Текст книги "Император Пограничья 32 (СИ)"

Автор книги: Саша Токсик

Соавторы: Евгений Астахов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц)

Закрыв книжку, Свен положил на неё ладонь.

– Она понимала, что делает? – хриплым спросил Свен, не поднимая глаз от книжки.

Хоакин, всё ещё сидевший на полу, ответил не сразу и впервые за утро без всякого позёрства:

– Понимала, что от её руки вам легче, Ваше Высочество. Больше она ничего знать не хотела.

– Я на неё злился, – тихо сказал Свен. – Все эти годы. Что она ушла, когда я только очнулся. Что оставила меня одного со всем этим.

По щеке у него скатилась слеза, потом вторая, и вытирать их он не стал. Он плакал молча, глядя на пустой стул, и никто из нас не сказал ни слова. Когда он наконец заговорил, голос у него сел:

– Ваше Высочество, у меня просьба. Расскажите отцу о матери сами. От меня он этого не вынесет. Он и так смотрит на меня и видит одну лишь коляску. Если он узнает, что она умерла, чтобы я мог жить, пусть это будет не от меня.

– Хорошо.

Хоакин поднялся с пола, держась за спинку кровати, а я вернул подушку на сиденье стула.

Идти к конунгу с одной лишь правдой о смерти Ингрид пока не стоило. Эрику следовало предложить и способ спасти сына, иначе я только причинил бы ему новую боль. Не собираясь искать такой выход в одиночку, я решил вечером собрать всех, кто мог в этом помочь.

Глава 9

К вечеру библиотека конунга превратилась в штаб. Длинный стол у окна Полина заняла ещё вчера и так его и не освободила. По его краям лежали рисунки позвонков, придавленные лоциями, а посередине она расстелила законченную карту. Днём гидромантка дважды спускалась к Свену и подолгу сидела у его кровати, прощупывая кость вокруг осколка. Теперь на карте от жирной точки в центре кольца расходились одиннадцать сосудов, пронумерованных её рукой. Рядом лежала раскрытая папка Оболенского.

Что мы узнали о Свене и его матери, каждый уже слышал от меня. Василиса пришла последней, с серой каменной пылью на рукаве: весь день она водила мастера конунга вдоль северной стены и показывала ему трещину. Артефактор, собравший в Бастионе первый «Вендиго», положил перед собой блокнот и огрызок карандаша, как на утреннем совещании у Арсеньева. Молодой алхимик Зарецкого сел на край скамьи и поставил у ног ящик со склянками из походной лаборатории. Синеус устроился в стороне, у холодного камина. Не став курить среди книг, он без остановки пропускал между пальцами медную монету. Не было только Хоакина, отлёживавшегося после дневных чтений в дальнем крыле.

Отложив вчера этот разговор, чтобы каждый сперва подумал сам, теперь мы собрались обсудить наши предложения.

– Задача у нас одна, – начал я, дождавшись тишины. – Вынуть осколок и не убить Свена. Начинай, Полина.

Ландграфиня развернула карту к нам.

– Все сосуды проросли сквозь кость вокруг осколка, а эти три идут вплотную к спинному мозгу, – она обвела кончиком карандаша три коротких штриха у самой точки. – Перекрыв каждый водяным жгутом, по номерам, от дальних к ближним, я остановлю кровоток.

– А пока кровь не идёт, работаю я, – зажав монету в кулаке, Синеус развернулся к столу. – Резать ничего не придётся. Осколок тоже кость, только чужая, и слушается она меня не хуже своей. Раздвинув вокруг него позвонок, выведу его той же дорогой, какой он вошёл, и закрою за ним ход.

– Этого мало, – Полина положила ладонь на кольцо вокруг точки. – Осколок четырнадцать лет высасывал жизнь из окружавших его тканей, и некроэнергия пропитала их насквозь. Вынем его, и новая перестанет прибывать, а старая, оставшись в ране, будет делать своё дело. Нервы там умрут, сколько их ни отращивай: у дяди они так и умирали. Целительство с ней не справится, а чем её выжечь, я не знаю.

Все замолчали. Артефактор постукивал карандашом по блокноту, Василиса хмурилась над картой.

