Текст книги "Император Пограничья 32 (СИ)"

Автор книги: Саша Токсик

Соавторы: Евгений Астахов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)

Глава 4

– Да, конечно, Прохор Игнатьевич. Минутку… – раскрыв журнал испытаний, Арсеньев пролистал его почти до конца и ещё несколько секунд искал нужный разворот, ведя пальцем по краю страниц.

Торопить его я не стал. До этой минуты мы говорили о Стокгольме и о Свене, и за полминуты от такого разговора к другому делу не перейдёшь. За стеклянной стеной ровно гудел цех, а я мысленно перебирал розданные за последние дни поручения: что велел сделать и кому.

Первыми в этом списке стояли танки. Из двенадцати машин, ходивших на Астрахань, четыре я сделал Талантом по детройтским образцам, не до конца понимая их устройство. Копии вышли грубее оригиналов, у одной разошлась гусеница прямо в бою, и нам повезло, что мы отделались этой единственной поломкой. Начни я выпускать их десятками, тот же изъян повторялся бы в каждой машине, а мой отъезд остановил бы всё производство, потому что, кроме меня, делать копии некому. Армия не имеет права зависеть от одного человека, и теперь ради этого приходилось строить литейные дворы и гравировальный цех, покупать станки, обеспечивающие нужную точность, и готовить людей, чьё обучение займёт годы. За всё это отвечали Арсеньев и его команда инженеров.

Следом шли дорога, кадры, Стрельцы, крестьянская и дворянская реформы на новых землях, подготовка к разработке открытого Вельским Белозерско-Чубовского месторождения под Самарой и установка буровых на Коробковском и Арчединском промыслах, доли в которых я взял за последнюю кампанию. За каждое дело отвечал свой человек, на каждое отвели строку в бюджете Германна, и ни одно не терпело отсрочки до следующей весны.

Оставалось ещё одно дело, сметы по которому я пока не видел. О нём и собирался доложить Арсеньев.

Началось оно зимой, с двух бумаг, попавших ко мне на стол в разные дни.

Первую прислал генерал Буйносов-Ростовский. Просчитывая ход будущей войны с Парижем и Берлином, он упёрся в стену в самом прямом смысле. Минск мы взяли потому, что перебежчик указал нам юго-восточный участок: после экстренного запуска генераторов туда не успели подвести питание, контур вышел неполным, и бронещиты там остались простым металлом. В Париже и Берлине генераторы работают без перебоев десятилетиями, и рассчитывать там на такую оплошность нельзя. Питаемый барьер держится не на запасе энергии, который можно истощить, а на потоке, не иссякающем, пока работает генератор. Круг замыкался: чтобы снять барьер, надо выключить генератор, чтобы добраться до генератора, надо войти внутрь, а чтобы войти, надо снять барьер. Генерал так и написал, что решения у него нет.

Вторую бумагу, на первый взгляд не связанную с расчётами генерала, принёс Арсеньев. На полигоне принимали партию наших собственных снарядов, по заведённому порядку отстреливая серии по учебному барьеру, собранному на основе отдельного техномагического генератора. Точно такого же, какой питает средний Бастион.

В сводной таблице у Максима не сошлись две строки. Под огнём орудий барьер не преподнёс сюрпризов: сколько силы несли снаряды, столько он и поглотил. Под залпом реактивных снарядов, попадающих один за другим с короткими промежутками, барьер проседал заметно сильнее, чем следовало при той же суммарной силе. Приняв это за ошибку в методике измерений, Арсеньев просил дать ему необходимые ресурсы для перепроверки.

Обе бумаги пролежали у меня рядом, и лишь к утру я понял: при той же суммарной силе ударов всё решают промежутки между попаданиями. Ладони у меня тогда зачесались, как в бою перед броском в брешь посреди чужого строя. О том, до чего додумался следом, я никому не сказал и ничего не записал. Так родился проект «Гунгнир», и уже зимним утром я поставил соответствующим людям задачи.

– Мы отстреляли по учебному барьеру сорок две серии, Прохор Игнатьевич, – Арсеньев наконец нашёл разворот. – Суммарная сила во всех одинаковая, менялась только частота. Двадцать четыре из них пришлись на зиму, остальные на весну и лето, когда полигон не был занят армейскими приёмками. Порог – около секунды, и в каждой серии один и тот же. Пока между попаданиями проходит больше, показатели барьера укладываются в расчётные значения. Стоит начать бить чаще, и он проседает тем быстрее, чем плотнее огонь. В самой плотной серии попадания шли через десятую долю секунды, и барьер просел втрое сильнее, чем предсказывал расчёт. Ваша зимняя догадка подтверждена цифрами.

