Текст книги "Император Пограничья 32 (СИ)"
Автор книги: Саша Токсик
Соавторы: Евгений Астахов
Жанры:
Городское фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 18 страниц)
Глава 16
Из Гаврилова Посада делегация уходила в полдень, а на фактории Вердеполиса ещё только светало. Шагнув из арки в длинный зал под двускатной крышей, заставленный вдоль стен весами и окованными ларями, Синеус попал в такую духоту, что через минуту рубашка прилипла к спине.
Фактория стояла на сваях над берегом Амазонки. В октябре вода спала, у причалов обнажились рыжие песчаные отмели, а на опорах выше человеческого роста темнели полосы прошлых разливов. Дальний берег, отделённый несколькими километрами воды цвета чая с молоком, тонул в дымке. Течение несло мимо вывороченные с корнем деревья. Высоко над рекой и сельвой висела крышка из облаков. Сколько Синеус на неё ни смотрел, она не плыла и не меняла очертаний. Где-то за этой белизной находился город, ничем не выдававший своего присутствия.
Товар на факторию свозили со всего света, и порядок здесь держали строгий: склады под номерами, писари за конторками, взвешенные и учтённые тюки, причальные тумбы, выкрашенные в один и тот же зелёный цвет. В соседнем зале купцы спорили на пяти языках, не повышая голоса. Чужих здесь принимали вежливо и деловито, наравне с грузом: взвесить, проверить, записать и дальше двора не пустить. Через общий портал фактории мог пройти кто угодно, и каждый переход заносили в общие портальные книги.
Делегацию встречал советник торговой палаты дома Верде, сухой седой мулат в светлом льняном костюме. Поклонившись и приложив ладонь к груди, он заговорил по-португальски, а амулет-переводчик на шее у Синеуса повторял его слова по-русски.
– Вердеполис ценит торговлю между Бастионами, сеньоры, и особенно с новыми друзьями. Гаврилов Посад далеко от наших берегов, только хорошее лекарство нужно всем. Добро пожаловать.
Хоакин ответил за всех длинно и цветисто, с поклоном, которому позавидовал бы придворный. Говорить за делегацию мог любой из семерых, благо переводчик работал в обе стороны, и всё же переговоры вёл Хоакин, для которого португальский был почти родным. Никто в отряде не играл свою роль лучше испанца, с юности привыкшего выдавать себя за другого.
По бумагам делегация выглядела обычной: старший над грузом, приказчик-переводчик, травница, принимающая сырьё для изготовления лекарств, и четверо грузчиков. Ящики таскали Федот, Евсей, Гаврила и Матвей. Федота испанец знал ещё с того дня, когда тот вывез его из Памплоны через Бильбао. Эфирнет сюда не доставал, а к «Ла Ред», южноамериканской сети Серебряного Союза, северные магофоны не подключались. Поэтому рядом с амулетом-переводчиком у каждого на шее висел амулет связи.
Синеус держался в шаге позади, как и полагалось человеку при грузе, и молчал. С самой Ладоги ему было не до шуток. Там он узнал, отчего на самом деле умерла Хильда, и мысль о том, что он мог бы её спасти, окажись рядом в нужный момент, не отпускала его ни на секунду. Ещё больше его тревожил брат. У кургана в Прохоре проснулся тот Хродрик, которого Синеус видел сразу после смерти Хильды. Мрачнее тучи, одержимый местью, он тогда истреблял Бездушных везде, куда мог дотянуться, не жалея ни себя, ни своих людей. К жизни его вернула Астрид, и даже ей на это понадобилось больше года. Теперь Синеус боялся, что всё повторится.
Спутники его не утешали, только и в покое не оставляли: Хоакин последние несколько часов рассказывал за столом небылицы о герцогинях и дожах, а Федот после каждой истории сухо уточнял, какой срок за неё полагается. Барон не смеялся, и всё же к отъезду снова подмечал смешное вокруг, только своими наблюдениями пока не делился.
