Текст книги "Император Пограничья 32 (СИ)"
Автор книги: Саша Токсик
Соавторы: Евгений Астахов
Жанры:
Городское фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 18 страниц)
Глава 13
Вечером конунг снова позвал нас в охотничью комнату. На подоконнике рядом со списком лежали запечатанные письма семьям погибших, написанные им за день.
– Отзывал я наследника, – сказал Эрик Сигурду. – Наследника я теперь держу при себе, а тебя отправляю обратно. Отныне ты представляешь наш Домен при Великом князе Платонове. Кто бы ни спросил о тебе, ответ у Домена один: мой сын не наёмник, а наш посол.
– Спасибо, отец, – просто сказал Сигурд.
Я посмотрел на светлое пятно над камином между пустыми крюками. Не потребовав назад секиру Хакона, Эрик отпускал вместе с послом и мандат рода. В этой самой комнате я обещал конунгу отвечать за всё, что случится с его сыном рядом со мной. Теперь Эрик сам отдавал мне Сигурда, и слово, данное тогда, стало тяжелее.
– Посол без условий – это просто сын, загостившийся у друзей, – Свен повернулся ко мне. – Позвольте, Великий князь, я их назову. Первое: посол Домена в войны между людьми не вступает. Защищать себя, невесту и нашего стратегического союзника, при ком состоит посол, ему никто не запретит, а если враги Великого князя полезут на посла, это будет их беда, а не наша.
Я едва не рассмеялся. По такому условию Сигурд мог драться в любом бою, стоя возле меня, а Домен на бумаге оставался нейтральным.
– Второе, – продолжил Свен. – Соседи уже записали нас в ваши союзники, и оправдываться поздно. Раз за союз всё равно придётся платить, пусть он и приносит доход. Путь на восток датчане пошлиной не обложили, а большая часть Волги вместе с выходом к Каспию теперь ваша. Наш лес и наш металл пойдут по ней на тех же условиях, что и товары ваших собственных купцов, а в обмен Домен будет продавать вашим княжествам Мировое Древо. Датский посланник при всём дворе спрашивал отца, почём на Волге шведские мечи. Через год в Копенгагене будут спрашивать другое: почему шведское железо идёт по Волге, а не через их проливы, и пошлину за него получают не они.
Тысячу лет назад мои хирдманы тащили ладьи волоками от Ильменя к верховьям Волги, и купцы с этого берега ходили той же дорогой с оружием и мехами. Потомок Хакона, ещё не вставший с кресла, заново открывал этот путь, а пошлину на нём теперь брал я. Мне это было выгодно не меньше, чем Свену: деньги шли в мою казну, а шведская сталь годилась на мои стройки. Ещё ценнее было Мировое Древо, особый вид Пустодрева, идущий на самые мощные артефакты. Лучше всех его растят шведы, и даже само дерево они продают, торгуясь за каждую палету, а готовые изделия из него, переходящие только по завещанию, не продаются вовсе. Купить их я не мог ни за какие деньги, а теперь древо пойдёт ко мне, и делать их будут мои мастера.
– Мои подданные на наших таможнях не платят ничего, принц, – заметил я. – Такие подарки я делаю только своим подданным.
– Тогда подарок оставьте своим, а размер пошлины обсудит наш посол, – невозмутимо парировал Свен.
– Я думал, послом быть легче, – тоскливо пробормотал Сигурд.
– Вчера ты обещал, что я всё отработаю, когда встану, – напомнил ему Свен. – Я встаю, братишка, а отрабатывать начнёшь ты.
– Давно ты это придумал? – спросил Эрик.
– С того вечера, когда Сигурда показали в новостях, – Свен пожал плечами. – Ты тогда не спал две ночи, а я три.
Ничего об этом не знавший Сигурд изумлённо уставился на брата.
Эрик промолчал, и лицо его смягчилось, как в тот раз, когда я рассказывал ему о Сигурде. Не считая корону подарком, Свен не стал благодарить отца и сразу взялся за дело Домена. Права наследника достались не калеке в утешение, а тому, кто готов править и имеет к этому склонность. Теперь это видели все в комнате.
