Текст книги "Император Пограничья 32 (СИ)"

Автор книги: Саша Токсик

Соавторы: Евгений Астахов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц)

Глава 6

Вернувшись из охотничьей комнаты к середине дня, Прохор выглядел спокойным. Подробностей из него вытянуть не удалось. Он сказал только, что осмотр будет завтра утром, а Сигурда отец вызовет к себе отдельно.

Этого разговора Василиса и опасалась. О ней, стало быть, собирались договариваться двое мужчин: один её любит, другой ни разу её не видел, а сама она прочтёт итог за ужином по их лицам. Такого она не позволяла даже собственному отцу. Значит, рассказать о себе конунгу она должна была сама, причём до их разговора: после него Эрик уже составил бы о ней мнение с чужих слов, и ей пришлось бы его переубеждать.

Ближе к вечеру Василиса спросила Бьёрна, где искать хозяина замка. Фитомант стоял у дверей оружейной, заняв собой добрую половину коридора. Он выслушал вопрос и ответил кратко:

– Южная стена, княжна.

Расспрашивать, зачем ей понадобился конунг, Бьёрн не стал и молча посторонился, пропуская её к выходу.

На стену вела узкая крутая наружная лестница; в углублениях посреди её истёртых ступеней стояла дождевая вода. Поднимаясь, Василиса вела пальцами по кладке. Камень холодил кожу, в изломах поблёскивала слюда. Знакомая текстура всегда её успокаивала, и сейчас это было кстати: пальцы у неё подрагивали, и не от холода.

Эрик стоял на стене один. Высокий, широкоплечий, в шерстяном плаще с поднятым воротом, он смотрел на юг, на круто поднимавшийся за проливом соседний остров с домами, лепившимися к его скалам уступами. Ростом Сигурд явно пошёл в отца. Рядом с конунгом из щели рос кустик вереска, низкий и жёсткий, с побуревшими к осени метёлками. Корни его ушли в шов между вторым и третьим от лестницы зубцами так глубоко, что выдрать куст можно было бы, только разобрав кладку. Избавиться от него пыталось, видимо, не одно поколение садовников: камень вокруг шва покрывали оставленные в разные годы царапины от скребков, и одни из них успели только потемнеть, а другие почти стёрлись. Василиса отметила это машинально.

Эрик наверняка слышал её шаги по мокрым плитам, но обернулся, только когда она остановилась совсем близко.

– Ваше Высочество, – Василиса коротко поклонилась. – Я Василиса Голицына. Я хочу поговорить с вами наедине.

Её прихода конунг, похоже, ждал или, во всяком случае, не счёл его странным. Любезничать с ней он при этом не собирался.

– Я рассчитывал услышать о вас от сына, а не от вас самой, – Эрик сцепил руки за спиной.

Эту привычку Василиса знала по Сигурду: так он делал, когда разговор ему не нравился, и отцу, как видно, эта встреча тоже пришлась не по душе.

– Поэтому я и пришла.

Конунг ответил не сразу: расцепил руки, провёл ладонью по мокрому камню парапета и стряхнул с пальцев воду.

– Хорошо. Тогда скажите мне сами, княжна. Что вы принесёте Домену, кроме имени своего отца?

Вопрос хлестнул её, как мокрая ветка по лицу. Покраснев, Василиса сжала губы, чтобы не огрызнуться. Она едва не упёрла руки в бока, спохватилась, опустила их и нахохлилась, словно воробей на карнизе. Конунг грубил нарочно: проверял, сорвётся ли она. Стоило ей вспылить, и он увидел бы вздорную девчонку, у которой ничего нет, кроме грозной отцовской фамилии.

– Мой отец правит Московским Бастионом, – начала она, заставив себя говорить ровно. – Со временем его унаследует мой брат Мирон, так что через меня Домен будет связан с Москвой на два поколения: при отце и при брате. Великий князь Платонов называет меня сестрой. Этот брак свяжет вас и с ним. Ему принадлежат Бастион Гаврилов Посад и княжества от Ярославля до Астрахани, а значит, и выход к Каспию. Со мной он советуется и о политике, и о хозяйстве, и в его землях это знают. Такой союз стоит дороже любого приданого, и за мою руку, поверьте, спорили бы наследники Бастионов, не говоря уже о князьях поменьше, если бы я это позволила.