Он перевернул лист, и лицо у него стало кислым.

– Теперь о том, что не выходит. Из восемнадцати «изделий» первой партии до конца испытания дошли три. Остальные разрушились раньше расчётного срока: материал не держит. Вторую партию мы сделали из другого сплава, лучшее изделие прожило на треть дольше, и этого всё равно мало. Сейчас пробуем ещё два сплава. Упираемся в печь. Самая жаркая у нас даёт тысячу семьсот градусов, а сплаву, способному выдержать нагрузку, нужно на шестьсот больше. После четырёх плавок тигель трескается. Испытываем мы пока изделия в четверть расчётной массы, потому что полную нынешняя печь не берёт.

– Что нужно?

– Две печи, которые дадут эту температуру, линия под них и двадцать шесть человек, из них девять мастеров, которых у меня нет. Такую печь вы собирали в Угрюме под Сумеречную сталь, с тиглем из карбида кремния, а здесь её нет. Мастеров я заберу с литейного двора и доучу, но тогда литьё под танки начнётся позже. Первую годную партию получим через полгода после запуска новой печи.

– Получите всё необходимое.

Место под печи и линию Чернышёв уже выбрал. Вытащив из тубуса свёрнутый лист, он развернул его на свободном краю верстака и прижал углы микрометром и ящиком с ветошью. План показывал участок полигона за дальним крылом.

– Здесь, Ваше Высочество, – управляющий обвёл край участка пальцем. – Земля наша, выкупать её не нужно, и в кадастрах ничего не поменяется. Жильё на полсотни человек ставим внутри периметра, чтобы люди не ходили ночевать в город и не рассказывали в трактире, где работают. Дорогу пустим от главных ворот полигона. Кирпич свой, с нашего завода.

Помолчав, он договорил спокойно, с интонацией лавочника, давно привыкшего к недостачам:

– Кирпича на всё не хватит. Литейный двор под танки просит этой осенью вдвое больше, чем завод делает за месяц. Если ставить корпус первым, танки будут ждать до весны, и наоборот.

– Решите сами, – отрезал я. – Уж кирпич как-нибудь найдёте, не бензин, слава богу. Есть Суздаль, есть Владимир. Закажите оттуда.

Чернышёв сконфуженно кивнул, явно понимая, что нагружать государя ещё и вопросом нехватки кирпича – это уже совсем нелепо.

Невысокий, коренастый, с обветренным лицом, Веремеев с начала доклада стоял у стеклянной стены, заложив руки за спину, и, когда очередь дошла до него, к верстаку даже не шагнул.

– С охраной просто, Ваше Высочество. Полигон и дальнее крыло закрыты с прошлого года, с тех пор как мы начали копировать детройтские машины. Посты стоят, пропуска выписаны, люди к ним привыкли. Никто не удивится, если за тем же забором начнут что-то строить: там и так целый год что-то делают. Поэтому и новый режим вводить не придётся. Это главное: всякий новый персонал видно сразу.

– Люди?

– Сорок один человек под клятвой. Список охранников в одном экземпляре лежит у меня в сейфе. Кто в него не попал, за вторую линию не пройдёт, будь он Максиму Андреевичу хоть родной брат. Периметр держат мои соколы, в две смены, и каждую неделю я переставляю людей с поста на пост, чтобы никто не обживался на одном месте.

Дверь мастерской открылась, и, запыхавшись, вошёл Германн Белозёров с кожаной папкой в руке. Высокий, седеющий, в помятом тёмном костюме, казначей окинул нас взглядом, пересчитал и, кажется, остался недоволен тем, что пришёл последним.

– Прошу прощения, Ваше Высочество, – он закрыл за собой дверь. – Перед вашим отъездом у казначейства хватает своих дел.

– Спасибо, Павел Николаевич, – я перевёл взгляд с воеводы на опоздавшего. – Германн Климентьевич, вам слово.

Остановившись у верстака рядом с Чернышёвым и раскрыв папку, тот начал с вывода.