Груз досматривали долго. Двое стражников в зелёных куртках вскрывали ящик за ящиком, вынимали флаконы из гнёзд, рассматривали на просвет, выборочно откупоривали и нюхали, а третий медленно вёл ладонью над каждым ящиком, не касаясь крышек, и хмурился. Хмурился он, видимо, по должности: стражник, который годами ничего не находит, должен хотя бы выглядеть так, будто вот-вот найдёт.
– Простите моё любопытство, сеньор, – Хоакин развёл руками с видом купца, дорожащего временем. – Что вы ищете в зельях? Контрабанду?
– Мёртвую силу, – ответил вместо стражника советник, ничуть не смутившись. – Ничего личного, сеньор. Здесь так проверяют всё, что идёт наверх.
Синеус отметил про себя, что «ничего личного» на любом языке говорят перед тем, как залезть человеку в карман или перерезать глотку.
Советник объяснил коротко и без нажима. В здешних лесах водились Пожиратели Теней, Бездушные, умевшие выглядеть людьми. Они ходили, говорили, торговались и заводили знакомства, ничем не выдавая себя ни обликом, ни повадками. Свою природу они скрывали так хорошо, что разоблачить их удавалось лишь при тщательной проверке. Из-за них-то чужих и держали внизу, на этом дворе, досматривая гостей на каждом пороге.
– Пожиратель человека съест и потом ходит его тенью, оттого так и прозвали, – не поднимая головы, добавил стражник, водивший ладонью над ящиками. – Тенью у нас двойника зовут. Мать ждёт сына с реки, а домой приходит тень.
Федот, стоявший у ящиков, на миг замер. Гаврила переступил с ноги на ногу. Гвардейцы, знавшие о Пожирателях только по байкам о далёких странах, не ждали, что из-за этих тварей здесь перетряхивают каждый ящик. Синеус понимал больше остальных: Бездушный, который сходит за человека, умом не уступит Кощею, а ищут здесь, по сути, таких, как он сам.
После ящиков обыскали людей. Аркалиевые наручники лежали у Федота в кармане, зашитом под подкладкой куртки, и стражник, похлопав Бабурина по бокам, не нащупал их и пропустил его. Только тогда Синеус заметил, что стиснул в кулаке самокрутку и из неё сыплется табак. Научившись за двадцать лет в аркалиевых цепях чувствовать этот металл кожей, он не мог расслабить спину, даже когда тот лежал в чужом кармане.
После досмотра выдали разовые пропуска: гладкие деревянные бирки с выжженной печатью дома Верде, подвешенные на шнурках. Портал наверх открывали только со стороны города и в назначенный час. Когда арка в дальнем конце зала налилась светом, грузчики подхватили ящики. Переход занял одно мгновение, а на той стороне после речной духоты воздух показался Синеусу горным.
Высокий зал наверху освещали побеги, вившиеся по стенам и сводам: их тугие бледные почки горели ровно, без мигания. Посреди зала стоял пост стражи, а за ним росла арка, сплетённая из живых стеблей толщиной в руку и густо усыпанная мелкими белыми цветами. Каждый, кто поднимался в город, проходил под ней поодиночке и медленно, под взглядами двух стражников.
– Что это, сеньор? – Хоакин с вежливым любопытством кивнул на арку. – У нас таких ворот не ставят.
– Цветы чуют мёртвую силу, – охотно объяснил старший. – Пожиратель пропитан ею насквозь, до последней жилы, и от этих цветов её не спрячет. Пройдёт такой, и цветы над ним закроются. Красиво, правда?
– Восхитительно, – с чувством согласился Хоакин. – В Иберии розы так закрываются только перед тёщей.
Синеус посмотрел на венчики над проходом и понял, что под ними ему не пройти. Некроэнергией от него тянуло всегда, даже во сне: Полина Белозёрова почуяла её ещё на корвете, с нескольких шагов, а эти цветы для того и растили. На фактории этого не заметили: чтобы почуять некроэнергию, нужно искать её намеренно, а внизу так проверяли лишь груз, людей же просто обыскивали. Арка проверяла всех подряд. Предупредить их о ней никто не мог: обычных торговых гостей дальше двора фактории не пускали, а там такой рамки не стояло. Отказаться от проверки тоже было нельзя: стража сверяла бирки, и под аркой полагалось пройти каждому, кому выдали пропуск, барону Пожарскому в том числе. За две жизни Синеуса пытались остановить мечами, цепями и колдовством, а клумбой ещё ни разу.