* * *
Днём в городе хоронили Лесных Стражей, а вечером конунг собрал в большом зале замка всех, дравшихся на стенах и у бреши в барьере. Пир в день похорон меня не удивил. В моей первой жизни павших тоже провожали за общим столом: сначала пили за них, потом за тех, кто выжил, и одно другому не мешало. Поэтому гости, рассаживаясь, переговаривались вполголоса, и смеяться ещё никто не решался.
Длинные столы тянулись через весь зал под закопчёнными балками. Над очагом, чуть колыхаясь от жара, висело знамя Эрикссонов, серебряный олень на лазурном поле. Слуги расставили копчёного лосося, селёдку в горчичном соусе, оленину с брусникой и ржаной хлеб с тмином, в кувшинах пенился эль, а глёг разливали горячим из медных котлов у стены. В зале пахло дымом, жареным мясом и гвоздикой.
Коляску Свена впервые за четырнадцать лет поставили не у прохода, где удобнее подъехать, а на место наследника во главе семейной стороны стола, по правую руку от отца. Направляясь к своим скамьям, ярлы кланялись ему раньше, чем младшему брату, сидевшему рядом. Василису посадили не с гостями из Содружества, а возле жениха. На этой стороне у Эрикссонов сидела только родня, и двор это знал: наклонившись к мужу, жена одного из ярлов что-то зашептала, не сводя глаз с княжны. Утром конунг благословил сына за закрытой дверью, а вечером объявил об этом всему залу, не сказав ни слова: хватило того, где он посадил невесту Сигурда. Меня Эрик усадил по левую руку от себя, Синеуса рядом со мной, а Полина, Хоакин, алхимик и артефактор сидели дальше, между офицерами Лесных Стражей.
Когда все расселись, Эрик поднялся с кружкой в руке, и зал затих. Тост был коротким:
– За павших.
Шведы встали разом, с грохотом отодвинув скамьи. Это была поминальная чаша, и пили её молча и до дна, не произнося «skol[1]», а пустые кружки ставили на стол без стука. Свен встать не мог. Он поднял кружку над головой на вытянутой руке, чтобы её было видно над плечами стоящих, и опустил, только когда сел отец. Я пил вместе со всеми. За первую жизнь я поднял таких чаш больше, чем мог сосчитать, и за каждой стояли люди, ходившие в бой под моим началом. В отцовском зале для павших оставляли место на скамье и ставили перед ним полную кружку, и до утра туда никто не садился. Здесь пустых мест не оставляли, но по лицам вокруг было видно, что каждый пьёт за человека, которого знает по имени.
Со второй кружкой конунг медлил. Потом сказал:
– За Ингрид.
В зале стало тише, чем после первой чаши. Двор знал, что после смерти королевы Эрик ни разу не назвал её за столом. Ярлы переглядывались, не понимая, почему он заговорил о ней именно сейчас, и ответ был только у семьи и у меня. Все эти годы конунг считал, что жену унесла болезнь, и винил себя в том, что не уберёг её. Несколько ночей назад у восточной стены он узнал правду: Ингрид умерла, спасая сына, а теперь этот сын сидел за его столом живым и скоро должен был пойти. Её жертва оказалась не напрасной, и потому Эрик смог произнести её имя вслух.
Сигурд вскочил первым, закинул руку брата себе на плечо и рывком поставил его на ноги. Свен повис на нём всей тяжестью, держа кружку в свободной руке, и на лбу у него выступил пот, но эля он не расплескал. Эльза поднялась последней. Кружку она взяла не сразу, а когда поднесла к губам, по элю пошла рябь. Дождавшись, пока все трое детей будут стоять, конунг выпил. В свете очага Эрик казался старше своих лет, однако, сев на место, велел подавать горячее ровным голосом.
После двух чаш зал понемногу оттаял. Первым голос подал Бьёрн. Он поднялся во весь свой рост, и соседи-офицеры придержали кружки, опасаясь, что он их опрокинет.
– Князь! – фитомант легко перекрыл голосом шум зала. – Я видел со стены, как твой дракон давил драугров. За него списываю тебе с долга сотню тысяч саженцев. Больше не проси.
– Пролив он вам отстоял, – со смехом возразил я. – Это стоит двести.