– Такой проект казна не потянет. Первый год обойдётся примерно в ту же сумму, что и вся астраханская кампания, считая наём баржи. Второй год дешевле, но ненамного. В смету входят расходы на капитальное строительство, на сплавы и присадки, которые придётся брать через третьи руки, чтобы никто не видел, что именно мы покупаем, на повышенное жалованье мастерам за клятву и за молчание.

Он тронул свой перстень, повернув его на пальце.

– Если строить, то в этом году не будет ни новых веток железной дороги, ни кадетского корпуса в Самаре, ни магической академии в Гусь-Мальцевском. Перераспределять средства больше неоткуда. Ситуацию с топливом вы и сами знаете, и каждую статью я уже подрезал по живому. Отговаривать вас я не стану, Ваше Высочество, моё дело считать и предостерегать вас о последствиях.

Спорить с ним было не о чем. За все годы Германн ни разу не привёл мне цифры, нуждавшейся потом в поправке, и о нехватке денег говорил так же честно.

– Не переживайте. Герцоги нас уже профинансировали, – просто сказал я.

Остаток денег, полученных Вадбольским от Парижа и Берлина на мою смерть, ушёл в Актау, на подставное лицо, а оттуда человек Коршунова распределил их по восемнадцати счетам. В казне этих денег нет, и в бюджет они не попадали. Ими я и оплачу то, о чём не следует знать никому из моих врагов. Такую жизненную иронию я любил больше всякой другой: враг сам платит за собственные похороны и до последнего об этом не догадывается.

Радоваться Германн не спешил. Про эти деньги он знал с самого начала, но в бюджет их не вписывал: для него существовало лишь то, что прошло через казну официально.

– Тогда их нужно провести по книгам, – медленно произнёс он. – И по каждому из этих счетов, Ваше Высочество, придётся отвечать на вопросы Аудиторского приказа. Я однажды уже поручился за то, чего не проверил сам, и больше такой ошибки не повторю.

– И не нужно. Заведёте отдельную книгу с вашей подписью и моей, выписку о поступлении денег отправите Стремянникову под печатью. Пусть он видит сумму, а куда она идёт, ему знать незачем.

Взвесив это, казначей кивнул. По глазам я понял, что он уже прикидывает, как оформить поступление денег.

Теперь оставалось сказать главное, пока все четверо стояли передо мной.

– Срок, – начал я. – Стройку завершить до ледостава. Хоть геомантов привлекайте, хоть сами в три смены выходите, но первая плавка нужна к Новому году, а годная партия к середине весны. Про танки тоже не забывайте. Знаю, что задач много и все одинаково важные, но победа любит подготовку. Либо мы окажемся готовы, и тогда враг знатно удивится, либо мы проиграем и… – фразу я не довёл до конца, потому что все понимали, что грустным счётом на табло такой проигрыш не ограничится.

Если не успеем, однажды мне придётся вести людей на чужой барьер в лоб, а такой штурм заставит нас умыться кровью.

Чернышёв сделал пометку карандашом на краю плана.

– Объект возглавит Максим Андреевич, – добавил я. – Он сам выбирает сплавы и определяет порядок испытаний, распоряжаясь людьми из списка Павла Николаевича. По допуску последнее слово за воеводой. Стройка на Глебе Аристарховиче. Сверх сметы Максим Андреевич может тратить на 15% больше под подпись Германна Климентьевича. Всё, что выше этой суммы, и всё, что меняет срок или число людей в списке, ждёт меня, как бы ни горело.

– А если одна из печей всё же треснет, пока вас нет? – спросил Арсеньев.

– Обратитесь к Вельскому, он починит, когда будет здесь по делам, а сплавы пока гоняйте на остальных. Доклады раз в неделю, Германну Климентьевичу для хранения в сейфе как и прежде, письменно, в одном экземпляре, с доставкой фельдъегерем. Прочитаю, когда приеду. По магофону о деле ни слова. Если случится беда, Павел Николаевич звонит мне и говорит, что у нас протекла крыша. Тогда я вернусь.

– У меня не протечёт, – буркнул Веремеев.

– Вот и договорились.

Пожав руки всем четверым, я вышел. Проходя по коридорам и поднимаясь по лестницам, я думал о том, что двенадцать человек знают название проекта, а это уже много, что следующие две недели я не проверю ни единой цифры из тех, что прозвучали у верстака, и что, если там что-нибудь пойдёт не так, спросить будет не с кого, кроме себя.