Раиса уже стояла по ту сторону поста, у первых ящиков: её пропустили следом за грузом. Быстро взглянув на Синеуса, потом на арку, тенебромантка зашептала в амулет связи, едва шевеля губами.
– Матвей, бери облик Стефана Викторовича и его бирку. Обойти пост можно только изнанкой, барона я переведу тенью. Теней тут на пару секунд, так что смотреть сюда никто не должен. Хоакин, нужно, чтобы все смотрели на тебя.
– Делаем, – отозвался Федот.
– Шум, сеньора, моё ремесло, – шепнул испанец. – Не благодарите.
– И не сутулься, – добавила Раиса мужу. – Стефан Викторович не сутулится.
План сложился меньше чем за минуту. Синеус с уважением промолчал.
Хоакин начал с вопроса, а кончил скандалом.
– Сеньор, – вежливо осведомился испанец у старшего стражника, – правда ли, что у вас проверяют гостей, как зверей?
– Мы проверяем всех, сеньор, – учтиво ответил тот. – Таков порядок.
Хоакин побагровел, сорвал с шеи бирку и замахал перед лицом стражника приглашением с печатью дома Верде.
– Порядок⁈ – загремел он на весь зал. – Гаврилов Посад приехал по зову самого правителя! Гаврилов Посад привёз Вердеполису лекарство, а его людей обнюхивают, как собак на рынке! Позовите старшего! Нет, позовите старшего над старшим!
Перебить себя он не давал: стоило стражнику открыть рот, как испанец поднимал голос на тон выше. Через полминуты на него смотрели все в зале. Синеус давно усвоил, что на пожар оборачивается только половина толпы, потому что другая половина уже бежит к дверям, а скандал никому не грозит и обещает интересную развязку.
Синеус шагнул за штабель ящиков к поджидавшему там Матвею. Взяв у барона бирку, метаморф зажмурился, и лицо его поплыло. Скулы потянулись вверх, волосы удлинились и потемнели, а когда он поднял веки, радужки оказались почти серыми. Через несколько секунд Синеус впервые увидел себя не в зеркале: двойник выглядел старше, чем барон привык себя представлять, и взгляд у него оказался неожиданно тяжёлым. Лже-Синеус кивнул ему и вышел к очереди.
Из сгустившейся у штабеля тени вышла Раиса. Она взяла барона за руку повыше локтя, шепнула «ни звука» и потянула назад, в тень.
Изнанка встретила его холодом. Краски пропали, мир стал серым и плоским, голос Хоакина долетал глухо, словно из-под воды. Здесь Синеус перестал чувствовать кости людей, оставшихся в зале, различая даром только скелет Раисы рядом. Тенебромантка тащила его рывками: из-за штабеля под конторку писаря, оттуда вдоль стены за спинами стражи. По тому, как напряглись её пальцы у него на руке, он понял, что теней ей едва хватает. Наконец они вынырнули за ящиками по ту сторону поста.
Лже-Синеус тем временем подошёл к арке, показал бирку и медленно прошёл под ней. Белые венчики не шевельнулись. Он зашёл за ящики, и через миг оттуда вышел настоящий Синеус. Крестовский, уже в своём облике, накинул на плечо ременную петлю и пошёл обратно за следующим ящиком: проходов грузчиков, с первой минуты сновавших через пост туда и назад, никто не считал.
Увидев барона на нужной стороне, Хоакин сник посреди фразы. Перед стражником он извинился так же горячо, как только что кричал, сослался на южную кровь и жару внизу и прошёл под аркой последним, сияя.
– Тебе бы в театр, – буркнул Федот, когда испанец догнал ящики.
– Был, – вздохнул Хоакин. – Меня и оттуда выводили под стражей. Больно у примы было красивое колье…
Всё это время Синеус только слушался спутников и давал себя вести. Привыкший всю жизнь действовать сам, он так и не научился спокойно смотреть, как другие рискуют ради него.
Выйдя из портального зала на улицу, Синеус остановился.
