Текст книги "Император Пограничья 32 (СИ)"

Автор книги: Саша Токсик

Соавторы: Евгений Астахов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 18 страниц)

Глава 11

Сигурд уже стоял в дверях с секирой Хакона в руке, готовый бежать за Платоновым на стену, когда его остановил голос барона.

– Останься с братом.

Пожарский не обернулся. Он стоял у кровати, склонившись над поясницей Свена, и Сигурд видел только спину барона и тёмные волосы, стянутые на затылке.

– Я позабочусь обо всём, – добавил Стефан тем же ровным голосом.

Колокола всё ещё били. Наследнику в бою полагалось стоять рядом с отцом, и Сигурд знал это с тех пор, как научился держать топор. И всё же он остался: спорить с человеком, говорившим таким голосом, он не умел, а брат лежал в двух шагах, и его жизнь сейчас находилась в чужих руках. Сигурд поставил секиру у изголовья, чтобы схватить её не глядя.

В спальню вошла Эльза, запыхавшаяся, в домашнем платье, со светлыми волосами, наспех скрученными в узел. Отец ушёл на стену, и сестра пришла к брату. Молча опустившись на скамью в изножье кровати, она сцепила пальцы на коленях так, что побелели костяшки.

– Останавливаться нельзя, – Полина даже не подняла головы. – Остался последний слой, самый опасный, а жгуты уже на пределе. Бросим сейчас, и мне придётся держать сосуды неизвестно сколько, а к замку идут тысячи тварей. Откладывать тоже некуда: ткани вокруг осколка истощаются с каждым днём.

– Веду, – отозвался барон.

Что делает Пожарский, Сигурд не видел. Он видел только, как у края шрама под кожей брата что-то медленно сдвинулось. Свен глухо застонал, и Полина вздрогнула.

– Третий жгут рвётся!

Её пальцы впились в кожу вокруг шрама так, что побелели ногти. Сосредоточившись, графиня следила за сосудами, которых никто другой в комнате не мог ни увидеть, ни почувствовать.

– Удержала, – выдохнула она наконец. – Режу.

Полина чуть двинула рукой, и тонкая, как игла, струя воды двумя короткими росчерками рассекла кожу и мышцу у края шрама. Барон медленно повёл пальцами вверх, и по ходу, открытому им в кости, выполз осколок, чёрный и загнутый, не длиннее фаланги мизинца, с неровным сколом на тупом конце. Сигурд узнал его с первого взгляда. Такие когти он видел вблизи, когда вместе с Эйнаром выслеживал тварь, искалечившую брата.

Василиса подставила приготовленный камень, и барон уронил осколок в полость. Проведя над камнем ладонью, княжна сомкнула края отверстия и поставила жеоду на комод.

Закрыв в кости ход, по которому вышел осколок, Пожарский выпрямился. Лицо у него стало землистым, на лбу блестела испарина. Он шагнул к двери, бросив на ходу артефактору:

– Зажигай, когда выйду. Я вниз.

Дождавшись, пока в галерее стихнут шаги, артефактор тронул руны на раме. Кристаллы Маяка налились мягким золотистым светом, и в спальне потеплело, хотя камин не горел. Свен положил ладонь на пластину.

– Край здесь и здесь, – Полина коснулась двумя пальцами кожи повыше разреза. – Всё, что внутри, мёртвое. Веди свет к краю и дальше не заходи.

– Каналы, Ваше Высочество, – подал голос алхимик. Он стоял у кровати с откупоренным флаконом, следя за предплечьем принца. – Переделывать свет в жизнь вам не надо, поэтому упрёмся мы только в прочность ваших магических каналов. Я три дня их укреплял, но такой нагрузки они ещё не знали.

Под кожей на руке Свена, от пластины к локтю, проступили светлые линии вен.

Помочь в лечении Сигурд здесь не мог. Ни звериные духи, ни фитомантия для такой работы не годились. Стул у изголовья, только что оставленный отцом, пустовал. На нём когда-то умерла мать. Сигурд сел на скрипнувшее под его весом сиденье и не сразу смог вдохнуть. Свободной рукой брат шарил по простыне, и кронпринц взял его за руку.

– Тебе идёт, – Свен покосился на брата. – Сидишь, как отец на совете. Осталось нахмуриться и спросить, во что Домену обошёлся мой завтрак.

– Встанешь на ноги, тогда и посчитаем, – хмыкнул Сигурд. – Отработаешь.

– Шантаж, – Свен поморщился. – Я запомню, братишка.

Почувствовав, как Свен стиснул его ладонь, Сигурд сжал руку брата в ответ.