Слово «выжечь» потянуло за собой воспоминание о Детройте. Я снова увидел, как луч Маяка Жизни вошёл в тушу Хлада и некроплоть вокруг пробоины, прежде затягивавшая любую рану Абсолюта, перестала смыкаться. Свет Маяка выжигал некроэнергию так, что та уже не возвращалась. Вот только луч бил снаружи. Войдя в Свена через спину, он прошил бы и живую ткань, и мёртвую. Выжигая им некроэнергию, мы убили бы принца. Как лекари держали его на плаву, мы уже знали. Кормили они его лишь потому, что Эрик считал их работу лечением, и никому в замке не приходило в голову давать принцу силу из другого источника.

– Таланту Свена всё равно, откуда брать силу, – сказал я вслух. – Источником послужит энергия целителя, стихийника или кристалла Эссенции. Маяк состоит из таких же кристаллов. Значит, его надо не наводить на принца, а подключить к каналу. Энергию Маяка превращать витамантией в жизнь не нужно, это уже и так сила света и жизни, так что Талант её только направит. Свен сам поведёт её изнутри, прямо к ране. Ориентироваться будем по твоей карте, Полина.

– Изнутри, – повторила Василиса, и глаза у неё загорелись. – Как вода в трещине: не растекаясь по всему камню, она меняет его только там, где течёт.

У подавшейся вперёд Полины на скулах проступили красные пятна.

– Это даже лучше лекарей! Как я понимаю, чем ближе исходная сила к витамантии, тем меньше её теряется при обращении в жизнь. Верно, Прохор?

Я просто кивнул и пояснил:

– У целительской магии потерь почти нет, у фитомантии они заметнее, а у стихийной больше всего.

– А не проще найти живого витаманта? – подал голос Синеус. – Тот жизнь и льёт, переделывать нечего.

– Где, барон? – Полина развела руками. – Витамантия встречается реже почти любого другого дара. Витаманта можно искать годами и так и не найти. За всё время отбора кандидатов в наши Академии мы нашли лишь одну – Фёклу из Костромы. Сейчас ей шестнадцать, и она уже два года как учится в Угрюме, но испытание на Мастера пока не прошла, не рискует.

Артефактор перестал стучать карандашом.

– Маяка мы с собой не брали, Ваше Высочество, а новый быстрее сконструировать здесь, чем везти из Содружества. Схему вы знаете лучше меня, а собирать я умею. Сделаю малый, походный, из здешних кристаллов. Дня два, если выдадут сразу все компоненты, три, если придётся подбирать.

– Есть одна загвоздка, – предупредил я его. – Если я правильно понял этот Талант, источник у него может быть только один за раз. Проверить это до операции не на ком, так что будем исходить из худшего.

Артефактор, прищурившись, посмотрел в потолок.

– Маяк и так отдаёт силу единым лучом, – пожал он плечами. – Кристаллы в нём сведены в один контур, и в малом я сделаю так же. Экзоскелет для принца пока отложу. Если всё получится, он ему уже не понадобится.

– Кристаллы даст конунг, – кивнул я. – Он обещал нам всё, что попросим. Список отдашь управляющему сегодня же.

Оставалась самая неприятная новость. Сила Оболенского действовала в спине Свена и всё равно уходила в резерв. Выходило, что Талант тянет в резерв не только ту силу, которую ему дают, но и всякую чужую магию внутри тела Свена, причём делает это постоянно, а не только во время подпитки.

– Жгуты графини и остеомантия Стефана тоже будут работать внутри тела Свена, – я повернулся к Полине. – Значит, Талант станет их поглощать.

Гидромантка долго смотрела на три ближних штриха.

– Самый опасный момент наступит, когда осколок пойдёт наружу, – проговорила она наконец. – Ослабнет хоть один жгут на этих трёх сосудах, и кровь хлынет прямо на спинной мозг. Значит, лить силу придётся быстрее, чем канал её пьёт, и держать каждый жгут особо тщательно, ни на что не отвлекаясь. Уйдёт энергии намного больше обычного, у дяди так и было. Я учту это при расчёте сил.

– Пусть поглощает, – Синеус пожал плечами. – Силы у меня хватит на двоих таких обжор. Сколько он заберёт, столько я и долью.