* * *

Когда я поднялся к портальной станции, над острогом уже смеркалось. Под навесом у погрузочной площадки стояли обитые жестью ящики артефактора, а рядом два сундука походной лаборатории, от которых молодой алхимик Зарецкого не отходил ни на шаг, хотя вокруг стоял караул. Полина сидела на крайнем ящике и листала записи Оболенского, придерживая страницы, чтобы ветер их не переворачивал. Василиса и Сигурд, стоя поодаль, молча смотрели на арку. Хоакина привезли из Владимирского штаба Стрельцов за час до меня. Успев сменить дорожную куртку на приличное пальто, он поклонился мне с достоинством.

Синеус ждал у самой арки. Он курил, отмахивая дым в сторону от рунных контуров, и гонял по костяшкам пальцев медную монету.

Я говорил соратникам, что беру барона ради его давнего желания увидеть землю предков, и против правды не шёл. Ветвь Пожарских, к которой он принадлежал, когда-то осела в Швеции и уже оттуда ушла за океан. Так я объяснил Сигурду, и то же самое Стефан скажет конунгу. О настоящей причине я остальным не говорил. Мы оба родом с того берега, и брату увидеть его через тысячу лет будет не легче, чем мне. Его дар тоже мог пригодиться: Синеус остеомант и, может быть, обнаружит в костях Свена то, чего не нащупал Оболенский. Брал я его не ради этого. Командование Стрелецким корпусом на время поездки принял Огнев.

– Опаздываете, Ваше Высочество, – с усмешкой бросил Синеус и поймал монету в кулак.

– Князья не опаздывают, а задерживаются, – наставительно произнёс я, но не сдержал улыбки.

– Я уже решил, что шведы передумали и корабль ушёл без нас.

– Без Сигурда корабль не уйдёт.

– Без Сигурда, может, и не уйдёт, – согласился барон, покосившись на шведа. – А мы с вами всего лишь пассажиры, без нас обойтись можно.

Пока техники устанавливали связь с Копенгагеном, я отошёл к краю площадки, и тут в кармане завибрировал магофон. На экране высветилось имя князя Дулова.

– Ваше Высочество, хвала небу, застал! – Вениамин Савельевич говорил торопливо, с одышкой. – Я надеялся перехватить вас во Владимире и опоздал на сутки. Мне очень нужно с вами поговорить.

В прошлый раз правитель Иваново-Вознесенска не приехал сам, а прислал письмо с отказом, хотя дверь и оставил приоткрытой. С тех пор князья помельче увидели исход астраханской кампании и убедились, что мои владения после крестьянской реформы не пришли в упадок, а ткачи в Иваново-Вознесенске, судя по всему, заново оценили выгоду. Передумать им теперь на руку, и они это понимают. Бегать за мелкими князьями я перестал. Раз им нужно, пусть и подстраиваются под меня.

– Вениамин Савельевич, я уезжаю по государственным делам, – ответил я. – Если вы передумали насчёт моего предложения, обсудите это с моим казначеем, графом Белозёровым. Человек он знающий и поможет расписать, что и в каком порядке делать.

Князь молчал, и я слышал только его тяжёлое дыхание.

– С казначеем, – повторил Дулов.

– Именно с ним.

– Эм… Хорошо, Прохор Игнатьевич. Так и сделаю.

– Всего доброго, Вениамин Савельевич.

Рунные контуры арки загудели громче, и начальник станции махнул нам рукой. При переходе сдавило уши, как при нырке, но тут же отпустило.

Вышли мы уже к воде. Станция в Копенгагене стояла вблизи пристани, и, шагнув из арки, я прежде всего увидел мокрую мачту с обвисшим флагом и чайку на её верхушке. Здесь ещё не стемнело: портал перебросил нас далеко на запад, и солнце, дома уже севшее, висело низко над гаванью, подсвечивая воду красным. Город я разглядывал, идя к приставшему корвету по набережной.

Москва, Смоленск и Детройт полагались на свои стены. Копенгаген без стен тоже не пережил бы Гона, но кормило его море. Лежал город на островах, и основными путями для грузов служили каналы, позволявшие баржам с товаром подходить прямо к дверям складов. Вдоль воды стояли узкие дома гильдий, у каждого под коньком торчала балка с блоком для подъёма тюков. Нижние этажи занимали склады, а выше помещались конторы и квартиры хозяев. Издали взгляд цеплялся за медь на крышах и шпилях, позеленевшую от солёного ветра, а вблизи в глаза бросался кирпич стен. Над портом стоял невидимый в обычном зрении купол барьера, только край его уходил не в землю, а в море, и черту на воде отмечала цепь рунных буёв и маяков, охватывавшая всю гавань с рейдом, сотнями мачт и кранами.