– Был бы дракон деревянный, списал бы двести, – Бьёрн сел, и скамья под ним скрипнула. – А за камень сто.
– Сто пятьдесят, а следующего сделаю деревянным.
– Ладно, – фитомант огладил бороду. – И то за красоту зверушки.
По залу прокатился смех, и даже ярлы заулыбались в бороды. Торговался я с азартом, не испытанным ни на одних переговорах о княжествах. По тому, как довольно щурился Бьёрн, я понял, что уступил он не мне, а дракону.
– Отец, ты слышал? – заметил Свен, когда смех стих. – Саженцы теперь меряют драконами. Придётся заводить в казённых книгах новую графу. – Это хоть нам саженцы, Бьёрн?
– Нет, Свен, Детройту, – невозмутимо отозвался здоровяк.
– Так чего ж ты так торгуешься, как бабка на рынке⁈ – изумился кронпринц.
– Из принципа!
Дальше по столу Хоакин развлекал соседей рассказами о любивших его женщинах, и список у него выходил длиннее, чем у иного короля.
– А шведские дамы, Ильдар, друг мой, это отдельная поэма, – испанец поднял палец. – Таких красавиц я не встречал ни в одном порту Средиземного моря. Иберийка говорит глазами, а здешняя молчит так, что хочется ей отвечать.
Ильдар, молодой алхимик Зарецкого, слушал, подперев щёку кулаком. Простояв всю дорогу через Балтику у леера с позеленевшим лицом, сейчас он налегал на эль и наконец выглядел человеком, которому хорошо. Когда испанец ненадолго умолк, алхимик поднял кружку за Балтику, так и не убившую его, и выпил до дна. Горничная, красневшая до ушей от поклона Хоакина в галерее, подошла к ним с кувшином. Испанцу она налила без просьбы. Ладонь она на мгновение задержала у него на плече. Хоакин, не прерывая рассказа, назвал её по имени, и девушка снова покраснела, только теперь ещё и улыбнулась. Я за эти дни никого из прислуги толком не разглядел, а испанец успел познакомиться, причём, судя по её улыбке, не за ужином.
Когда смех улёгся, Эрик постучал кружкой по столу.
– Утром мой мастер осмотрел северную стену, – объявил он на весь зал и поманил кого-то рукой. – Иди сюда, скажи сам.
Из-за дальнего стола поднялся коренастый седой швед с широкими ладонями каменщика и подошёл к конунгу. Под взглядами ярлов он смутился, как подмастерье на первом смотре, и заговорил, глядя на свои руки:
– Я проверил шов, сращённый княжной под огнём. Раствора там нет, камень стал сплошным, и трескаться ему негде. Новый шов крепче старой кладки, конунг.
Совсем недавно этот мастер, постояв с Василисой у трещины, отложил работу на потом, а теперь сам учился у неё. Княжна выслушала похвалу, не опуская глаз, и кивнула старику: мастер мастеру. Цену себе она знала и скромничать не собиралась. Смущение выдавали только порозовевшие кончики ушей. Сигурд рядом с ней не проронил ни слова, но так сиял, что сосед-ярл, усмехнувшись, подвинул ему кувшин.
Потом заиграли скрипки и никельхарпа, и столы у стены сдвинули, освобождая место для круга. Эльза вышла из-за стола и протянула руку Василисе. При встрече она долго и молча разглядывала княжну, а теперь сама позвала её в северный танец. Танцевали по кругу, взявшись за руки, с притопом на каждом третьем шаге, и Эльза шёпотом считала для гостьи. Сбившись почти сразу и наступив соседке на ногу, Василиса первой расхохоталась над собой, а следом засмеялся весь круг, только не над ней, а вместе с ней. Эльза, не отпуская её руки, показала шаг ещё раз, медленнее, и вскоре княжна уже притопывала в лад с остальными, раскрасневшаяся и счастливая. Сигурд смотрел на них и молчал, забыв о кружке. В том же кругу танцевала светловолосая девушка в тёмно-зелёном платье, с косой, уложенной вокруг головы.