– Уменьшить утечку может только сам Свен, – я выпрямился над картой. – Все эти годы его Талант действовал без его ведома. Теперь Свену придётся впервые взять управление им в свои руки и сдержать поглощение, пока вы работаете. Получится ли это у него, никто не знает. Скажу ему завтра сам, а прежде чем соберут Маяк, попробую научить его хотя бы находить этот канал в себе.

– Магические каналы ещё и готовить надо, – впервые заговорил алхимик и покраснел, когда все повернулись к нему. – Разработаны они у принца на совесть, это нам на руку. Только до сих пор по ним шла струйка от лекарей, а от Маяка пойдёт сплошной поток, и стенки, не подготовленные заранее, могут сгореть. Займусь составами, что укрепят их и снимут жар. За три дня я управлюсь, если его высочество будет пить, что дам, не споря.

– Пить будет, – пообещал я. – Спорить тоже.

Василиса прыснула в кулак, и алхимик покраснел ещё гуще.

– И последнее, – продолжил я. – Вынутый осколок безобидным не станет. Это частица силы нашего врага, и пока осколок цел, она жива. Уничтожу я его сам, когда выжжем скверну в ране, а до тех пор его надо запереть.

– В камне, – сразу откликнулась Василиса. – Возьму кусок здешнего гнейса, выберу в нём полость, положу туда осколок и сомкну камень без единого шва. Получится жеода, начинённая этой дрянью вместо кристаллов. Открыть её смогу только я.

– Шкатулка с самой дорогой гадостью в Швеции, – усмехнулся Синеус.

Я обвёл взглядом сидевших за столом. Каждый уже сказал, что может пойти не так при его работе, и повторять за ними я не стал. Этим, правда, список не исчерпывался, кто знает, что подготовил нам Тот-кто-за-Гранью?..

– Каждая названная сегодня беда может убить Свена. Откладывать нам нельзя: вчера утром графиня объяснила почему.

Возражать никто не стал. Артефактор уже выписывал в блокнот список компонентов, а алхимик, открыв свой ящик, перебирал склянки.

Начинать операцию, не спросив конунга, было нельзя. По-настоящему согласиться Эрик мог лишь после того, как узнает всё, что Хоакин прочёл сегодня в черепе хельбьёрна и у кровати Свена. А конунг, не подозревая о Таланте Ингрид, по-прежнему считал, что она просто заболела. Значит, рассказать ему предстояло мне, и сегодня же, потому что готовить операцию мы начинали уже этой ночью.

Слуга у дверей библиотеки подсказал, что по ночам конунг выходит во двор, к восточной стене. Туда я и пошёл.

Двор освещали два фонаря над воротами. К ночи морось кончилась, и над башнями, в просветах растащенных ветром туч, проступили редкие холодные звёзды. Где-то наверху на ветру хлопал незапертый ставень. Эрик стоял у восточной стены в шерстяной куртке без плаща, держа ладонь на чёрной плети плюща толщиной в руку. Мёртвое растение здесь по его приказу не трогал никто. У него за спиной, под тёмными окнами галереи, стояла каменная скамья, мокрая после дождя.

Через двор я шёл ровным шагом. За обе жизни я не раз приносил отцам вести о гибели сыновей, в том числе тех, кто погиб под моим началом. Разница заключалась в том, что я, как правило, сообщал о свежей потере. Эрику же предстояло заново пережить старую: четырнадцать лет он считал, что жену унесла болезнь, а её убил враг.

Шаги по брусчатке конунг, конечно, слышал, но заговорил, только когда я остановился рядом.

– Здесь меня по ночам обычно не тревожат, Великий князь.

– Я должен поведать вам одну вещь. Скажу прямо, она вам не понравится.

Эрик убрал ладонь с плети и медленно повернулся. В жёлтом свете фонаря морщины у его глаз казались глубже, чем в охотничьей комнате, а складки у рта жёстче. Не дав мне начать, он кивнул на почерневшие кусты вдоль стены.

– Ингрид посадила их в первую весну после свадьбы. Она любила повторять, что красота – единственное, ради чего стоит колдовать, и каждый куст здесь выхаживала сама. Когда её похоронили, розы цвели ещё два месяца, и я думал, что это она не хочет уходить. Потом они почернели за одну неделю…

Он перевёл взгляд на единственную живую розу, белевшую у самых дверей.