Город лежал в белой чаше. По краям, за последними крышами, поднималась стена облаков, та самая пелена, которая снизу казалась крышкой, а над головой синело чистое небо. Улицы, уходившие уступами вверх и вниз и перекидывавшиеся мостами через провалы, обходились без единого камня и кирпича. Дома здесь росли. Каждый поднимался из одного ствола или из нескольких сросшихся, кору на стенах выгладили до блеска, а овальные окна без всякого порядка темнели в просветах, оставленных деревом. Острых углов в городе не было. Дважды споткнувшись на непривычно высоких ступенях, Синеус наконец приноровился к ним. Двери тянулись вверх, но казались слишком узкими для человека. Ничто здесь не пугало, и всё же он чувствовал себя неуютно, как в чужой одежде, сшитой почти по росту. Что именно с этим городом не так, Синеус сказать бы не смог и в конце концов списал всё на усталость.
Зато по улицам ходили самые обыкновенные горожане. Смуглые и светлоглазые, в лёгких рубашках и платьях, они торговали фруктами с лотков, спорили, смеялись, вели за руку детей. По привычке Синеус ощупывал толпу даром остеоманта, вернувшимся к нему ещё в зале: кости как кости, человеческие, у разносчика криво сросшееся запястье, у старухи на скамье стёртые суставы. От этого стало легче.
Делегацию с ящиками посадили в грузовой вагон и повезли к складам торговой палаты. Колёс у вагона не было: он скользил по толстой лозе, натянутой от опоры к опоре, и лоза сама тянула его, перебирая волокнами. По соседним лозам бежали такие же вагоны с лавками, набитые горожанами с корзинами и свёртками. Внизу проплывали сады на крышах, на мостах, в каждом дворе. Чисто было до странности: ни сора на мостовой, ни окурка в щели. Покрутив самокрутку и прикинув, куда здесь девают пепел, Синеус прикуривать не стал.
– Тут, наверное, и плюнуть нельзя, – шепнул Гаврила.
– Можно, – ответил Евсей. – Один раз. А потом какой-нибудь подсолнух откусит тебе задницу.
Сделку завершали во второй половине дня, на складе палаты. Принимала груз сухая сеньора лет пятидесяти с карандашом за ухом, ей помогали двое приёмщиков с весами. Хоакин работал. Он хвалил склад, жаловался на дорогу, сыпал цифрами, торговался за каждую мелочь и уступал так, что сеньора всякий раз оставалась довольна. Португальская речь доходила до Синеуса на долю мгновения раньше перевода, и по одному тону он слышал то, чего не передавал амулет: где Вела льстил, а где издевался, где прощупывал, а где тянул время. Испанец врал легко и со вкусом. Синеус оценил эту игру и не улыбнулся.
Заминка вышла с ящиками. Когда флаконы пересчитали, приёмщики взялись уносить груз вглубь склада. Остановленные Хоакином на полпути, они удивлённо переглянулись. Палата рассчитывала оставить ящики себе, а в одном из них должен был поехать Кейван, так что отдавать их было нельзя.
– Сеньора, это возвратная тара, – с мягким укором произнёс Хоакин. – В цену договора она не входила. В каждом ящике рунная пластина, которая держит зелья в холоде и покое, без неё половина товара скиснет к Рождеству. Каждый ящик стоит дороже того, что в нём лежит, и Посад ждёт их назад. Иначе хозяин снимет с меня голову, а она мне ещё пригодится.
Хоакин любил повторять, что лучшая ложь на девять десятых состоит из правды. В крышках действительно стояли охлаждающие пластины, а цену им испанец выдумал: обошлись они Посаду в копейки. Постучав карандашом по описи, сеньора убедилась, что тара в ней не значится, и уступила. Зелья переложили в местные короба, а пустые ящики поехали с делегацией в гостиницу при портальной станции, на внешнем кольце города. Утром им предстояло покинуть Вердеполис.
Пока грузчики заносили ящики в номера, Хоакин вернулся на склад. Тот самый закупщик, с которым Поводырь ушёл порталом, годами принимал здесь реагенты из Баку и звался Жайме Мескита: это имя стояло в журнале бакинской портальной станции. Адрес агента знали и приёмщики, но где ночует Кейван и когда они с Мескитой возвращаются домой, могли рассказать только вещи самого агента. Синеус остался за углом соседнего склада, отмерив от двери положенное расстояние: на таком расстоянии Слепое пятно барона уже не глушило Талант испанца. Привалившись к гладкой коре стены, он слушал Велу в амулете.
