Текст книги "Император Пограничья 32 (СИ)"
Автор книги: Саша Токсик
Соавторы: Евгений Астахов
Жанры:
Городское фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 18 страниц)
Глава 15
Сопки, за тысячу лет оплывшие и заросшие так, что чужой глаз принял бы их за обычные холмы, тянулись над Волховом цепью. Склоны поросли берёзой, уже облетавшей, и между стволами торчал сухой бурьян, а тропинку к гребню, похоже, протоптали одни козы. В Старой Ладоге, давно забывшей, чьи это могилы, про сопки рассказывали всякое, но охотнее всего про зарытое серебро: история о мертвецах живёт одно поколение, а история о кладе переживает всех, потому что мертвеца никто не надеется выкопать с прибылью. Приехали мы в последних числах сентября, вдвоём и без охраны, и, оставив машину у дороги, дальше шли пешком вдоль обрыва. С Ладоги дул сырой ветер, и Волхов внизу медленно нёс тёмную воду с плывущими по ней жёлтыми листьями.
Её сопку я узнал не по виду: она давно ничем не отличалась от соседних, а от деревьев, росших на ней при мне, не осталось даже трухи. Узнал я излучину. Река здесь поворачивала так же, как тогда, упираясь в противоположный берег, поднимавшийся тем же крутым откосом, по которому мы когда-то спускали к воде ладьи. На третьей сопке выше излучины хоронил своих род ладожского ярла, и там, рядом с отцом, я положил мою Хильду. Витой серебряный браслет я оставил у неё на руке. В первую зиму после свадьбы я трижды переделывал волчьи головы на его концах, пока волки не перестали походить на дворовых псов.
Ниже по течению, на берегу озера, она стала моей женой. В ту ночь Хильда смеялась, ветер с озера трепал её золотые волосы, вокруг гудели факелы сотен дружинников, а набравшийся Синеус едва не осрамился.
Ждать меня дома Хильда отказалась ещё на свадьбе и из походов всегда встречала меня на дороге.
Последние дни до нашей встречи я думал о том, как вечером лягу рядом с женой, прижав её к себе. Она начнёт расспрашивать, я стану рассказывать и, наверное, усну на середине, а утром она припомнит мне всё, на что я не ответил. Мне хотелось слушать её, уткнувшись лицом в волосы, и засыпать, чувствуя, как она устраивается удобнее у меня под боком. До дома оставался один переход, и я уже жалел часы, которые придётся потратить на дорогу.
В тот раз я заметил рыжую кобылу за поворотом тракта и, обернувшись к дружине, поднял руку, приказывая продолжать шагом, а сам послал коня вперёд.
Хильда ждала меня в седле, придерживая сидевшую перед ней Астрид. Дочь что-то кричала, размахивая рукой, но за стуком копыт я не разобрал ни слова. Потом я разглядел лицо жены. Хильда улыбалась. Широко улыбнувшись в ответ, я послал коня вперёд, уже не желая ждать до вечера. Остановив коня возле них, я спешился, снял Астрид и поцеловал в щёку. Она тут же потянула меня за рукав, собираясь что-то показать, а Хильда уже стояла рядом.
Я обнял жену, и она на мгновение прижалась ко мне лицом, прежде чем отстраниться и сунуть ладонь мне за ворот. Пальцы прошли по ключице и задержались на свежем рубце под левым плечом. Я наклонился, пытаясь её поцеловать, но Хильда отвела голову.
– Ты обещал прислать гонца, – сердито выдохнула она.
– Обещал.
Она ждала продолжения, глядя мне в лицо. Я провёл большим пальцем по её щеке.
– Прости.
Жена опустила глаза и снова ощупала рубец. Пальцы у неё совсем озябли. Взяв её за запястье, я осторожно вытащил руку из-под рубахи и зажал между ладонями.
– Давно здесь?
– С утра.
Уже вечерело. Я посмотрел на Астрид, возившуюся возле кобылы, потом снова на жену. Хильда попыталась высвободить руку, и я только крепче её сжал, согревая пальцы дыханием. Мне хотелось спросить, зачем она просидела здесь весь день, но я сам вчера гнал отряд до темноты, чтобы сегодня добраться до неё.