– А эту Сигурд посадил позже, сам. Ему было четырнадцать. Я тогда только тронул его за плечо, проходя мимо, и промолчал: не нашёл, что сказать, и до сих пор об этом жалею.

Смягчать то, с чем я пришёл, я не стал: утешения Эрику были не нужны, ему требовалась правда. Я рассказал ему всё, что мы узнали днём у кровати Свена: что Хоакин прочёл по стулу у изголовья и какой Талант унаследовал сын от матери. Говорил я коротко и по порядку, тоном полевого доклада. Когда я объяснил, куда в те недели уходила жизнь Ингрид, Эрик снова положил ладонь на плеть, и сухая кора хрустнула под его узловатыми пальцами.

От качнувшегося на ветру фонаря по стене поползли тени мёртвых плетей. Конунг молчал долго.

– Лекарь говорил мне, что мальчику легче, пока мать рядом, – глухо произнёс Эрик, так и не отпустив плети. – Он называл это материнским присутствием, и я был ему благодарен за эти слова. Я просил её лечь хотя бы на одну ночь. Она смеялась, что сидеть ей не труднее, чем лежать, и не выпускала его ладони. Худея у меня на глазах, она списывала всё на усталость, а я думал, что это от горя.

Он помолчал.

– Ей было больно?

– Холодно, – ответил я, вспомнив, как Хоакин после чтения долго не мог согреться. – Боли мой человек не почувствовал.

– Она всегда мёрзла, – Эрик провёл ладонью по плети сверху вниз. – Даже летом просила затопить камин.

Потом он заговорил тише.

– Знай я тогда, я бы её увёл.

– Тогда вы похоронили бы сына, – ответил я.

Произнести это оказалось труднее, чем я ждал. Со вчерашнего утра я сам носил в себе такое же «знай я тогда», только опоздавшее на тысячу лет, и утешения эти слова не приносили. Конунгу я мог дать хотя бы правду: Ингрид, как и любая мать, сидела бы у сына, даже зная, чем за это платит. Не было такой силы во вселенной, чтобы помешать ей быть там.

Эрик ничего не ответил и снова посмотрел на мёртвые кусты.

– Вы думали, что она всё ещё поддерживала жизнь в розах, – заговорил я. – Их питал запас силы, вложенный ею заранее. Сад жил её фитомантией, а в те недели вся её сила уходила к Свену, и розам больше ничего не доставалось. Запаса хватило на время её болезни и на те два месяца. Потом он кончился.

– Эльза каждое утро старательно поливала их, пока не засох последний куст, – не сразу отозвался Эрик. – Ей было десять, и она думала, что розам просто не хватает воды. Возвращалась она в слезах, а я, глядя на неё из окна кабинета, так ни разу к ней и не вышел.

Чем дольше я слушал конунга, тем сильнее он мне напоминал отца. После смерти матери ярл Сигурд Железный Кулак почти перестал бывать с нами: днём пропадал на стенах, а вечерами молча сидел у огня, и подойти к нему мы не решались. Трувор тогда сказал, что отцу до нас нет дела, и я верил в это много лет. Только теперь, столкнувшись с Эриком в похожей ситуации, я понял, что отец не умел горевать при детях и потому горевал один.

Выходило, что в свои последние недели Ингрид нарушила собственное правило ради сына. Вслух я этого не сказал. Чужому человеку не пристало объяснять вдовцу, какой была его жена.

Потом я рассказал ему о черепе Хельбьёрна и о том, что увидел в нём Хоакин.

– Свена ранили не случайно, – подвёл я итог. – Тварь вели, и вели именно к нему. Осколок заглушили, чтобы его не нашёл ни один лекарь. Тот же удар погубил и вашу жену, только через сына.

– Бездушные не выбирают, кого рвать. Это тупое зверьё, – как нечто само собой разумеющееся, отозвался он.

– Ошибаетесь. С тем, кто их ведёт, я встречался, и не однажды.

Эрик долго смотрел мне в лицо, но расспрашивать о враге пока что не стал. Потом он сцепил руки за спиной и прошёл вдоль стены до угла галереи. Там он постоял, глядя себе под ноги, и тяжело зашагал обратно.

– Позавчера я объяснял вам, на чём держится Домен, – заговорил он, остановившись передо мной. – Тридцать лет я не пускал сюда чужие войны. А эта пришла ко мне в дом четырнадцать лет назад, и нейтралитет не уберёг от неё ни жену, ни сыновей.