Над крышами поднимался шпиль Биржи Совета Купеческих Гильдий, свитый из четырёх хвостов лазоревых леопардовых львов, а под ним тянулось длинное здание из красного кирпича. По словам Сигурда, здесь правят торговцы, поэтому над входом в Биржу висят их гербы. Руны были вырезаны на всём, что плавало и светило, от уличных фонарей до форштевней. В витринах навигационных лавок мерцали рунические процессоры. Уникальная местная разработка в виде специализированных магокристаллических устройств, которые объединяют древние скандинавские руны с современной кристаллической технологией. Их Шведский Лесной Домен приобретает за немалые средства.

Пока мы шли мимо витрин, Сигурд объяснил, за что его соотечественники выкладывают такие деньги. В тумане и в шторм руны направления не дают кораблю сбиться с курса, а сигнал через процессор проходит сквозь магические помехи, от которых обычная связь глохнет. Стоит поблизости появиться Бездушным, и защитные заклинания срабатывают сами, не дожидаясь, пока вахтенный заметит неладное. Даже силу в артефакте такой процессор копит и расходует бережливее простого кристалла. Главное же, по словам кронпринца, в другом: северные морозы и сырость этим устройствам нипочём, чужая магия их не сбивает, и работают они сами, без мага, который сидел бы над ними день и ночь.

На набережной говорили на десятке языков, и на вывесках соседствовали надписи по-датски, по-немецки, по-шведски и в одном месте даже по-русски, что несказанно удивило меня. То оказалась закусочная, продававшая различные вариации блинов с начинкой.

– Берёт гордость за отчизну, не правда ли? – хмыкнул Синеус.

– Как будто ты хоть раз отказывался от блина с икрой, – не остался я в долгу.

– Это другое, понимать надо, – даже не сбился с шага брат.

В моей прошлой жизни плату за проход датчане собирали, держа руку на топоре. Теперь, владея единственным Бастионом на весь Север, они собирали её под прицелом пушек и под роспись, и от этой перемены, насколько я мог судить, выиграли одни только чиновники.

«Эйнар» ждал у дальнего причала. Это был серый узкий корвет, и защитные руны на его стальной обшивке едва светились. На палубе стояло зачехлённое орудие среднего калибра, а на мачте медленно поворачивался рунный сканер, отслеживающий Бездушных. В машинном отделении, как рассказал Сигурд, работали два дизеля и кристалл Эссенции, дававший прибавку к тяге.

Кронпринц, остановившись у сходней, несколько секунд смотрел на название, выведенное на корме. Потом поднялся на борт, не сказав ни слова.

Конунг не стал посылать за сыном посольство или передавать приказ через начальника порта. Он прислал военный корабль, названный в честь погибшего старшего сына. Шведский вымпел в датской гавани, под прицелом береговых крепостей, уже сам по себе был заявлением, и Эрик не мог этого не понимать. Злость чувствовалась в выборе военного корабля, но его имя говорило о другом: за Сигурдом прислали Эйнара, а не конвой. Значит, конунг злился, но рвать с сыном отношений не собирался. С этим уже можно было работать.

Команда знала Сигурда в лицо. Матросы у борта вытянулись, седой капитан с лицом, выдубленным ветром, отдал кронпринцу честь и что-то сказал по-шведски. Я разобрал лишь каждое второе слово: за десять веков язык, на котором я вырос, обточился, как галька в прибое, и остальное перевёл артефакт. Капитан рассчитывал прибыть в Стокгольм послезавтра на рассвете. Чтобы попасть туда, предстояло выйти из пролива на юг, обогнуть Сконе и идти дальше вдоль берега, мимо Эланда и Готланда. Пошлину датчане берут с тех, кто идёт из Балтики на запад, а наш путь лежал на восток, так что корвет не платил ничего, и капитан сообщил об этом с удовольствием победителя в давнем споре с Советом Купеческих Гильдий.

Груз матросы принайтовили на юте под брезентом. Хоакин, поднявшись на палубу последним, прошёл её от кормы до носа, считая шаги.