Дружина поравнялась с нами. Кто-то поприветствовал Хильду, она ответила, не отводя от меня глаз, и наконец чуть улыбнулась.
– Три новых. Плати.
Я поцеловал её, потом ещё раз, придерживая ладонью затылок. На третьем поцелуе она сама обняла меня за шею, и серебряный браслет проморозил кожу под воротом. Я прижал её к себе, чувствуя, как она перестаёт стоять на цыпочках и доверяет мне свой вес.
Накрыв ладонью её другую руку, так и оставшуюся у меня под рубахой, на рубце, я думал о том, что зимой начну учить Астрид фехтовать, раз уж обещал, и что до весны больше никуда не поеду.
Я поднял руку к вороту, туда, где тогда держал её ладонь. Под пальцами была кожа нынешнего тела, без того рубца, и накрывать было нечего. С рукой у ворота я и стоял на гребне, пока брат не поднялся следом.
Прикрыв огонёк ладонью от ветра, Синеус закурил и тоже посмотрел на реку. Всю дорогу он рассказывал про Капсюля, ни разу не заговорив о том, зачем мы едем. Я узнал о псе больше, чем иной отец знает о сыне: чем его кормить, кого из Стрельцов он презирает и почему боится гусей. Собака тем и хороша, что разговор о ней можно вести часами, и он никогда не выведет к могиле.
– Её? – брат кивнул на склон под ногами.
– Её.
В Стокгольме я о Хильде промолчал, а зачем мы едем на Ладогу, объяснил брату уже потом, после того как позвал его с собой.
Глядя на сопку, он застыл, так и не донеся самокрутку до рта, и гадать, что он сейчас вспоминает, мне не требовалось. С тех пор как я рассказал ему о своей догадке, брат не раз возвращался к той же мысли, к которой я пришёл в Стокгольме над спиной Свена: окажись Синеус тогда возле раненой Хильды, осколок нашли бы и вынули, и она осталась бы жива. Говорить ему, что вины его тут нет, я не стал, зная, что таких слов он не принимал ни от кого, а от меня тем более.
Затоптав окурок, брат повернулся к склону и закрыл глаза.
На Рыбинском море он так же читал кости сквозь тридцать метров мутной воды, наводя по ним бомбы. Земля давалась ему тяжелее воды: на шее у него вздулась жила, а на висках, несмотря на сырость, выступил пот. Говорил он медленно, с долгими остановками, по очереди описывая найденные останки.
– Пятеро. Старик, крупный, левая ключица когда-то сломана и срослась криво. Рядом двое мужчин, у одного перебито бедро. Мальчишка лет десяти. Глубже и в стороне лежит женщина.
Тут он замолчал надолго, и я ждал, не шевелясь.
– Лежит на спине, на два локтя ниже остальных, – заговорил брат снова. – Руки на груди, голова повёрнута влево, к реке. Справа рёбра… По четвёртому и пятому прошли когти. Три борозды, глубокие, края выщерблены.
Голову ей так повернул я сам: Хильда любила смотреть на воду. Из нас двоих об этом знал только я, и на миг мне показалось, что я снова стою у края ямы.
– Что там ещё? – спросил я, хотя ответ уже видел по лицу брата.
– Чужая кость, – Синеус открыл глаза. – В пятом ребре, в самой борозде. Загнутая, длиной с ноготь мизинца. Такая же, как у Свена, только мельче.
Подозрение, привезённое мной из Стокгольма, превратилось в знание, и легче мне от этого не стало ничуть.
Покой, в котором она умирала, я помнил до мелочей: чадящий светильник, горький запах пижмы, которой лекари перекладывали повязки, мокрую от пота прядь у неё на виске. Я сидел на краю постели и держал ладонь на повязке, потому что ей так становилось легче, а целитель у изголовья всё растирал свои мёрзнущие пальцы. Под моей рукой, на глубине в два пальца, сидела крошка, которую можно было вынуть кончиком ножа за минуту. Моя ладонь согревала её до самого конца.