Она перевела дыхание. Всё это сумела бы перечислить любая княжна, с детства приученная считать себя предметом брачного договора. Главное Василиса приберегла на потом.

– Вот что я принесу как Голицына. А как Василиса я геомант и рудознатец. Я помогала Прохору закладывать шахту Сумеречной стали в Угрюме, и обещанные им Домену двадцать тонн добывают именно там. Я учила детей, когда Академии не существовало даже на бумаге, а когда её открыли, вела в ней курсы геомантии, прикладной кристаллографии и минералогии.

Эрик ни разу её не прервал, и по его лицу она ничего не могла прочесть. Василиса вдруг вспомнила госпиталь в Детройте: лёжа на соседней койке и держа её за руку, Сигурд клялся, что отец перед ней не устоит. Сейчас эти слова казались ей наивными.

Воспользовавшись молчанием конунга, она поступила так же, как при осмотре любой незнакомой стены: прижала ладонь к парапету и послала в камень короткий толчок силы. Тем же заклинанием «Эхо камня» она прощупывала когда-то Мещёрское капище. Все стены замка, внешние и внутренние, стояли на одной скале, поэтому толчок, разойдясь по всей её толще, вернулся к ладони со всех сторон. Цельный гнейс отвечал ровным гулом. С севера пришли два отголоска с короткой паузой между ними, и, вслушиваясь в них, Василиса на мгновение забыла о конунге.

– И ещё одно, раз уж вы спросили, что я принесу, – добавила она, не убирая ладони с камня. – Новый участок северной стены, где прорубили бойницы и поставили орудия, стоит на треснувшем камне. Щель идёт по границе слоёв: вдоль них этот камень колется легче всего. Сама стена цела, поэтому ваш мастер ничего не заметил. Уходя через кладку в скалу, отдача от каждого залпа будет раскрывать трещину ещё на волос. Пройдёт несколько лет, и этот участок придётся укреплять заново, а при частой стрельбе и раньше.

Конунг обернулся к поднимавшейся над двором северной стене. Потом снова повернулся к Василисе, и взгляд у него стал цепким и внимательным.

– Вы почувствовали это отсюда?

– Отсюда, – подтвердила она.

Эрик помолчал, и по этой реакции Василиса поняла, что застала его врасплох. Для него она перестала быть всего лишь хорошенькой пустоголовой княжной, которую сын привёз показать отцу, и этого мгновения она дожидалась с самого начала. Откажись от переезда такая невеста, конунг счёл бы это вздорным капризом, а человека, доказавшего свою компетентность, он выслушал бы всерьёз. Поэтому трудный разговор следовало начать именно сейчас.

– В Стокгольм я переселяться не стану, – Василиса не отвела взгляда.

Сдвинув брови к переносице, конунг молча ждал продолжения.

– Вы поставили сыну условие: наследник живёт в Домене. Значит, и мне пришлось бы жить здесь, а жена наследника принадлежит двору: приёмы, посольства, визиты ярлов, и так год за годом. На шахту, в лабораторию и в Академию мне отсюда дороги не будет, и я превращусь в придворную куклу. Против этого всю жизнь боролась моя покойная мать, княгиня Ирина, а я много лет воевала за право быть геомантом… Собой. Я эту войну выиграла, Ваше Высочество, и начинать её заново в Стокгольме не стану.

О том, что ещё ей пришлось бы оставить за морем, Василиса промолчала, хотя сейчас думала о поднятых ею вместе с Прохором стенах Угрюма и о брате Мироне, до сих пор не засыпающем без светокамня после того похищения. Взгляд её упал на вереск в шве между зубцами. Этот куст никто не сажал: он сам выбрал себе пристанище и, пересаженный в любую другую землю, даже самую лучшую, засох бы. А Василису конунг хотел пересадить в Стокгольм, и с ней вышло бы то же самое.

Эрик заговорил спокойно и ровно.

