, приехавшая со мной, однажды нашла у собственной матери опухоль, которую пропустили все лекари, и смогла её извлечь. Способ она придумала сама. Мать жива. Поэтому я и рассчитываю на неё, хотя Свену до сих пор никто не помог.

– Сколько ей лет?

– Двадцать с небольшим.

– Молода, – конунг поморщился.

– Лекари её матери были постарше.

Конунг едва не усмехнулся, но сдержался.

Эрик долго молчал. Он тяжело выдохнул сквозь нос, и я услышал, как скрипнуло под ним кресло. Стиснув подлокотники большими узловатыми руками, конунг медленно разжал пальцы, и я понял, что сейчас со мной заговорит отец Свена.

– Я знаю цену надежде, князь, – сказал он тихо. – Восемь лет назад я возил сына к Оболенскому. Три раза Свен начинал чувствовать пальцы на ногах, и три раза через несколько дней они снова немели. Каждый раз я сидел рядом и смотрел ему в лицо, когда он понимал, что снова останется в коляске.

Читая записи Оболенского, я находил лишь сухие сведения о лечении. О том, что переживал Свен, в них не говорилось. Сейчас об этом рассказывал Эрик, и мне пришлось сжать челюсти, чтобы не отвести глаз. Оболенский отказался ехать сюда из Сергиева Посада, не желая ещё раз обнадёживать Свена без уверенности в успехе. Теперь я сам обнадёжил Свена и его отца, не зная наверняка, что смогу исполнить обещанное. Если ничего не выйдет, смотреть на отчаяние собственного сына снова придётся Эрику, а не мне.

– Отказать вам я не могу, – сказал Эрик. – Вернее, не хочу. Вы и сами это знаете.

– Знаю.

Конунг выпрямился в кресле и сложил руки на животе. Этот жест мне описывал кронпринц: так отец садился, когда принимал окончательное решение.

– Осмотр я разрешаю. Ваши люди получат всё, что попросят. С Сигурдом, как я и сказал, поговорю сам, – он помедлил. – Соседи подождут.

Затем Эрик налил глёга себе, открыл шкафчик под окном, достал вторую кружку, наполнил её до краёв и подвинул ко мне по столу.

Он ничего не сказал. Взяв тяжёлую кружку с потёртой по краю глазурью, я почувствовал, как горячая глина обжигает ладони. Глёг оказался сладким и густым, с корицей и апельсиновой коркой, и я пил его медленно, глядя на светлое пятно над камином. Оставалась сущая мелочь: поставить на ноги человека, от которого отступился лучший целитель Содружества.

[1] Лузитане – поэтическое и историческое самоназвание, отсылающее к древнему племени лузитанов, населявших территорию современной Португалии до прихода римлян.