Я думал, что отпустил её в тот вечер, когда впервые рассказал о ней Ярославе. Рана тогда действительно затянулась, только тонкой коркой поверх наконечника, которого никто не вынул. Таких раненых я видел в каждом походе: человек ходит, смеётся, считает себя здоровым, пока не заденет корку, и тогда рана открывается целиком, как в первый день. Два слова брата сорвали её разом. Прежде Хильду у меня забрала случайность, с которой не поспоришь, а теперь выходило, что её можно было спасти, и прощаться с ней приходилось заново, на мокром склоне, под взглядом брата. Горло у меня перехватило так, что несколько ударов сердца я не мог вдохнуть, и я только смотрел на траву, под которой лежала её рука с моим браслетом.
Тысячу лет в теле моей жены пролежала частица убившей её твари. Того, кто вложил в коготь свою силу и спрятал его от лекарей, я ненавидел так, что темнело в глазах. Своего он добился дважды: тогда я смотрел, как она умирает, а сегодня узнал наверняка, что смотреть на это было не обязательно. Жар ударил мне в лицо, и я стиснул зубы до боли. Кости Хильды пусть лежат в земле её рода, там им и место. Кусок врага рядом с ней не пролежит больше ни часа.
– Вынуть сможешь? Не раскапывая.
– Это кость, – Синеус снова закрыл глаза. – А кость меня слушается.
Тянул он долго. Сперва ничего не происходило, только ветер шевелил траву у его ног. Потом дёрн перед ним вспучился бугорком, с тихим треском разрывая мелкие корешки, и из земли выполз чёрный осколок, облепленный рыжей глиной. Нагнувшись, Синеус подобрал его и протянул мне, не поднимая глаз.
Осколок оказался холоднее речной воды. Зажав его в кулаке, я выпустил силу: сталь соткалась прямо у меня в горсти и, обволакивая коготь со всех сторон, закрыла его наглухо. Следом я ударил Кипящим прикосновением. Сталь раскалилась, сквозь сжатые пальцы пробился свет, а ладонь не почувствовала ничего, кроме тепла: послушный моей воле металл хозяину не вредит. Весь жар ушёл внутрь, в коготь. Тогда, стиснув кулак, я сдавил раскалённую оболочку, и треск крошащегося когтя сменился тихим шорохом. Из горла у меня рвался тот самый рёв, с которым мы когда-то бежали на чужой строй, и птицы, сидевшие на берёзах над обрывом, с криком снялись с веток.
Сила, копившаяся во мне с той минуты, как брат нашёл чужую кость, на этом не кончилась и, не найдя в кулаке больше ничего, ушла в землю вместе со всем, что я чувствовал. Курган ответил: всё железо, лежавшее в нём, откликнулось на мою волю, от ржавых наконечников стрел до меча старого ярла. Дёрн на склоне лопнул в нескольких местах, и из трещин поползла рыжая глина.
Щели побежали дальше, по соседним сопкам и по полю за ними: сила давила уже не на железо, а на саму землю, и та расходилась на километры вокруг. С обрыва в Волхов сполз целый пласт берега вместе с берёзами. Останавливаться я не хотел. Мне нужно было, чтобы враг почувствовал хоть часть того, что испытал я, и я давил всё сильнее, не разбирая, что именно поддаётся. И хотя Талант Синеуса блокировал голос врага, мне чудился его неумолкающий смех…
Глубже и в стороне откликнулось серебро, и я узнал его по волчьим головам. Браслет качнулся ко мне, и я уже собирал силу, чтобы рвануть его сквозь землю, не думая о том, что он потащит за собой.
– Хродрик, стой! – Синеус вцепился мне в запястье поверх перстня и рванул на себя. – Браслет у неё на руке! Опомнись!
Я слышал его, но сила уже собралась для рывка, и удержать её было труднее, чем отпустить.
– Посмотри на меня! – брат сжал мою руку так, что перстень впился в палец. – На свадьбе я чуть не хлопнулся в костёр, помнишь? Кто меня оттуда выдернул? Она. За шиворот, одной рукой, и при всей дружине пообещала утопить меня в Волхове, если я испорчу ей праздник. А этот перстень я привёз тебе, когда родилась Астрид. Ты держал дочь на руках и боялся вздохнуть, а Хильда смеялась над тобой с подушек, – голос у него сорвался. – Хродрик, я прошу тебя, отпусти её! Держись за меня!