– Сорок метров, Ваше Высочество, – доложил он, вернувшись. – А барону, чтобы я ослеп, довольно оказаться в двадцати восьми метрах от меня. Я посчитал: на этом прекрасном корабле нет ни одного места, где я был бы зрячим. В штабе мне хотя бы давали комнату в сорока метрах от него. Здесь мне, полагаю, дадут только пинка в море.

– Отдохни, – посоветовал я. – Тебе полезно побыть обычным человеком.

– Обычным человеком я прожил одиннадцать лет, Ваше Высочество, и мне не понравилось.

Корвет отвалил от причала, когда солнце село. Мы пошли вдоль рейда к цепи буёв, и черту барьера я почувствовал кожей. За ней простиралась открытая вода.

Весь следующий день Балтика лежала серой до самого горизонта. Ветер дул с севера, ровный и холодный, корвет мерно переваливался с волны на волну, и алхимик Зарецкого с утра стоял у леера с позеленевшим лицом, периодически опустошая желудок за борт с непривычки. Синеус курил у зачехлённого орудия, подняв воротник. Выйдя на палубу к полудню, Полина прошлась вдоль борта и, остановившись в двух шагах от моего брата, какое-то время молча его разглядывала.

– Простите мою прямоту, барон. Я целитель. Можно спросить, сколько вам лет?

– Больше, чем хотелось бы, графиня, но по крайней мере пиво продают без документов.

– Телу вашему едва за тридцать, – голос у Полины стал ровным, врачебным. – И всё же я дала бы вам гораздо больше. И от вас тянет некроэнергией, я чувствую её отсюда. Позвольте мне вас осмотреть. Десять минут, в каюте, ничего неприятного.

Синеус, вынув сигарету изо рта, повернулся к ней. Лицо у него стало спокойным и очень холодным.

– Благодарю за заботу, графиня, но только через мой труп. Что в моём конкретно случае значит никогда.

– Я не собиралась…

– Барон не пациент, Полина, – сказал я. – Не стоит его дёргать.

Она вспыхнула. Губы у неё сжались, и несколько секунд она переводила взгляд с меня на Синеуса и обратно, решая, по всей видимости, кто из нас обидел её сильнее. Потом развернулась и ушла на нос.

Я знал, откуда у брата этот холод. Двадцать лет он пролежал на лабораторном столе: его осматривали, резали, обмеряли и записывали результаты. С тех пор всякий, кто хотел его «посмотреть», стоял для него у того же стола.

Объяснить ей я не мог ничего. Полина не знала, кто стоит перед ней. В клетках Синеуса закодированы формулы добычи некроэнергии, позволяющие открыть портал за Грань, и, если кто-нибудь разберётся в его природе, брат снова станет мишенью для каждого, желающего этим знанием завладеть. Поэтому ещё в Детройте я сделал его безопасность одной из главных забот. Полину же я вёз в Стокгольм ради того самого дара, из-за которого вызвал её из Костромы, и именно из-за него не мог подпустить её к брату.

Дав ей четверть часа на то, чтобы остыть, я пошёл следом. Белозёрова стояла у борта, вцепившись в леер обеими руками, и смотрела на воду.

– Я не удержалась, – Полина не обернулась. – При виде такой загадки у меня сразу возникают вопросы. Мне бы полчаса на осмотр, и я хотя бы поняла, с чем имею дело.

– Не будет у тебя этого получаса.

– И ты знаешь, в чём дело.

– Знаю. И ничего тебе не скажу. Некоторые тайны укорачивают жизнь. Эта из таких.

Она невесело рассмеялась, но уже без злости.

Глядя на неё, я видел то, о чём она сама молчала. По-настоящему Полина оживала у больного, а не в кресле ландграфини Костромы: мне вспоминались её рассказы про те месяцы, когда, готовя операцию для матери, она отрабатывала её на свиньях и сидела над расчётами до утра. Город она на время поездки оставила на Тимура, и сожаления об этом я в ней не заметил. Решать за неё я не собирался, как и говорить ей прямо о том, что видел.

– Я о другом хотел поговорить, – я облокотился на леер рядом с ней. – Твоей методикой эмболизации владеешь только ты. Случись с тобой что-нибудь, и эти знания пропадут. Вчера я разбирал ту же проблему с танками, и в медицине она не менее опасна.

Она наконец повернулась.

– Ты хочешь, чтобы я учила.