В его словах, произнесённых всё тем же низким и размеренным голосом, слышалась горечь. Я не торопил его. Конунг думал вслух, и, перебив его, я помешал бы ему самому сделать вывод.

– Выходит, Домен давно воюет и до сегодняшнего вечера об этом не знал, – продолжил он. – Значит, это и наша война, и, встав рядом с вами, я буду защищать свой дом. Что об этом подумают в Копенгагене, мне теперь безразлично.

Торжества я не почувствовал: союзником конунг стал этой ночью, узнав правду о смерти женщины, которую я ни разу не видел.

После этого я рассказал ему, что мы решили на совете и какие риски видели в такой процедуре. Ни одной опасности я не утаил. Эрик выслушал меня до конца и задал только два вопроса.

– Ему будет больно?

– Будет. Усыпить его нельзя: свет Маяка по каналу поведёт он сам, а для этого нужна ясная голова.

– А если ничего не делать?

– Тогда Свен умрёт раньше вас, конунг. Мы должны хотя бы попробовать. Родители не должны хоронить своих детей…

Эрик опустился на мокрую скамью, выпрямился и сложил руки на животе. Точно так же он сидел в охотничьей комнате, обдумывая, разрешить ли осмотр.

– Делайте. Кристаллы и людей берите без спроса, управляющий получит приказ этой же ночью. Когда начнёте, я буду рядом с сыном.

Я кивнул, не став его благодарить: благодарят за подарок, а конунг вверял мне в руки жизнь своего сына.

Калитка у ворот стукнула. Через двор к нам быстро прошёл дежурный офицер с кожаной сумкой на ремне и, поклонившись, протянул конунгу пакет. Эрик сломал печать, развернул листы к фонарю и пробежал их глазами.

– Вести с северной заставы. Твари снялись с летних мест и уходят на юг, – пересказал он мне, не поднимая головы. – Заставы обходят стороной. Со вчерашнего дня ни разу не нападали.

Он сложил листы и сунул их обратно в пакет.

– Кочуют перед выпадением снега. Каждую осень так, только в этом году раньше.

Офицеру он бросил пару фраз, и артефакт перевёл мой родной язык, который весьма сильно изменился за прошедшую тысячу лет: «Смотреть в оба и докладывать каждое утро». Тот козырнул и ушёл к воротам, а конунг, сунув донесение за отворот куртки, больше о донесении не говорил.

– Завтра, пока идёт подготовка к ритуалу, я хотел бы свозить барона Пожарского на север, в Рослаген, – сказал я. – Его предки родом оттуда.

– Я прикажу подготовить для вас машину. Планируете посетить что-то конкретное?

– Тельге, – скупо ответил я.

Собеседник на миг задумался.

– Вы про Норртелье?.. Так его лет эдак шестьсот уже никто не зовёт.

Мне оставалось только кивнуть.

– Что ж, езжайте. Там тихо: так далеко на юг твари не заходят.

Уходя, я оглянулся: конунг всё так же сидел на скамье, выпрямив спину, и смотрел на мёртвый сад.

* * *

Утром артефактор получил из кладовых конунга ящик кристаллов и заперся с ним в пустой караульне у ворот. Алхимик понёс Свену первую склянку не самого приятного по запаху состава. Помочь ни тому ни другому я ничем не мог, а, стоя у артефактора над душой, только мешал бы ему. Свену я ещё до завтрака объяснил, что от него понадобится, и он усмехнулся: больше десяти лет Талант распоряжался им, пора бы и наоборот. За столом конунг, не отставляя чашки, прочёл ещё два донесения, доставленных с севера.

Машину нам выдали в гараже: угловатый внедорожник с рунной решёткой на радиаторе и запасным колесом на задней двери. За руль сел Синеус, за двадцать лет бродяжничества за океаном водивший всё, что заводилось, и спорить с ним я не стал.

Дорога шла на север через сосновые леса. Гранит выпирал у обочин серыми горбами, между деревьями блестели озёра, на полянах стояли красные хутора с белыми наличниками и очень высокими частоколами. Синеус гнал машину с опущенным стеклом, молча затягиваясь, и я не заговаривал первым. Стоило мне закрыть глаза, как сквозь рокот мотора проступал другой звук: звон наковальни под ударами молота, долетавший снизу до крепостного холма. Я вырос под эти удары и засыпал под них чаще, чем под материнские песни.