Его последние слова до меня дошли. Я отпустил серебро, и браслет, так и не сдвинувшись с места, остался на её руке. Земля под нами тоже успокоилась, щели перестали расползаться, и вдруг я засмеялся. Утопить его в Волхове она и правда грозилась, и Синеус тогда протрезвел быстрее, чем от холодной воды. Я смеялся и не мог остановиться, пока смех не стал чем-то другим, а брат держал моё запястье, пока не кончилось и это.
Всё вскипевшее ушло вглубь, и на месте чёрной горечи осталась ровная холодная ясность: я найду его.
Богами клянусь, я найду его!
Синеус посмотрел мне в лицо и медленно разжал пальцы. Внезапно я понял, что таким он боится меня больше, чем минуту назад.
Перстень впился мне в палец, и я вдруг вспомнил, как его каждый вечер пытается стащить с меня Михаил, пока я купаю сына. Блестящее он хватает первым и только потом начинает выяснять, съедобное это или просто игрушка. Ярослава в такие минуты смеётся, держа наготове полотенце.
Положив ладонь на дёрн, туда, где под ним лежала её рука, я прощался. Браслет лежал там, где я его оставил, и я сказал ей, тихо, чтобы не слышал брат, что больше её не потревожу. Синеус отвернулся к реке и сделал вид, что ничего не слышал.
Разжав пальцы, до этого сцепленные намертво, я раскрыл волей оплывший комок стали, будто скорлупу, и ветер выдул оттуда щепоть чёрной мёртвой пыли.
Враг это почувствовал. В Стокгольме он ощутил боль в своём осколке, словно в собственном пальце, а связь части с целым Слепое пятно не гасит. Теперь он знал, у чьей могилы я стою и что я сделал с его частицей. Стягивать сюда тварей не имело смысла: в Стокгольме он гнал их, чтобы добить Свена, а Хильда умерла тысячу лет назад. В спальне Свена последнее слово он успел оставить за собой, пользуясь тем, что брат был далеко, у бреши. Здесь, на расстоянии вытянутой руки, стоял Синеус, и голос врага, пущенный тем же путём, что и любая ментальная магия, до меня добраться не мог.
Отойдя к краю обрыва, брат долго смотрел на реку. Руки у него без дела не остались: он свернул новую самокрутку и, не закуривая, постукивал ею по ногтю большого пальца.
– Бьёт он всегда по тем, кого любит сильный, – сказал он наконец. – Тебя достал через Хильду, Эрика через жену и сына, – брат помолчал. – Со мной поступил так же, только мной он ударил тебя.
Ответить на это было нечем, и слов я искать не стал, а только ободряюще сжал брату плечо.
Фактория Вердеполиса ответила позавчера: первую партию наших зелий город примет наверху вместе с делегацией поставщика, во главе которой через несколько дней предстояло отправиться барону Пожарскому.
– Не смотри на меня так, – Синеус сунул самокрутку в зубы и щёлкнул зажигалкой. – Меня убить не могут, сколько ни пробовали.
Над собой он всегда шутил грубее, чем над другими. Только в Стокгольме ему пришлось уйти из комнаты, прежде чем зажгли Маяк Жизни: его свет ударил бы по силе, поддерживавшей тело брата. Дом Верде, славившийся сильнейшими магами природы и жизни, именно такой магией и стал бы бить Синеуса, случись в Вердеполисе драка.
– Вернись, – сказал я.
– От меня ты так просто не избавишься.
Задержав на мне взгляд, брат хмыкнул и пошёл вниз, к машине.
* * *
Первая партия сырья, закупленного по договору, пришла из фактории в конце недели: девять ящиков под сургучом с печатью Вердеполиса, с описью на португальском.