– С вашим правом самой выбирать себе дом я не спорю, княжна. Теперь выслушайте мои доводы. Для конунга Домен превыше всего. Если жена наследника живёт за морем, то и сам он половину жизни проводит там же. Люди верят тому, кого знают в лицо, а его будут видеть дома всё реже и скоро перестанут считать своим. Плотью от плоти и кровью от крови севера. Когда-нибудь он станет конунгом, а конунг, которого подданные не видят, превращает Домен в чужую провинцию. Пока я жив, такого не будет.

Василиса и не собиралась спорить: он был прав, и как раз поэтому ей было что сказать.

– Тогда вам надо знать, что произошло в Детройте. Не уговорив меня переехать, Сигурд предложил отказаться ради меня от права на трон. Я его отговорила.

Конунг ничего не ответил, но плечи под плащом у него напряглись. Потеряв и старшего сына, и среднего, неспособного иметь детей из-за инвалидности, он сделал ставку на младшего, а теперь узнал, что тот едва не наломал дров.

– После такой жертвы я всю жизнь чувствовала бы себя его должницей, – продолжила Василиса, – а долг рано или поздно встал бы между нами. Без Домена Сигурд жил бы изгнанником при чужом дворе, на содержании у Прохора и у меня. Я выросла среди придворных и видела, как человек, живущий за чужой счёт, со временем начинает ненавидеть кормящих его людей. От любви в таком браке скоро ничего бы не осталось.

Лицо Эрика изменилось, и плечи его опустились. Василиса видела, что конунг понял главное: она защитила интересы его Домена в ущерб собственным. Согласись она тогда, и у неё остались бы и Угрюм, и Сигурд. А она его отговорила и сохранила Домену наследника.

Торопясь высказать всё до конца, она перешла к тому, что обдумывала уже не первую неделю.

– Я пришла не только озвучить свои намерения. У меня есть предложения. Я могу делить время между Стокгольмом и Угрюмом, а Сигурд останется здесь, на виду у своих будущих подданных. Через Копенгаген дорога занимает два дня в одну сторону, и каждую неделю так не наездишься. Значит, в каждом городе я буду проводить по нескольку месяцев, и меня это не пугает. При вашей академии рунных наук можно открыть отделение Академии Угрюма, и тогда мастерам рун и геомантам будет чему поучиться друг у друга. Так наладится и обмен студентами и преподавателями, как между старыми университетами. Руды в ваших землях много, и я найду жилы, ещё не обнаруженные здешними горняками. Так и в Стокгольме мне хватит дел помимо приёмов.

Эрик кивнул один раз. Василиса не поняла, одобряет ли он её предложения или просто даёт знать, что услышал.

Ветер усилился, принося с воды сырой холод.

– Вы любите моего сына? – вдруг спросил Эрик.

Прежде с ней говорил конунг, а этот вопрос задал отец Сигурда, и Василиса растерялась. Жар залил ей щёки и уши, и на собственный румянец она разозлилась сильнее, чем на Эрика. Ответ она знала сразу, но произнести его вслух здесь, на ветру, перед человеком, впервые увиденным меньше часа назад, оказалось труднее, чем спорить с ним о Стокгольме.

– Люблю, – выговорила она наконец. – Потому и не хочу, чтобы однажды он пожалел о троне, от которого отказался бы ради меня.

Ответа не было так долго, что Василиса дважды принималась считать зубцы до угловой башни и оба раза сбивалась.

– Покажете завтра моему мастеру, где трещина, княжна? Он будет ждать вас у северных ворот.

Эрик коротко простился с ней и ушёл к лестнице, тяжело ступая.

Решения она так и не добилась, а Сигурду ещё предстоял разговор с отцом. Обещаний она не услышала, зато получила работу на завтра. Эрик судил о людях по тому, что они умеют, и Василиса понимала, что это значит: он допустил её к делам своего Домена. Она осталась у парапета. Вереск в стене клонился на ветру и держался за камень так же крепко, как час назад.

* * *

Утром, едва рассвело, мы собрались в спальне Свена.

Комнату ему отвели на первом этаже, в конце той самой галереи, где мы застали его вчера. По пути сюда нам не встретилось ни порогов, ни ступеней: всё рассчитано на коляску. Кровать была широкая, застеленная серым шерстяным одеялом, а у её изголовья стоял стул с высокой спинкой. За окном серел двор, по стеклу ползли дождевые капли, а в комнате пахло камфарой и свежим бельём. На подоконнике я заметил мёртвую бабочку, серо-бурую, со сложенными крыльями, и потом ещё несколько раз на неё оглядывался.