Ближе к полуночи зал запел. Начал кто-то из офицеров Бьёрна, и песню подхватили за всеми столами, отбивая такт кружками. Пели старые строфы о том, что гибнет скот и умирают родичи, что и сам человек смертен и только слава того, кто её заслужил, не умирает никогда. На Севере их поют на каждом пиру, но после чаши за павших они звучали не только как застольная песня.
На втором куплете в общем хоре прорезался голос Синеуса. Я не сразу понял, чем он отличается от остальных. Брат пел те же строфы словами нашего детства. Шведы вокруг пели по-нынешнему, а он несколько строк вёл старые слова поверх, но, спохватившись, стал петь как все.
Сосед Синеуса, седой ярл с серебряной цепью на груди, уставился на него.
– Откуда русский барон знает старые слова? У нас так уже никто не поёт.
– Шведская ветвь Пожарских, – Синеус пожал плечами. – Прадед пел эту песню, когда напивался, а напивался он часто, так что слова я выучил раньше азбуки.
Оценив ответ, ярл хлопнул Синеуса по плечу. Я незаметно толкнул брата коленом, и он, не поворачивая головы, ответил тем же. Последний раз он пел эти строфы за отцовским столом тысячу лет назад. Сегодня он пел их снова, и, слыша по его голосу, что брат дома, я был за него рад.
Допев, Синеус поднял кружку и посмотрел вдоль стола на Полину. После стычки на корвете они разговаривали друг с другом с ледяной вежливостью, а потом вместе работали над Свеном. Полина помедлила и подняла свою. Выпили они, не сказав ни слова, и тут же оба отвернулись, делая вид, что ничего не произошло. Я сделал вид, что ничего не видел.
Ещё позже, когда зал шумел уже сам по себе и никто не следил, кто с кем говорит, мы с Сигурдом пересели поближе к Свену. Допивая вторую кружку эля, принц смотрел на другой конец зала, где всё ещё кружился танец.
– Видите ту, в зелёном? – спросил он, не поворачивая головы. – Ингеборга Ульриксдоттир, дочь ярла Ульрика. Его земли лежат в Вермланде, у самого Венерна.
– На пути твоего канала, – заметил я.
– На пути моего канала, – согласился Свен. – Она мне нравится, и давно, а я ни разу к ней не подошёл. Вслух я говорю об этом впервые.
Сигурд медленно поставил кружку на стол и повернулся к брату.
– Почему?
– Муж в коляске – это крест, братец. Нести его, а вернее катить, пришлось бы ей, а не мне, – Свен хмыкнул над собственным каламбуром и оторвал взгляд от танца. – Вешать его на неё я не хотел, поэтому молчал. А теперь вы все взялись ставить меня на ноги. Выходит, молчать мне больше незачем.
Я посмотрел на одного брата, потом на другого. Младший за свою любовь дрался и готов был ради неё отречься от трона. Старший свою отпустил, чтобы её не ранить. Любили оба всерьёз, только по-разному.
На другом конце зала Ингеборга, заметив, что Свен на неё смотрит, улыбнулась ему.
– Ну вот, – Свен повертел в пальцах пустую кружку. – Теперь мне предстоят переговоры с ярлом Ульриком. Надеюсь, за дочь он запросит меньше, чем за право копать канал по его земле.
Сигурд расхохотался так, что на него оглянулись из-за соседнего стола.
Свечи в люстрах оплыли до середины. Бьёрн спал сидя, привалившись спиной к стене и уронив голову на грудь, и офицеры обходили его на цыпочках. Хоакина за столом уже не было, горничной в зале тоже.
Я отодвинулся от стола и посмотрел на зал. Потомки Хакона Одноглазого, не пошедшего с нами на восток, праздновали в его доме победу, и я сидел у них за столом. Братья Эрикссоны смеялись, сдвинув головы. Возле меня Синеус скармливал остатки оленины лохматой собаке, уже где-то вызнав её кличку. Третьего брата за этим столом не было. Обруч, выкованный для него отцом, лежал у меня в дорожной сумке. Грусть от этой мысли была светлой, и делиться ею ни с кем не хотелось. Я молча поднял кружку за Трувора и отпил.
* * *
Наутро после пира Сигурд вышел во двор, когда над гаванью ещё лежал туман. Лёг он далеко за полночь, а проснувшись затемно, больше не заснул. Присев на корточки у крыльца перед своей розой, принц раскрыл складной нож.