Сперва испанец поговорил с приёмщиками о растворителях и попросил показать образцы. Пока приёмщики ходили за ними вглубь склада, он остался один. Потом голос его сделался рваным, и Синеус понял, что Хоакин снял перчатку и взялся за какую-то вещь агента: Мескита принимал реагенты на этом же складе и держал здесь свою конторку. Вещей слуги испанец не касался: год назад Кейван, почуяв его чтение через свой обруч, ударил в ответ, и подставляться второй раз Хоакин не собирался.
– Бочки… эфиром пахнет, глаза режет… Двадцать лет один ездит… Теперь двое. Слуга за спиной… близко стоит, слишком близко… – испанец сглотнул. – Дом. Сад, ограда зелёная… Приходят поздно, уже темно… Слуга садится в хозяйское кресло, а хозяин… хозяин стоит…
Через минуту в амулете зазвучал его обычный голос. Хоакин благодарил вернувшихся приёмщиков и просил передать сеньору Меските, что Посад хотел бы предложить ему растворители, а сам приказчик мог бы заглянуть к нему домой. Приёмщик назвал улицу и тут же развёл руками. Сеньор Мескита жил во внутреннем ярусе, за зелёной оградой, куда посторонних не пускали: там начиналось владение дома Верде. Во внешнем поясе этого яруса селились те, кто служил дому, от приказчиков до дворцовой прислуги. Лучше оставить письмо, сеньор.
По дороге в гостиницу испанец нагнал барона и пошёл рядом.
– Менталиста там может и не быть, – сказал Синеус.
– Может, – легко согласился Хоакин. – Только агент даёт ему и кров, и прикрытие, а наш перс любит удобства. Я бы поставил на дом.
Тревожило Синеуса другое. Гаврилов Посад принадлежал его брату, и Кейван это знал: ложный Гон под стенами Посада перс устраивал сам. Услышь менталист это название, он насторожился бы ещё до их появления у ограды. Синеус спросил об этом вслух.
– Не услышит, – Хоакин мотнул головой. – Он контролирует закупщика реагентов. Мескита работает конкретно с Баку и не знает, кому его же торговая палата продаёт сырьё. Наш договор вели другие люди, сеньора с карандашом и её начальство. На конторке у Мескиты слова «Посад» нет ни в одной бумаге.
Чужие мысли за краем ауры Кейван почувствовал бы, а приближение Синеуса встревожило бы его ещё сильнее: Слепое пятно оборвало бы ментальные поводки. Значит, на разведку к дому следовало идти без барона и желательно в отсутствие менталиста. Поэтому на закате Раиса с Матвеем ушли во внутренний ярус, а Синеус сел у окна гостиницы слушать их в амулете.
Матвей обходил усадьбу в облике кота: облезлый серый бродяга во дворе вопросов не вызывает. Раиса ждала в тени у ограды сада и шёпотом пересказывала, что он видел.
– Дом маленький, два этажа и чердак, от калитки до задней стены шагов двадцать пять, – Раиса помолчала. – Сторожей четверо. Стоят по углам сада и друг с другом не разговаривают. Не курят, не переминаются. Матвей прошёл у одного под ногами, тот даже глаз не опустил.
Перевидав на своём веку сотни часовых, Синеус не встречал ни одного, способного час простоять, не переступив с ноги на ногу.
– Хозяйская спальня на втором этаже, – продолжала Раиса. – Узкая кровать, рубашка на спинке стула, бритва на подоконнике, и больше ничего, ни книги, ни снимка. Семья спит на чердаке: матрасы прямо на полу, детские вещи, кукла. А на той кровати спит слуга.
Синеус долго молчал. Кукла на голом полу чердака не шла у него из головы, и человека, выгнавшего детей из их комнаты, он заранее ненавидел.