Всего нас было пятеро, считая придворного лекаря и самого хозяина комнаты. Хоакина я оставил в дальнем крыле замка: дар психометриста, глохнущий в радиусе почти тридцати метров от Синеуса, в спальне был бы бесполезен. Конунг на осмотр не пришёл, и после вчерашнего разговора я понимал почему: пережив вместе с сыном три неудачи у Оболенского, четвёртую Эрик видеть не хотел.

Свен назвал нас консилиумом, но даже мне наш состав казался странным: гидромантка, она же ландграфиня Костромы; остеомант, выглядевший на тридцать, хотя и проживший куда больше; и бывший император, делавший вид, что просто присматривает за порядком.

Принц, раздетый до белья, лежал ничком поверх одеяла, подложив руки под подбородок. Плечи у него были широкие, с тугими мышцами, наращёнными за годы жизни в коляске: перебираться из неё в кровать и обратно приходилось на руках. Ниже шрама, пересекавшего поясницу, тело было худым и бледным.

– Столько народу вокруг меня не собиралось со дня крестин, – сказал Свен, не поднимая головы. – Правда, тогда я был голым и орал, но вряд ли вы оцените, если я повторю.

Полина прыснула и тут же прикусила губу, а я усмехнулся. Синеус даже бровью не повёл.

Придворный лекарь с аккуратной седой бородкой закатал рукава и прижал ладони к пояснице принца. Из-под них разлилось тёплое свечение целительской силы. Старик работал без суеты, давно выучив эту спину наизусть.

Я перешёл на магическое зрение. В здоровом теле эта сила задержалась бы в тканях и медленно растеклась по ним. Здесь её ничто не удерживало: она уходила сразу, как вода в песок, и я вспомнил Оболенского, теми же словами описавшего свою неудачу. Куда девается сила, я не видел, сколько ни всматривался, и меня это злило.

– И так каждое утро? – спросил я.

Лекарь отвечал неторопливо, и его слова, переведённые артефактом на русский, доходили до меня без задержки.

– Каждое утро, с того дня, как принца ранили. Четверть часа на спину, столько же на ноги. Иначе мышцы усыхают и появляются пролежни. Это не лечение, я лишь не даю телу разрушаться, – он помолчал, не отнимая ладоней. – Один раз я сам слёг на неделю, оставив вместо себя ученика, и как раз тогда его высочество едва не угас от лихорадки. С тех пор болеть я себе не позволяю.

– С тех пор он даже насморк считает государственной изменой, – отозвался Свен.

Лекарь, закончив, отошёл к окну, и на край кровати присела Полина. Лицо у неё стало сосредоточенным и чужим.

– Ваше Высочество, мне нужно пустить свою силу под кожу, – предупредила она. – Если вы станете сопротивляться, я не пройду.

– Лекаря я пускаю, пущу и вас, графиня, – Свен поудобнее устроил подбородок на руках. – Входите, разуваться не нужно.

Воля у Свена была крепкая: другой на его месте за столько лет в коляске давно бы сломался.

Полина опустила ладони ему на спину, у самой шеи, и закрыла глаза. Я почувствовал тончайшие нити её силы, ушедшие под кожу. Свен лежал смирно и на этот раз обошёлся без шуток. Она медленно вела руками сверху вниз и у каждого позвонка останавливалась на пару вдохов. Минуты через три она открыла глаза, попросила лист бумаги, быстро набросала позвоночник и одной уверенной линией нарисовала поперёк него кольцо.

– Вода есть в каждой клетке, – Полина постучала карандашом по листу. – В живой ткани вода всё время ходит: клетка пьёт и отдаёт. В мёртвой стоит. Вокруг старой раны неподвижная вода лежит кольцом, и нервы там мертвы. Внешний край резкий, будто очерчен циркулем, и сразу за ним нервы уже живые.

На рисунке кольцо вышло почти красивым. Такого края удар не оставляет: ткань вокруг места повреждения отмирает неравномерно, и эта аккуратность мне не нравилась.