Зарецкий разбирал её в алхимическом крыле, в лаборатории за линией розлива, с утра до вечера гнавшей по транспортёру тёмные флаконы. Восемь ящиков были набиты запечатанными банками, а в девятом, сверх описи, лежали образцы самого сырья: новому покупателю показывали, из чего сделан товар. Образцы алхимик разложил кучками на длинном столе, застеленном чистой бумагой: связки сухих листьев, узловатые корни, пластины коры, комки янтарной смолы, сморщенные стручки с семенами. Возле каждой кучки стоял номер, выведенный его неровным почерком. У дальней стены высились уже заколоченные и помеченные синей краской ящики с нашими зельями, которыми мы платили за сырьё. Сидя на высоком табурете в халате с прожжённым обшлагом, сам главный технолог бережно держал сухой лист, едва касаясь его кончиками пальцев. Взъерошенный, с кислотными пятнами на ногтях, он выглядел тем же задиристым парнем из Мурома, каким я увидел его впервые, хотя на нём теперь держались три линии Бастиона и реактор на доводке.
– Прохор Игнатьевич, – он даже не обернулся, – я три дня перерывал гербарии и каталоги. Муромский, московский, наш собственный и выписанный прошлой весной каталог Чэнду, – алхимик положил лист на бумагу. – Из двенадцати видов нет ни одного. Нигде.
– Чем Чэнду отличается от Вердеполиса?
Сам я знал только, что Чернотравы продают и те, и другие.
– Чэнду траву выращивает, – Зарецкий взял со стола корень и повернул его к свету. – Теплицы на сотни гектаров, фитоманты на каждой грядке. Чернотраву, дымянку, морозник они гонят тоннами, поэтому у них дёшево, и почти все наши зелья сварены из их сырья. Только растят они то, что приживается в теплицах. Вердеполис тоже выращивает травы на продажу, только продаёт не их самих, а вытяжки и эссенции, причём такие, каких больше нигде нет, и готовить из них зелья и лекарства приходится покупателю. Выходит, за количеством идут в Чэнду, а за тем, чего нет ни у кого, в Вердеполис.
Он положил корень обратно в кучку.
– Я фитомант. Дайте мне любую траву, и я с закрытыми глазами скажу, из какого она семейства.
– С закрытыми глазами ты и сметы составляешь, – заметил я. – По итоговой сумме это хорошо видно.
– Сметы я составляю с открытыми, – обиделся алхимик. – И смотрю в будущее. А вот с этими двенадцатью не выходит: ни к одному семейству их отнести не могу.
– Может, просто редкие.
– Редкие хоть где-то да встречаются, – Зарецкий упрямо мотнул головой. – А этих ни один сборщик за всё время не нашёл в дикой природе, ни в Амазонии, ни где-либо ещё. Чэнду же лет десять назад раздобыл их семена и, посеяв в лучших теплицах, не вырастил ничего. Об этом писали в их же торговом вестнике, мелким шрифтом на последней странице.
В его голосе звучал азарт, а не досада.
– Муромские профессора за один такой стручок отдали бы родовой герб, – добавил он с удовольствием. – Только показывать я им его не стану.
Повертев в пальцах сморщенный стручок, он бережно вернул его в кучку.
– И при этом, – алхимик подвинул ко мне пробирку с мутно-зелёной вытяжкой, – с таким сильным сырьём я ещё не работал. Содержание действующего вещества почти вдвое выше обычного. Загадка, Прохор Игнатьевич, и удача. Будут они продавать нам это и дальше, мои составы подешевеют на треть.
Покрутив пробирку в пальцах, я поставил её обратно. За две жизни я перевидал немало трав, от северных до персидских, и о таких не слышал ни разу. Отметив эту странность, выводов я пока делать не стал.
– Теперь о моём заказе.
Спустившись с табурета, Зарецкий открыл шкаф под вытяжкой и достал плоскую склянку тёмного стекла с притёртой пробкой, обёрнутую войлоком.
– Как заказывали. Плеснуть на тряпку и прижать к лицу. Двух вдохов хватит, дальше человек спит восемь часов, хоть над ухом стреляй. Вторую дозу давать не раньше чем через шесть, иначе можно и не добудиться.
– Аркалий зелью не помешает?
– Не помешает. Аркалий гасит дар, а в этом зелье чистая химия, без всякой магии.
Кому предназначалась склянка, он не спросил. Кейвана предстояло нести через весь город в ящике для груза, вниз, до самой фактории. Человек, очнувшийся взаперти и в темноте, бьётся и кричит, и одного крика хватит, чтобы стража подняла крышку. Поэтому пленник должен был спать, пока ящик не донесут до места.