На указателе у развилки край значился Рослагеном. При мне он звался Роденом, землёй гребцов: каждый его округ, снаряжая для морского ополчения корабли, сажал на вёсла своих людей, отсюда и пошло это имя. Теперь сменилось и оно. Это напоминало мне о прошедшей тысяче лет так же, как поднявшийся в шхерах берег и сосны на камнях, стоявших в моей юности в воде.

– Рослаген, – прочитал вслух брат и стряхнул пепел за окно. – Язык сломаешь. По-старому было короче.

Тельге я помнил посёлком у пристани в глубине залива, откуда ладьи уходили к шхерам. Теперь это был Норртелье, чистенький городок с каменной церковью, крашеными деревянными домами и рыночной площадью. Залив остался на месте. Только от домов до воды стало далеко: берег поднялся и здесь. Там, где у причалов стояли корабли отца, теперь тянулась мощёная улица с аптекой и лавкой рыболовных снастей. Мне захотелось остановить машину и постучать каблуком в булыжник: вдруг под ним ещё отзовутся старые доски.

Крепость когда-то стояла на холме над заливом, за нынешней городской чертой. Дорогу туда брат нашёл раньше меня: свернув на грунтовку без всякого указателя, он заглушил мотор у подножия.

От крепости не осталось ни бревна. Вал оплыл за века и зарос соснами и можжевельником. На месте ворот в валу сохранился проход с пологими откосами, а за ним всё затянул мох. Узнавали мы место по камням. Сбоку от прохода стоял раздвоенный валун. Мальчишками мы на спор пролезали сквозь его щель, и мать ругала нас за порванные рубахи. Выше, на вершине, из земли выступала гладкая гранитная плита, на которой по ночам жгли дозорный костёр.

Брат первым подошёл к валуну и сунул ладонь в щель.

– Теперь не пролезу, – проворчал он. – То ли щель сузилась, то ли я раздобрел за тысячу лет.

– А ты на пиво меньше налегай, – не остался я в долгу.

Брат криво хмыкнул, сел на землю, привалившись спиной к валуну, закурил и долго смотрел вниз, на залив. Пепел он не стряхивал, и тот сам осыпался ему на колени. Ради этого холма он и плыл со мной через целое море.

Сам я поднялся на плиту и простоял там, пока ветер с залива не выстудил мне руки. Выбоина, в которую отец упирал древко копья, провожая отсюда свои драккары, никуда не делась. Я поставил в неё носок сапога, и в памяти зазвучал его голос: «Всегда стой крепко, сынок. Земля держит того, кто не бежит». Много веков спустя первую из этих фраз повторил Абсолют, забравший в себя отпечаток отцовской души, и теперь, стоя на том же камне, я едва не ответил вслух.

Кузня отца, откуда долетал тот звон, стояла у самой воды, подальше от домов: одна искра из горна могла спалить полпосёлка, а море было под рукой. Мне захотелось найти, где она стояла. Здесь, как и в городе, вода ушла на сотни шагов, и искать кузню у нынешнего берега было бесполезно. Прежнюю кромку моря выдавала полоса окатанных валунов, тянувшаяся среди сосен вдоль склона: когда-то о них бился прибой.

Я спустился к ней. Мох пружинил под сапогами, между валунами стояла чёрная вода вчерашних дождей. Синеус догнал меня, когда я уже шёл вдоль полосы, высматривая место, где могла стоять кузня.

Шагов через двадцать ножны висевшего у меня на поясе Фимбулвинтера налились холодом. Синеус поморщился и отступил в сторону: этот холод глушил регенерацию тварей, а его собственная держалась на той же некроэнергии. Я взялся за рукоять. Клинок и прежде никогда не нагревался, однако теперь стужа, поднимаясь изнутри него, крепла с каждым шагом вдоль валунов и наконец обожгла мне ладонь. Его словно тянуло к чему-то под моими ногами. Я остановился и позвал металл в земле.

Под мхом, на солидной глубине, лежало нечто, и Фимбулвинтер резонировал с ним в такт.