Потом Полина развязала тесьму на папке Оболенского, отыскала нужный лист и дотошно сверила записи с результатами своего осмотра. Лицо у неё потемнело. Взглянув на меня, она покосилась на затылок Свена, и я понял, что говорить при больном ей не хочется. Она молча закрыла папку.

– Говорите при мне, графиня, – Свен покосился на неё, не отрывая подбородка от рук. – Спина моя, и новости о ней тоже мои.

Полина помедлила ещё мгновение и заговорила.

– Когда вас осматривал Оболенский, мой двоюродный дядя, живые ткани вокруг мёртвой зоны были полнокровны и упруги, так он и записал. Прошло восемь лет, и сейчас они заметно истощены. Болезнь наступает, Ваше Высочество, и ждать нельзя.

– Я бы отступил, да ноги капитулировали раньше меня, – отозвался Свен после паузы.

Небрежный тон давался ему, похоже, нелегко.

Синеус с самого начала стоял у стены, скрестив руки на груди, и молча следил сперва за лекарем, потом за Полиной. Теперь он шагнул к изголовью.

– Мне нужна тишина. И вы, Ваше Высочество, откройтесь мне так же, как графине.

– Проходите, барон, – вздохнул Свен, и плечи у него обмякли. – Графиня уже протоптала дорожку.

Рук Синеус на спину не положил: остеомант читает кость на расстоянии. Он просто встал над Свеном. Начал Синеус с шеи и пошёл вниз, позвонок за позвонком, коротко и ровно называя то, что видит. Правая рука у него висела вдоль тела, но пальцы чуть вздрагивали всякий раз, когда он переходил ниже, и по ним я про себя считал позвонки.

– Шея чистая. Плотность хорошая. Костям лет тридцать с небольшим.

– Хоть что-то во мне по возрасту, – пробормотал Свен.

– Грудной отдел цел, – Синеус посмотрел ниже, на ноги, раздробленные когда-то Стригой. – Тут всё как новое. Ни смещений, ни трещин, будто кости и не ломали. Тонкая работа.

– Оболенский постарался, – хмыкнул Свен. – Лучшие ноги при дворе, барон, только слушаются хуже всех.

Пожарский вернулся к осмотру поясницы и замер, глядя на шрам.

– Здесь. Костная мозоль толстая. Кость четырнадцать лет срасталась и перестраивалась, и теперь на месте перелома она плотнее, чем выше и ниже его.

Он протянул руку, не глядя, и Полина, тоже не глядя на него, вложила ему в пальцы свой рисунок. После стычки на корвете эти двое держались друг с другом безупречно вежливо, как дуэлянты у барьера. Синеус сверил рисунок со спиной принца и кивнул.

– Центр вашего кольца как раз на месте перелома, графиня.

Потом мой брат замолчал и стал исследовать кость всё глубже, слой за слоем. Дышал он редко и неглубоко, лицо у него побледнело, на висках выступил пот, и одна капля сползла по скуле к подбородку. Даже в бою и на ритуальной платформе в подвале «Чёрного Вигвама» я не замечал у брата такого напряжения, и от этого мне стало не по себе.

– Барон, если вы там нашли клад, делим пополам, – не выдержал Свен. – Мне спина, вам находка.

Синеус не ответил. Полина сидела неподвижно, сжав в пальцах карандаш. Отвернувшись от окна, лекарь не отрывал взгляда от моего брата. Часы на каминной полке отстучали минуту, потом вторую.

Наконец брат поднял голову и посмотрел на меня.

– Нашёл, холера!

Глава 7

– Что там? – спросил я, шагнув ближе к кровати.

До сих пор о беде мы судили лишь по сведениям, собранным в Сергиевом Посаде, и ни одно из них не указывало, где искать её причину. Плечи сами расправились: враг наконец вышел из тумана и подставился под удар.

Синеус, ещё не пришедший в себя после такой работы, помедлил с ответом. Он снова посмотрел на поясницу принца, проверяя себя, и только потом выпрямился.

– Чужая кость. В позвонке, у самого перелома, сидит осколок когтя Стриги длиной с фалангу мизинца. Кость принца наросла вокруг него, закрыв со всех сторон.