На рассвете он постучал в дверь отцовского кабинета. Сад матери не трогали по приказу конунга, и без его слова Сигурд не вырвал бы оттуда ни одного куста. Решился он ещё на пиру, когда отец поднял чашу за мать: раз её имя снова звучит вслух, то и просьбу о её саде можно произнести. Эрик уже сидел за столом и, пока сын говорил, смотрел не на него, а в окно, выходившее во двор. Конунг долго молчал, а ответил коротко:
– Розы бери. Плющ оставь.
Сигурд не стал спрашивать почему.
Разросшаяся за четырнадцать лет роза поднималась выше колена, и на ней ещё держались последние цветы. Сигурд выбирал летние побеги, успевшие одеревенеть у основания, и срезал их наискось, оставляя на каждом черенке по три глазка. Шипы цеплялись за рукав и царапали запястье. Положив двенадцатый черенок на мокрый платок к остальным, он заметил, что всё это время почти не дышал. До сегодняшнего дня он эту розу ни разу не резал, а только берёг.
Почувствовав затылком чужой взгляд, Эрикссон поднял голову. В окне нижней галереи стояла Эльза, кутаясь в серую шерстяную шаль. Она не отпрянула от стекла и не помахала ему, и Сигурд понял, что сестра стоит там давно. Четырнадцать лет назад она каждое утро таскала сюда садовую лейку, слишком тяжёлую для маленькой девочки. Держа её обеими руками, Эльза обходила засохшие кусты, проливала воду себе на ботинки и вытирала глаза рукавом. Утешить её он тогда так и не сумел.
Вода ничем не могла помочь, и теперь Сигурд понимал почему. Фитомантию он унаследовал от матери и знал, чего стоили её морозные розы, цветущие даже в январе, когда гавань затягивало льдом. Куст, цветущий круглый год, тратит больше, чем берёт из земли, и нехватку мать каждый день восполняла своей силой. Вложенного ею запаса хватило ещё на два месяца после похорон, а когда он кончился, оставшиеся без её силы кусты почернели за неделю. Сигурд скоро уедет с Прохором, теперь уже послом, и сад останется на Эльзе: фитомантия досталась от матери и ей, только проснулась уже после того, как розы погибли. Держать их в цвету среди снега, как мать, сестре было незачем: зимой новые кусты будут спать, как обычные, а весной Эльза их разбудит. Нужно было только, чтобы мороз не добрался до корней.
Мёртвые кусты вдоль восточной стены выходили из грядок без труда: гнилые корни ломались в пальцах, и Сигурд сносил чёрные стебли в кучу у колодца. Старую землю он тоже не собирался оставлять. Этому его научила мать, когда восьмилетним мальчишкой он помогал ей выкапывать погибший куст: там, где умерла роза, новая не приживётся, и землю под неё надо сменить. Только одной свежей земли было мало: корни следовало увести глубже, подальше от мороза, а под грядками начинался камень, поддающийся только геоманту.
Голицына вышла во двор, когда принц выдернул последний куст. На ней была старая рабочая куртка, в которой она спускалась в угрюмскую шахту. Тёмные волосы княжна стянула в хвост и на ходу закатала рукава до локтей. Опустившись на колени у первой грядки, Василиса закрыла глаза и положила ладонь на сырую землю, и Сигурд ощутил подошвами короткий толчок, ушедший в скалу.
– Тут на ладонь, – определила геомантка. – Дальше гнейс, тот же, что под северной стеной, только слои здесь стоят почти отвесно.
– Это плохо?
– Лучше и не придумаешь. Вдоль слоёв гнейс колется легче всего, а раз они стоят отвесно, то и щели пойдут вниз. Корни уйдут по ним вглубь, а не будут ползать по камню вбок.
Одним движением ладони Голицына сгребла старую землю в тёмный вал у колодца, рядом с мёртвыми стеблями. Потом камень под грядкой зашуршал и начал крошиться на глубину локтя. Сигурд смотрел, как серая скала превращается в рыхлую землю цвета ржаной муки. Полевой шпат Василиса переводила в глину, удерживающую воду, кварц оставляла песком, чтобы земля не заплывала, а слюда блестела в ней, как рыбья чешуя на прилавке. Глубже камень она дробить не стала.