Склянку я забрал с собой.
* * *
В Баку я вернулся той же дорогой, которой прошлой зимой уезжал оттуда, увозя лишь договор на двадцать буровых вместо нужного мне топлива, только на этот раз меня позвал хан. Из его канцелярии позвонили на третий день после того, как в астраханском порту закончили изучать книги Вадбольского. Разбирать их Артём Стремянников послал Никанора Гнездилова, лучшего ревизора Аудиторского приказа. Проверяющих не любит никто, а его не любили особенно, и в его ремесле это считается высшей наградой. Зачем меня зовут в Баку, я понимал. Поставки топлива на север кормили казну хана, а астраханский дилер, через которого они шли, погиб. Отгружать на север хану было некому: баржи под наливом стояли у его причалов, а до зимы, когда там берут больше всего, оставались считанные недели. Договор требовался ему сейчас, а не весной.
Германна я на этот раз взял с собой. В первую поездку он доказывал, что числа надо произносить голосом казначея, а я, выучив их сам, оставил его дома. Теперь, устроившись рядом со мной в ханской машине с папкой на коленях, он всю дорогу по эстакаде то и дело крутил перстень на безымянном пальце.
По фасаду дворца тянулся всё тот же резной пояс из виноградных лоз и мраморных львов. Фонтан во дворе уже не работал, и в его сухой каменной чаше лежали опавшие листья. Дальше всё осталось как в прошлый раз: тяжёлые двери, ковры в три слоя, гасившие звук шагов, комната с низким столом. Выйдя навстречу сам, хан взял мою руку в обе свои и не отпускал, пока не усадил меня на подушки лицом к окну, за которым синело море. У стены, чуть позади хозяйского места, сидел доверенный представитель хана Рустам, худощавый человек с седеющей бородой, и держал на колене всё ту же закрытую папку.
– Прохор Игнатьевич, дорогой! – бас его заполнил комнату целиком. – А это кто с тобой? Казначей? Хорошо. Сытый казначей считает лучше голодного. Рустам, пусть несут.
Начинать разговор с угощения хан любил, и дело было не в одном гостеприимстве: после обеда человек торгуется ленивее, а с полным ртом не торгуется вовсе. Принесли долму в виноградных листьях, плов с каштанами и сушёной алычой, горячие лепёшки, зелень пучками и гранат, разломленный надвое. Германн ел сосредоточенно и молча, не отрываясь от тарелки, а я с удовольствием угощался, не скрывая этого: готовили в этом доме отменно. Чай подали в тех же стаканчиках с тонкой талией, и слуга, наполнив их, оставил чайник на углу стола.
Дождавшись, пока унесут блюда, Рустам впервые на моей памяти раскрыл свою папку. Внутри лежал договор: два листа плотной бумаги, ханская печать внизу и пустая строка для имени покупателя.
– Слово в слово тот договор, что мой предок подписал с предком Аксентия Евдокимовича, – Джеванширов кивнул на папку. – Подписал он его с родом Вадбольских, потому что этот род держал Астрахань, а всё, что я отправляю на север, идёт через Астрахань. Рода в Астрахани больше нет, и договор надо перезаключать с тем, кто держит город. Теперь это вы, великий князь.
Великим князем он назвал меня, едва дошло до дела, и в этом тоже ничего не изменилось.
Пожелание здоровья, которым хан напутствовал меня в конце того разговора, я вспомнил сразу: «Чем бы у вас там ни кончилось, астраханский посредник должен работать». Тогда я принял это за просьбу не ломать чужую торговлю. На деле хан заранее допускал исход, при котором договор придётся перезаключать со мной, и попросил об одном: чтобы, взяв город, я сохранил посредника. Из того же расчёта он и звонил мне перед войной насчёт наёмников. Победи Вадбольский, хан не потерял бы ничего, а победил я, и он числился тем, кто меня предупредил. Чтобы отказ в этом доме сменился договором, мне понадобилось всего лишь разгромить Вадбольского.