Карандаш в руке Полины с хрустом переломился. Придворный лекарь шагнул от окна и тихо спросил Свена, не ошибается ли барон, читай, можно ли ему верить. Принц ответил по-шведски двумя словами, и артефакт тут же перевёл: «Не ошибается». Старик долго разглядывал свои ладони, потом глухо заговорил:

– Четырнадцать лет мои руки лежали на этом месте.

– Ты держал меня на плаву, старик, – сказал ему Свен потеплевшим голосом. – Искать в моей спине когти тебя никто не просил.

Я смотрел на лекаря с уважением: воюя с невидимым врагом, он годами поддерживал жизнь принца, прервавшись лишь на ту неделю, о которой сам нам рассказал.

Свен тем временем обратился к нам, и тепло из голоса пропало.

– Щедрый попался Хельбьёрн. Оставил мне кое-что на память.

– Этого не может быть, – Полина заговорила быстро, и на скулах у неё проступили красные пятна. – Часть Бездушного фонит некроэнергией так, что это чувствуешь через стену. Любой целитель учуял бы такой осколок в первый же день. Я только что обследовала спинной мозг в этом месте и не почувствовала ничего.

– Потому что он не фонит, графиня, – Синеус наконец отвёл взгляд от спины принца. – Его заглушили. Кто-то очень постарался, чтобы целитель видел на месте осколка только сросшуюся кость. Потому его и не нашли ни Оболенский, ни здешние лекари. Князь трижды проиграл из-за него: осколок сводил на нет всё лечение, а травма тут почти ни при чём.

– Кто-то, барон? – Свен впервые повернул голову набок, чтобы видеть Синеуса. – Я думал, у Хельбьёрнов не бывает хозяев. Хотя тот, что достался мне, вёл себя странно: пробежал мимо Сигурда и стражи, никого не тронув, и бросился прямо на меня. Тогда я решил, что мне просто не повезло.

– Хороший вопрос, Ваше Высочество, – ответил Синеус и, многозначительно глянув на меня, больше ничего не добавил.

Из всех прозвучавших в комнате слов принц зацепился ровно за то, которое стоило внимания.

– Тогда как его нашли вы? – спросила Полина.

Спрашивала она без вызова, однако смотрела на барона так же пристально, как на палубе «Эйнара». Мне это не понравилось. Графиня слишком хорошо умела находить то, чего не видели другие, а насчёт барона у неё уже появились подозрения.

– Моё дело кость, графиня, а не вода, – Синеус чуть дёрнул плечом. – Кость Стриги я на ощупь знаю ещё с Рыбинского моря. Перещупал её там столько, что хватит на две жизни.

В этом ответе прозвучала лишь половина правды. Целитель видит, как устроена кость, а остеоманту открыта сама её природа, и потому брат различил под наросшей костью чужую. Об остальном при Полине говорить не следовало. Синеус, насквозь пропитанный некроэнергией и вырабатывающий её с каждой раной, чувствовал в кости твари родственную силу, скрытую от целительского поиска. Скажи он это вслух, и графиня не отстала бы от него до самого отъезда.

А так надёжно заглушить осколок мог только создатель твари.

Синеус вытер ладонь о штанину, хотя к Свену так и не прикоснулся. Замкнувшись, брат смотрел мимо нас, в стену, и по привычке шарил рукой в кармане, где держал монету. О том, что ещё он почувствовал в осколке, я решил спросить вечером, без свидетелей.

– Так выньте его, – сказал Свен. – Раз уж нашли.

– Могу хоть сейчас, – ответил Синеус. – Только при извлечении я порву вам сосуды у самого спинного мозга. Графиня, взгляните сюда.

Он ткнул пальцем в воздух над поясницей, чуть ниже середины кольца, нарисованного Полиной. Снова склонившись над принцем, Белозёрова положила руки туда, куда показывал барон, и замерла. На этот раз она искала дольше, беззвучно шевеля губами.

– Сосуды, – наконец сказала она сквозь зубы и отняла руки. – Они проросли сквозь кость вокруг осколка. В первый раз я смотрела на нервы и в кость не заглядывала.

Полина подобрала с одеяла обломок карандаша, придвинула к себе лист и поставила внутри кольца жирную точку. Проведя от неё во все стороны короткие штрихи, обозначающие сосуды, она превратила рисунок в подобие мишени.