– Навоза из гнейса я тебе не сделаю, – предупредила девушка, отряхивая ладони. – Это уже к вашим садовникам.
Сигурд не выдержал и рассмеялся.
Двенадцать грядок она прошла одну за другой. На последней у Василисы на висках выступил пот, и, поднявшись, она по-кошачьи потянулась, выгнув спину.
Воткнув первый черенок в новую землю у самой стены, Сигурд закрыл глаза. Черенок спал, и сока в нём почти не было. Принц разбудил его силой и направил рост сперва вниз, где из среза проклюнулись белые корешки и потянулись в щели, оставленные Василисой, а потом вверх, к глазкам, и те набухли и лопнули, выпустив красноватые листья. Силы это почти не требовало, но к восьмому черенку у фитоманта задрожали руки: в последний раз он растил розы в этом саду вместе с матерью. Княжна молча встала у него за спиной и положила ладонь ему между лопаток. Последние четыре черенка он вырастил, чувствуя сквозь рубашку её тепло.
Открыв глаза, Сигурд увидел вдоль восточной стены ряд кустов ему по колено, покрытых бутонами. Белые лепестки с голубой каймой разворачивались медленно, один за другим. Ветер с гавани пронёс через двор горьковатый медовый запах: так пахли руки матери, когда она возвращалась из сада. Проходя прежде мимо мёртвого плюща, Сигурд лишь смутно угадывал что-то похожее. Серые плети по-прежнему висели над розами до самого третьего этажа.
Он посмотрел на Василису. Княжна сидела на пятках, перепачканная землёй до локтей, и на щеке у неё блестела прилипшая чешуйка слюды. В прошлый раз, уезжая из Стокгольма с отцовским благословением и двумя условиями, Сигурд пытался представить её среди этих стен, и картинка у него не складывалась. Всю обратную дорогу он думал о дереве, которое просят расти в чужой почве, и не знал, приживётся оно или засохнет, как сад его матери.
– Приживутся? – Василиса кивнула на розы.
Сигурд коснулся грядки кончиками пальцев. Корни уже держались за камень.
– Уже прижились, – улыбнулся он. – Выдрать их теперь можно разве что вместе со скалой.
Василиса подозрительно прищурилась, пытаясь понять, чему он улыбается, и, не поняв, на всякий случай покраснела.
Сигурд обернулся к галерее и махнул рукой.
– Эльза! Неси лейку.
Сестра исчезла из окна. Через пару минут она вышла на крыльцо с жестяной лейкой, набрала воды из колодца и, обогнув кучу чёрных стеблей, остановилась в шаге от первого куста.
– Сколько лить?
– Пока земля не потемнеет.
Эльза наклонила лейку, держа её одной рукой. Вода ушла в светлую землю, и грядка под первым кустом потемнела.
* * *
Уезжали мы с королевского причала. Эрик спустился туда сам, хотя в день нашего приезда не прислал к воротам даже чиновника. С ним были Свен и Эльза, а Бьёрн на прощание напомнил, что саженцы сами себя не посадят. Сигурд поднялся на палубу уже послом и вместе с Василисой смотрел с кормы, пока замок не скрылся за шхерами.
До Копенгагена корвет шёл полтора суток, и Ильдар снова не отходил от борта. В датском порту мы сошли прямо к порталу на пристани и вышли из него уже в Гавриловом Посаде.
Коршунов ждал у самой платформы и, судя по тому, как переминался с ноги на ногу, стоял там давно. Звонить он не стал, а приехал встречать сам, и, значит, новость была не для магофона. Не дав мне толком оглядеться, начальник разведки отвёл меня к дальней колонне, подальше от носильщиков.
– Прохор Игнатич, нашли!
Обычно Родион Трофимович говорил более связно, а тут от азарта едва не перешёл на междометия.
– Что нашли?
– Менталиста нашли, ядрёна-матрёна!
[1] Skol буквально означает «чаша» и используется как традиционный тост при выпивке, означающий «будем здоровы» или «за ваше здоровье».




