Выбора у хана не было. Моё войско роли тут не играло. Сорок лет хан не продал мимо дилера ни одной бочки, сам называя это своим главным товаром. Откажи он мне, и пришлось бы либо лишиться северного рынка, либо продавать туда топливо в обход Астрахани, то есть сломать порядок, на котором держится его имя. Этот же порядок, зимой не позволявший мне покупать топливо напрямую, теперь вынуждал хана продавать его через меня.
– Объём, – хан приподнял бровь и взглянул на Германна.
Казначей, знавший числа наизусть, всё же раскрыл папку.
– До конца этого года нам хватит того, что хранится в астраханских баках, и топлива с ваших барж, – Германн говорил ровно, глядя хану в глаза. – Вадбольский не успел распродать свой запас. На двенадцатый год просим годовой объём Вадбольского и треть сверх него на первый квартал. Прошлой зимой на севере бензин отпускали по норме, и к весне там выберут всё, что мы привезём.
Погладив подбородок и помолчав, Джеванширов тем же ленивым басом назвал цену, один раз и без оговорок. Я помнил по астраханским книгам, что ровно столько платил Вадбольский.
Торговался Рустам. Мягко, с певучим акцентом, ни разу не повысив голоса, он напомнил, что Вадбольский оплачивал годовой объём заранее, одной суммой, и попросил того же.
– Сторона в договоре новая, – Белозёров покачал головой, – а объём немалый. Выкладывать разом годовую сумму за топливо, которое мы будем получать весь год, я не стану. На двенадцатый год предлагаю поквартально: квартальный объём, квартальный платёж. За неудобство заплатим чуть дороже.
Произнося это, казначей дважды потянулся к перстню и оба раза убрал руку, так его и не коснувшись. Рустам взглянул на хозяина, и хан, едва заметно опустив веки, согласился принимать поквартальную оплату в течение двенадцатого года, а с тринадцатого вернуться к старому порядку. Топливо с барж, ждавших у ханских причалов, оплачивалось при отгрузке. Свои числа Германн наконец произнёс сам, и по тому, как он расправил плечи, я понял, что прошлую зиму он мне так и не простил.
– И одно условие, – хан поднял толстый палец. – Дилер продаёт всему северу: кто пришёл с деньгами, тому и продаёт. Так было при Вадбольском, и на этом стоят мои годовые объёмы.
– Согласен.
Ответил я сразу, и веки хана чуть приподнялись: он ждал, что я стану выговаривать себе право выбирать покупателей. Решать, кому на севере мёрзнуть этой зимой, я не собирался с самого начала.
Тогда, вынув из внутреннего кармана несколько сколотых листов, я положил их на стол между чайником и ханским стаканом.
На верхнем листе помещалась выписка, сделанная людьми Гнездилова из главной книги Вадбольского. Начиная с октября прошлого года, каждый квартал астраханский князь переводил деньги в личную казну хана, и против каждой суммы стояло одно слово: «Письмянка». К выписке Гнездилов подколол копии расписок, скреплённых печатью ханского казначея.
Говорить я ничего не стал. Джеванширов взял бумаги и, прочитав их до конца, перевернул последний лист, посмотрел на чистый оборот и положил всё обратно. Лицо у него не дрогнуло. Рустам у стены не сводил глаз с хозяина, не удостоив взглядом ни бумаги, ни меня.
Зимой Коршунов, выяснив, что письмянскую заявку задерживают по воле самого хана, так и не узнал, кто за это платит, и не нашёл ни одной подтверждающей бумаги. Теперь доказательство лежало на столе, и складывалось всё просто. Пока Новая Письмянка стоит, северу некуда деться от астраханского топлива. Монополия Вадбольского крепнет, а продажи хана растут. Затягивая ремонт, хан выигрывал и без чужих денег, а деньги Вадбольского только подслащивали дело. Ни одного договора он при этом не нарушил: очередь на ремонт ведёт он сам и сам решает, какую заявку отложить.
– Бакинские бригады на Новую Письмянку, – я постучал пальцем по листу. – Этой осенью, как вы и обещали.
Больше я ничего не прибавил, угрожать вслух не требовалось. Хан сам при мне оценил рассказ о соблюдённом слове дороже годового объёма солярки, а записанная на этом листе история говорила обратное. Разойдись она по Каспию, и ни дилеры, ни заказчики больше не поверят, что он соблюдает очередь, и перестанут вносить задатки по заявкам.