– Значит, их надо перекрыть заранее, – продолжила она, не отрываясь от рисунка. – Четыре сосуда у матери я пережимала водяными жгутами, этот способ подойдёт и вам. Там я знала их расположение до того, как начала работу. Здесь их больше, и лежат они в кости. Мне нужна карта, иначе я рискую оставить без крови здоровые ткани, так что придётся подождать, пока я её составлю.

Пальцы принца сжались в кулак и медленно разжались.

– Опять ждать, – протянул Свен. – Что ж, это я умею как никто в этом замке.

Полина подняла глаза от рисунка.

– Ваше Высочество, я не понимаю одного. Такой осколок травит живую плоть вокруг себя и пьёт вашу жизнь. За год, от силы за два, он должен был вас убить. А вы носите его четырнадцать лет.

Лекарь развёл руками, Синеус промолчал. Я тоже не знал ответа.

– Из вредности, графиня, – бросил Свен. – У Эрикссонов это наследственное.

Холодок под рёбрами, уже тревоживший меня в кабинете Оболенского, вернулся на слове «пьёт». Теперь я понимал, что его вызвало.

Тысячу лет назад я был в походе, и Хильда ехала ко мне с небольшим отрядом по старой дороге, десятки раз проверенной моими людьми. Там, где Бездушных не видели ни разу, на отряд налетела орда, и одна из тварей достала Хильду когтями. Через незаживающую рану уходили кровь и жизнь, и лучшие лекари империи ничего не могли с этим сделать. Гонец успел меня найти. Я гнал коней всю ночь и застал её живой. Один из целителей, пропуская меня к ней, мимоходом пожаловался, что всякий раз, когда он пытается закрыть её рану, у него мёрзнут пальцы. Хильда пыталась поднять руку к моему лицу, но так и не сумела дотянуться. Она умерла у меня на руках, шепча об Астрид и прося не превращать скорбь в тюрьму. Слова целителя я тогда пропустил мимо ушей. Тысячу лет спустя о том же рассказал мне Оболенский: после сеансов со Свеном у него мёрзли руки. Веками я считал её гибель случайностью, пока в подземелье Гаврилова Посада Тот-кто-за-Гранью сам не сказал мне правду: нападение готовили заранее, тварь несла частицу его силы, а проклятье задумали как пытку для меня.

Об этом я знал, однако не понимал, что удерживало проклятье в ране. Теперь ответ нашёлся в спине Свена: проклятье держалось на заглушённом осколке, который отыскал брат. В ране Хильды мог остаться такой же осколок, мешавший заживлению и не замеченный ни одним лекарем. Это объяснило бы, почему её не смогли спасти. Хильда покоилась на землях, ныне входящих в Содружество, и, вернувшись домой, я собирался проверить свою догадку.

Ладонь сама легла на рукоять меча, и мне стоило труда отнять руку. Рубить здесь было некого.

В её смерти я винил и тварь, и дорогу, и себя самого. О том, что её могли спасти, я не думал ни разу.

Окажись тогда рядом брат, он мог бы нащупать в ране такой осколок, и его извлечение дало бы Хильде шанс выжить. Синеуса там не было.

Вслух я не сказал ничего.

Оставался ещё один вопрос, и от него холод под рёбрами только крепчал. Тот-кто-за-Гранью вложил в осколок частицу собственной силы, навёл тварь именно на Свена и вдобавок позаботился о заглушке. На случайную жертву столько не тратят. Убивая Хильду, он метил в меня. Четырнадцать лет назад я ещё не возродился в этом времени, и причинить мне такую боль он не мог. Получалось, что на этот раз целью был сам Свен.

Не сводя глаз с неподвижной спины принца, я перебирал всё, что о нём знал. Он был средним сыном конунга и получил увечье в семнадцать лет, а вчера, глядя на нас из окна галереи, угадал, зачем мы приехали, раньше, чем мы вошли. Я не понимал, какую угрозу Тот-кто-за-Гранью видел в Свене и зачем ради его устранения разыграл целую партию.

Полина собрала листы, положив рисунок с мишенью поверх остальных, и прижала к груди папку Оболенского. Выйдя из спальни первым, Синеус через несколько секунд чиркнул в коридоре спичкой. Лекарь укрыл спину принца одеялом по самые плечи и снова встал у окна.