– От калитки до задней стены меньше двадцати восьми метров, – отозвался он. – Войду в сад, и аура накроет весь дом. Возвращайтесь. После полуночи выходим. Все.
* * *
Вышли за полночь, все семеро, с ящиком, из которого Евсей ещё в гостинице вынул перегородки. Погасив на ночь светящиеся побеги, город оставил на перекрёстках только редкие огоньки, тусклые, как угли под золой. Раисе такая ночь нравилась.
Разделяться не стали, и никто об этом не спорил. Если уходить из города придётся внезапно, отставшего ждать не будут. К тому же от менталиста их защищал только барон, и держаться следовало возле него. Ящик взяли с собой, чтобы при спешном отходе двигаться из усадьбы прямо к порталу, не заходя в гостиницу. Несли его Евсей с Гаврилой: пустой, он почти ничего не весил.
– А дырки для воздуха? – вполголоса спросил Гаврила.
– Просверлил, – ответил Евсей. – Я же не зверь.
Раиса шла чуть впереди и думала о том, что впервые за несколько лет прячется не в собственной тени, а в чужой. Ауру барона она не видела и не ощущала, и всё же под её защитой чувствовала себя спокойнее, чем в любой темноте. Сама она привыкла выходить на дело одна или вдвоём с Матвеем и полагаться на свой дар, а сейчас её прикрывал человек, шедший в двадцати шагах позади.
В зелёной ограде внутреннего яруса ещё на закате оставались проходы, но к ночи они заросли. Там, где днём была арка, теперь поднималась сплошная стена переплетённых ветвей с шипами в палец длиной. Резать её было нельзя. Днём на складе приёмщик шлёпнул по руке Хоакина, от скуки сорвавшего листок с вьюна у двери: всё, что растёт в городе, связано корнями, и если сломать ветку в ограде, об этом узнает стража. Значит, требовался проход, где ломать ничего не придётся.
Такой проход нашёл Матвей, обходя ярус. Под оградой шёл оросительный канал глубиной по грудь, и корни над водой расступались, оставляя ей дорогу. Отряд спустился в тёплую, пахнущую тиной воду, ящик закачался на ней, и Евсей повёл его перед собой, придерживая за край.
– Впервые вижу, чтобы гроб плыл впереди покойника, – шепнул Хоакин.
– Покойника ещё поймать надо, – ответил Федот, не оборачиваясь.
Раиса давно заметила, что в любом городе, как его ни стереги, найдётся место, куда стража не ходит, потому что там мокро и гадко.
В этот раз она просчиталась.
На середине пути впереди плеснуло, и из-за поворота показался фонарь на шесте. Навстречу брёл ночной обходчик: шлёпал по колено в воде у берега и ворчал себе под нос. Раиса подняла руку. Сбоку от обходчика тень на стене канала шевельнулась, вытянулась в человеческую фигуру, пригнулась и метнулась за угол. Обходчик вскинул фонарь и крикнул по-португальски.
«Эй! Стой!» – перевёл амулет.
Взметая брызги, обходчик побежал за поворот, и отряд прошёл мимо места, где он только что стоял.
Сад агента спускался к самому каналу. Стефан шёл в середине отряда, и Раиса своими глазами увидела, как его аура действует на людей, накрывая их одного за другим.
Первый сторож стоял у калитки с винтовкой, неподвижный, как пень. Когда барон оказался метрах в двадцати пяти от него, сторож моргнул. Он посмотрел на свои руки, потом на тёмный сад, явно не понимая, где очутился. Неуверенно опустив винтовку, сторож спросил у темноты по-португальски:
– Где я?
Второй, у угла дома, вдруг огляделся и потёр лицо ладонью. Раиса поняла всё раньше, чем Матвей сжал её локоть. Кейван держал сторожей на лёгких ментальных поводках, и люди, освобождённые аурой, приходили в себя посреди чужого сада, не помня, как туда попали. Годами подвергавшаяся опытам в лечебнице Фонда, Раиса лучше многих знала, каково быть вещью в чужих руках.
Времени жалеть сторожей не оставалось. Раиса вышла из тени за спиной у первого и пережала ему артерию на шее, Матвей уложил второго, Федот с Евсеем взяли двоих у задней стены. Через полминуты все четверо лежали на траве без сознания.