Джеванширов плеснул себе чаю и неторопливо отпил.
– Осенью, – хан кивнул. – Первая бригада будет там через десять дней.
О листе он не сказал ни слова, и я тоже.
Только что разобранная мной схема работала бы теперь на меня: дилером стал я, и простой Письмянки пополнял бы уже мою казну, а не казну Вадбольского. Я хорошо видел, чем он кончил. Север, получающий топливо от единственного поставщика, живёт милостью этого человека, и одного года с пустыми заправками хватило, чтобы довести людей до точки кипения.
Помня, как прошлой зимой мои девять земель зависели от чужой воли, я не хотел ставить всё Содружество в такое же положение. Завод, варящий топливо, нужен северу больше, чем мне лишняя выручка. К тому же Урусов с Усмановым и так оставались у меня в долгу, сохранив свои доли в феврале, когда я привёз в Письмянку живого Тенишева. Починенный по моей просьбе, завод привяжет их ко мне крепче любых денег.
А когда завод, благодаря мне, заработает, будет вполне уместно выкупить у каждого из троих совладельцев по восемь с чем-то процента и войти в дело четвёртым полноправным собственником. Триумвирату придётся потесниться и стать тетрархией.
Джеванширов взял чайник, наклонил его над моим стаканом, и из носика вытекла последняя струйка. В прошлый раз после этого меня и проводили. Сегодня же, поставив пустой чайник на угол стола, хан бросил Рустаму через плечо:
– Скажи, пусть принесут ещё.
Отмеренное мне время вышло, а встреча продолжалась.
– Прошлой зимой я звал вас посмотреть порт и сады, – хан поднялся, опираясь ладонью о колено. – Вы обещали приехать и приехали. Пойдёмте, пока светло.
На этот раз мы пошли. Хозяин вёл нас сам, неспешно, переваливаясь на ходу, через сад, где в траве под деревьями гудели осы.
– В этом году гранаты лопаются от спелости, – хан тронул носком туфли треснувший плод. – А должники от страха. Хороший год.
Мимо смоковниц и виноградных шпалер мы вышли к каменной террасе над бухтой. Отсюда открывался вид на весь порт: краны, причалы, трубы в облезлой серебрянке и баржи в два ряда у дальних пирсов.
– Завтра пойдут на север, – хан показал на них рукой. – Ваши.
Германн, беззвучно шевеля губами, что-то пересчитывал рядом со мной и впервые за весь день не тянулся к перстню.
– Сколько выходит? – спросил я.
– Много, – сказал казначей, и до этого дня я ни разу не слышал от него ответа без числа.
С террасы мы вернулись к столу, где уже ждал второй чайник, и просидели за ним до темноты, больше не говоря о делах.
На следующий день в Угрюме Белозёров положил передо мной стопку первых заявок, пришедших из Твери, Нижнего, Казани и Царицына, то есть от всех, у кого прошлой зимой я покупал с наценкой топливо, которое они сами брали у Вадбольского.
Одну заявку Германн отложил в сторону.
– Брянский торговый дом, – пояснил казначей. – Записан на купца, о котором я до сегодняшнего утра не слышал. По бумагам Родиона Трофимовича этот купец третий год ведёт дела княгини Одоевской.
– Отпускать по той же цене, что и всем.
Тронув перстень, Белозёров промолчал. Объяснять я не стал. Данное хану обещание продавать всем я сдержу. Вдобавок каждая купленная Одоевской бочка теперь пройдёт через мои книги, и к весне по её заявкам я смогу прикинуть, сколько горючего она запасает и сколько машин собирается им заправлять.
Новый порядок задел и Пермь. Пока бакинские поставки шли через Вадбольского, на севере цену держали перекупщики и Абамелек-Лазарев, снабжавший горючим в основном сибирские княжества. Почти год, с тех пор как Новая Письмянка остановила переработку, его покупатели платили столько, сколько он назначал, а теперь могли обратиться ко мне. Пермский князь почувствует это раньше, чем выпадет снег, и злости к весне у него только прибавится.
Ну а нам пора отправлять гостей в Вердеполис.




