– Хочу. Откроем в Академии и в Бастионе новое направление, сочетающее магию с хирургией, как в твоей работе с Альбинони. Передашь знания будущим поколениям. Люди, деньги и свиньи будут.

Полина не ответила, хотя улыбка скользнула по её губам. Она снова смотрела на воду, и пальцы её на леере сжались сильнее. Я постоял рядом ещё немного и ушёл. Этот разговор задел её глубже, чем стычка с Синеусом, и обдумать моё предложение ей стоило в одиночестве.

К вечеру ветер стих. Сигурда и Василису я нашёл на корме, у флагштока. Княжна куталась в его куртку, накинутую поверх собственной, а швед стоял, положив руки на леер, и смотрел на пенный след корвета.

– Отец не будет кричать, – говорил Сигурд. – Он никогда не кричит. Он дослушает до конца и выскажет решение одной фразой. После неё спорить уже поздно.

– Значит, надо, чтобы до этой фразы он услышал всё, – Василиса повернула голову и заметила меня. – Иди сюда. Он третий час объясняет мне, какой у конунга нрав.

– Про Астрахань отец спросит тебя, – теперь Сигурд обращался ко мне. – Про Свена тоже тебя. А про неё он спросит меня.

– Про меня он спросит меня, – отрезала Василиса, и щёки у неё порозовели. – Я не бочка с сельдью, чтобы мной распоряжались, не спросив меня.

Сигурд посмотрел на неё сверху вниз, и уголок его рта дрогнул.

– Он так и сделает, – сказал швед. – Ты ему понравишься, только не сразу.

– Я тебе что, сюрстрёмминг[1]⁈

– А чем он тебе не угодил? Вкусная штука.

Отметив, что сегодня Голицыну почему-то всё время заносит в сторону рыбных метафор, я оставил их вдвоём. Третий в таком разговоре только мешал.

Ночью мне не спалось. Каюта на корвете оказалась размером со шкаф, и под утро я поднялся на палубу. Луна пряталась в облаках, вахтенный на мостике курил, прикрывая огонёк ладонью, а у правого борта, спиной ко мне, стоял Синеус. Сигарета в его пальцах давно погасла.

– Подойди-ка, – позвал он негромко, не оборачиваясь. – Скажи мне, что я спятил.

Я подошёл. Глаза у него были закрыты.

– Что там?

– Кости, – он помолчал, вслушиваясь. – Я их еле достаю: на Рыбинском море было мелко, а здесь до дна не дотянуться. Для рыбы слишком глубоко, а для одной туши костей слишком много.

– Туша может быть большой.

– Может. Только они не лежат, брат. Они перемещаются.

– Чьи?

– Не знаю. Слишком далеко.

Я прислушался сам, как умел. Вода под бортом была просто водой, тёмной и тяжёлой, и ничего, кроме неё, я не чувствовал. Рунный сканер на мачте, всё так же ровно поворачиваясь, молчал.

– Уходят, – Синеус через минуту открыл глаза. – Вниз или в сторону, не разберу, но больше я их не достаю.

– Запомни, где это было.

– Уже.

Сунув погасшую сигарету обратно в пачку, он ушёл вниз, а я остался у борта до рассвета. Я не мог сообщить капитану ничего определённого, поэтому будить его не стал, но время отметил по склянкам.

Утром показались шхеры. Сначала из серой воды поднялись голые гранитные спины, гладкие, обточенные льдом, а следом у самого берега появились красные домики и лодочные сараи. Корвет, сбавив ход, пошёл между островами по фарватеру, отмеченному вехами. Берега я не узнавал, хотя память на такие вещи у меня цепкая: земля здесь за тысячу лет вся переменилась. Там, где при мне драккары проходили на вёслах, теперь торчали камни, а на прежних камнях выросли сосны. Горло перехватило, и это удивило меня сильнее, чем поднявшийся берег.

Синеус стоял у борта один. Руки его лежали на леере, а губы беззвучно шевелились, словно он называл по именам мысы и заливы, которых больше не существовало. Может быть, в ту минуту он слышал под этими соснами кости тех, кого мы здесь когда-то знали. Я смотрел на него с мостика, не подходя: на этот берег ему нужно было посмотреть без меня.

Корвет повернул в широкую протоку между островами и пошёл к королевскому причалу.

[1] Сюрстрёмминг – шведское национальное блюдо, которое представляет собой ферментированную или квашеную сельдь с резким запахом.