У дома, целиком накрытого аурой, отряд разделился, не выходя за её край. Федот с Евсеем пошли по нижним комнатам, Гаврила с Хоакином остались у крыльца с ящиком, а Раиса с Матвеем и бароном двинулись к лестнице. Стены под ладонью были тёплыми и чуть шершавыми, ступени поскрипывали, но не трещали, как сухие доски. Наверху, под самой крышей, хрипло и протяжно закричал человек.
* * *
Кейван не спал: обрывы поводков вырвали его из тревожного сна. Сторожа гасли один за другим, будто кто-то шёл по саду и выключал лампы. Он потянулся даром туда, где они только что стояли, и не нашёл ничего: ни подконтрольных людей, ни чужих мыслей, ни чьего-либо присутствия. Они ощущались лишь в соседних домах. Бежать оказалось не от кого, и Поводырь решил сначала осмотреть дом.
Ответственных людей чаще всего губит одна привычка: всё проверять самим.
Взяв короткий пистолет-пулемёт с пола, Кейван босиком вышел из хозяйской спальни на площадку и посмотрел вниз. На лестнице стояли трое: женщина, мужчина за её плечом и длинноволосый тип позади них. Глаза видели их ясно, а дар не замечал, как не замечал перил.
Кейван ударил магией во всю силу, и заклинание ушло в пустоту. Только теперь он понял, почему не нашёл в саду никого: чужаки были каким-то образом скрыты от его дара.
* * *
Раиса подняла голову. Перс стоял на площадке над ними: высокий, худой, босой, в рубашке навыпуск, со старыми ожогами на висках. Глаза на смуглом лице холодно блестели, словно два куска льда. У него дёрнулось лицо, и он вскинул оружие. Матвей швырнул жену к стене, пригибаясь вместе с ней, и очередь прошла над ними, вспоров живое дерево. Из пробоин выступил тёмный сок. Менталист развернулся, выбил плечом окно на площадке и выпрыгнул в сад.
– За край не выпускать! – рявкнул Пожарский.
За границей ауры отряд окажется без защиты, и первым Поводырь возьмёт под контроль того, кто его догоняет. Схватить его требовалось в пределах ауры. Раиса бегала быстрее перса, только он уже мчался через сад к дальней ограде, а ей ещё предстояло выбраться из дома, и такой форы ему хватило бы, чтобы уйти за край. Она шагнула в тень под лестницей.
В ночном саду теней хватало с избытком. Она переместилась из-под лестницы под куст, оттуда под дерево у ограды и третьим шагом вышла из тени наперерез Кейвану. Ударом по запястью Раиса вышибла оружие, подсекла ему ноги и, когда перс рухнул лицом в траву, упёрлась коленом ему в спину. Руку она заломила ровно настолько, чтобы он вскрикнул и не дёргался. Год назад она сломала бы ему эту конечность и к утру уже забыла бы об этом. Сегодня ей хватало того, что он лежит.
Пожарский бежал следом, удерживая перса в пределах ауры, и остановился рядом с Раисой. Выскочивший из дома вместе с Евсеем Бабурин защёлкнул на запястьях Кейвана аркалиевые наручники. Матвей смочил тряпку снадобьем из склянки Зарецкого и накрыл ею лицо мычащего менталиста. Перс дёрнулся, вдохнул раз, другой и обмяк. Евсей с Гаврилой подтащили ящик, уложили пленника на бок, подогнув ему колени, и захлопнули крышку.
– Сеньор едет первым классом, – пробормотал Хоакин, выжимая полу мокрой куртки. – Без окна, зато с охраной.
Про вопль на чердаке Раиса вспомнила позже. Когда аура накрыла дом, порвался поводок, на котором Кейван всё это время держал хозяина. Мескита очнулся на полу собственного чердака и закричал, только отряду было не до него. Теперь все собрались в саду, а в доме не осталось никого, кто мог бы его перехватить.