Свен больше ни о чём не спрашивал.

После всего, что открылось утром, нам требовалась передышка, и я распределил дела так, чтобы оставить вечер свободным. Я поручил Хоакину завтра провести психометрическое чтение. Королева Ингрид умерла в тот же год, когда Хельбьёрн искалечил её сына, а две беды в одной семье подряд я совпадением не считал. Поэтому психометристу предстояло взять в руки её вещи и всё, что связано с днём ранения: предметы помнят больше, чем люди, и за этим я его сюда и вёз.

Разговор о том, как вынуть осколок и не убить Свена, мы с Синеусом и Полиной тоже отложили до утра, чтобы каждый сперва подумал сам. Графиня до ужина просидела в библиотеке над листами, изрисованными позвонками, и не вышла даже к обеду. За две жизни я так и не встретил учёного, которого можно оторвать от работы обедом. Пожаром можно, но тоже не всякого. Синеус пропадал на стенах, и я его пока не искал.

Партию в тафл Свен перенёс сам. Вчера вечером он прислал слугу сказать, что играть лучше после осмотра, когда уже не придётся гадать о заключении лекарей. Сегодня тот же слуга пришёл за мной, едва убрали со стола, и отказываться я не стал.

Ждал меня Свен не на галерее, а в своём кабинете, дверь в дверь со спальней. Окно здесь тоже выходило во двор, и крепостная стена скрывала гавань. Портовые маяки и буи я разглядел ещё с палубы «Эйнара». В каждом из них стоял рунический процессор копенгагенской работы, купленный за валюту, которую Домен охотнее отдал бы за оружие. Стены кабинета занимали полки с конторскими книгами и лоциями. На столе возле чернильницы лежала исчерченная карандашом карта Домена. Тот самый свод таможенных уставов служил пресс-папье и, по-моему, впервые за всё своё существование приносил кому-то пользу. Доска для тафла стояла на низком столике у камина. Коляску принц поставил так, чтобы жар от берёзовых поленьев грел ему бок.

– Про спину сегодня ни слова, Ваше Высочество, – предупредил он, не дав мне сесть. – Наслушался на год вперёд.

Держался он так же, как вчера, только пальцы, расставлявшие фигуры, всё никак не находили себе покоя. Услышав утром, что осколок можно вынуть, он, кажется, прятал надежду от чужих глаз, как короля за спинами защитников.

Поле делилось на девять рядов по девять клеток. В центре на троне стоял король, самая высокая фигура с зубчатым венцом, в окружении восьми светлых защитников из кости. Вдоль краёв, по четыре у каждой стороны, выстроились шестнадцать тёмных нападающих из морёного дуба. Фигуры ходят по прямой на любое число свободных клеток. Защитникам нужно довести короля до любого края доски, нападающим нужно окружить его. Любую другую фигуру снимают, если её с двух сторон зажал противник.

– Я всегда играю за защитников, – Свен придвинул доску поближе к себе. – Отец говорит, это у меня от безвыходного положения.

Над собой он шутил жёстче, чем над другими, не подпуская к себе жалости.

Указав на тёмные фигуры, он добавил:

– У саамов на севере эту игру знают до сих пор. Светлых там зовут шведами, а тёмных московитами, так что расклад у нас сегодня честный.

– Москва бы с этим поспорила, – ответил я. – А играть за московитов я согласен.

В последний раз я играл в тафл тысячу лет назад, зимними вечерами у отцовского очага, на доске побольше этой, и короля тогда называли хнефи. Голова забыла половину правил, а пальцы помнили, как ставится фигура на клетку, и первую я держал в руке дольше, чем требовалось.

Тёмные ходят первыми, так что начинал я. Свен отвечал быстро, почти не раздумывая, и я только и делал, что перекрывал ему пути к краям доски. На пятом ходу он зажал одного из моих нападающих между двумя защитниками и снял его с доски буднично, одним движением. Я отыгрался через три хода. Перекрыв королю северный край, я на мгновение поверил, что Свену некуда отступать, однако принц тут же развёл защитников в стороны и открыл два новых прохода. Ходов через двадцать Свен откатил коляску на полшага и кивнул на полки с конторскими книгами.