В чердачном окне появился хозяин. Растрёпанный, в ночной рубашке, он вцепился в раму, а за его спиной белели лица жены и детей. Внизу, в его собственном саду, стояли чужаки с оружием, на траве лежали его сторожа, а какого-то человека в наручниках только что уложили в ящик. Мескита принял их за грабителей и ударил тем, что имелось под рукой. Закупщик владел магией природы. Аура барона защищала только от ментальной магии и ясновидения, потому живой дом и сад слушались хозяина.
Корни, петлями полезшие из-под дорожек, едва не опрокинули ящик. Лопнувшая стена дома выпустила побеги, хлестнувшие по траве, как кнуты. Ограда сада ощетинилась и выбросила шипы. Гаврила отскочил раньше, чем они долетели, и те вонзились в землю там, где он только что стоял.
– Да я тут ни одной ветки не сломал! – обиженно выдохнул гвардеец.
– Гражданских не трогать! – крикнул Пожарский. – Уходим!
Раиса и не собиралась. Только сам закупщик этого не знал.
* * *
По корням к посту стражи уже шёл сигнал о повреждениях. Синеус увидел, как от усадьбы под мостовую побежал бледно-зелёный свет, полосами расходясь во все стороны и пропадая в темноте. Через несколько минут у ограды сада будет стоять стража.
– Уходим! – продублировал его приказ Федот.
Евсей с Гаврилой вскинули ящик на плечи, и отряд бегом, уворачиваясь от побегов, спустился через сад к каналу. Вода снова дошла им до груди, и ящик гвардейцы подняли над головой: иначе через дырки, просверленные Евсеем, его залило бы вместе с пленником. За оградой отряд выбрался на мостовую и побежал вниз, к портальной станции.
Город ответил. Стены соседних домов дрогнули и поползли навстречу друг другу, перекрывая улицу. Проходы в оградах затягивало ветвями прямо на глазах. На третьем перекрёстке отряд нагнала стража. Стражники выбегали из боковых улиц, только кидались они не к ящику и не к гвардейцам: один за другим они разворачивались к Синеусу, и над улицей покатился крик, подхваченный десятком голосов:
– Devorador de Sombras!
«Пожиратель Теней!» – перевёл амулет.
Из-за крыш донеслись ответные крики, и амулет повторял за ними одно и то же: «Пожиратель в городе!!».
Следом из переулка наперерез выбежали маги и охрана дома Верде в зелёном с золотом, и первый из магов ударил на бегу. Сорвавшись с его жезла, тёплый золотистый свет, пахнущий летом, прошёл через улицу прямо к барону. Закрыться Синеус не успел. Свет вошёл ему в плечо, и рана задымилась, словно от кислоты.
Он ждал, что края раны сойдутся, как сходились всегда. Обычно его лечила сама боль: тело перегоняло её в силу, и раны затягивались на глазах. Сейчас боль осталась просто болью, и плечо дымилось, не закрываясь. Свет жизни бил по той самой силе, на которой держалось его тело.
Его качнуло.
Главные силы охотились за Пожирателем, и, пока он оставался с отрядом, под удары попадали все. Нести ящик и драться одновременно отряд не мог, а с такой ношей от погони не уйти.
Синеус понял это раньше остальных. Прижимая ладонь к раненому плечу, он развернулся и бросился в боковую улицу, прочь от отряда.
– Уходите, – бросил он на бегу в амулет связи.
И сразу, не дожидаясь ответа, выключил амулет. Пока отряд его слышит, кто-нибудь непременно повернёт назад, а отступать им следовало не оглядываясь.
Выпустив на бегу из предплечья костяной клинок, барон, не прячась, выскочил прямо на свет фонарей стражи и выстрелил над их головами костяными иглами, заставив полицию броситься наземь. Маги погнались за ним все до одного, и отряд получил время на отход.
Страха он не чувствовал, только облегчение: весь этот день за него рисковали другие, и теперь он возвращал долг. А ещё он предвкушал лицо отца, когда расскажет ему в Вальгалле, как прикрывал соратников, оттягивая внимание врагов на себя. Тот точно оценит этот поступок, увидев в нём отражение собственной смерти.
Впереди, в свете фонарей, маг снова поднимал жезл. Прохору Синеус перед отъездом отшутился, что его не убить.
Теперь это предстояло проверить.




