* * *

Со стены пролив казался широкой серой улицей, отделявшей замковый остров от северного берега. Эрик стоял между двумя новыми орудиями, положив ладонь на холодный камень парапета. Через канал тянулись два каменных моста, на островках стояли посты Лесных Стражей, а вдоль него, ближе к северному берегу, цепью покачивались рунные буи. По их линии край защитного купола уходил под воду, и над ними воздух чуть заметно мерцал. Эрик различал это только потому, что знал, куда смотреть. За этой линией, у северного берега, из прибрежного леса сотнями выходили белёсые фигуры и останавливались у кромки воды. По эту сторону буёв никто из них не показывался: купол держал.

Внезапно средний буй погас.

Эрик подался вперёд. Синий огонёк на соседнем, мигнув, тоже угас, за ним следующий. Они гасли по очереди, от середины цепи к её концам, и ни одна волна над ними не плеснула. Кто-то гасил их из-под воды. Подёрнувшись рябью, край купола над проливом разошёлся, как ткань под ножом.

На ближнем мосту Лесные Стражи вскинули винтовки, но целиться было не во что: вода лежала гладкой. Потом стрелок, стоявший у самых перил, выронил оружие и схватился за грудь.

Вскинув бинокль, Эрик разглядел всё до мелочей. Стрелок смотрел в пустоту за плечом товарища, и лицо его перекосило от ужаса. Его повело в сторону, он замотал головой, и из носа и ушей у него хлынула кровь. Белки глаз у стрелка налились красным. Осев на колени, он кашлянул, и изо рта плеснуло тёмным. Рядом падали другие. Один бился на камнях моста в судороге, выгибаясь дугой. Другой замер и больше не шевелился, и Эрик решил, что у того разом остановилось сердце. Третий хрипел, выплёвывая кровь сгустками, и захлёбывался ею. На островке у бреши двое выбежали из караульной будки и рухнули, не пробежав и десяти шагов.

В них никто не стрелял, и из воды никто не показался. Люди умирали от того, чего Эрик не видел и не слышал. Эйнар, погибший три года назад на северной заставе, хотя бы знал, с кем дерётся. Стражам на мосту не досталось даже этого.

У Эрика заныли зубы, на грудь навалилась тяжесть. Первыми падали те, кто стоял ближе к воде, а здесь, на гребне стены, он пока держался на ногах. Значит, это шло снизу, из воды, оттуда же, откуда гасили буи.

Двенадцать тысяч Лесных Стражей держали Стокгольм. Эрик, тридцать с лишним лет водивший этих людей, знал по именам их командиров. Сейчас он стоял на стене с силой Магистра в руках, но не видел, кого заморозить.

– Их кто-то ведёт, – сказал он негромко, и стоявший рядом офицер вздрогнул.

* * *

Йотуны сорвались с места, едва погас последний буй.

Те, что ждали у кромки, рванулись вперёд первыми, следом из леса вылетели остальные, и вся эта масса мчалась так, что глаз едва успевал за ней. Ледяные Йотуны, северная порода Бездушных, были на две головы выше человека, с длинными, почти до колен, руками. Лёд нарастал на них слоями, как кольца на срезе дерева, и по толщине панциря можно было сосчитать, сколько зим тварь пролежала в торосах. Сквозь него просвечивала белая кожа, чёрные вены на ней проступали, как трещины на замёрзшей реке, а на месте глаз темнели пустые провалы. Кое у кого в ледяной корке ещё виднелись остатки прежней жизни: рукав рыбацкой куртки, сапог, ремень с пряжкой. Когда-то они были людьми, и лёд помнил это лучше них самих. От каждого Йотуна тянуло таким холодом, что прибрежная галька белела у них за спиной.

Тормозить у кромки они не стали. Там, где купол больше не держал, первые Йотуны с разбегу вылетели на воду, и та замерзала под их ступнями раньше, чем твари успевали в неё провалиться. От каждого шага кругами расходился лёд, и задние летели уже по нему. За три-четыре удара сердца от северного берега к подножию стены протянулась ледяная дорога шириной в добрую улицу, и по ней хлынули сотни. К мостам и островам с постами Лесных Стражей Йотуны не сворачивали: волна неслась мимо них к замку.

Стена встретила их огнём. Беда приходила в Домен с севера, и Эрик, не зная, когда ударят, знал откуда, поэтому новые бойницы прорубил и орудия поставил именно здесь. Теперь расчёты у пушек работали без суеты, как на учениях. Нейтралитет нейтралитетом, а пушки конунг заказывал с умом. Пулемёты били по льду длинными очередями, выкашивая передние ряды, и белая ледяная крошка летела вперемешку с чёрной сукровицей. Там, куда легли снаряды орудийного залпа, дорога вздыбилась и провалилась вместе с шедшими по ней тварями.

Эрик стоял через два зубца от меня. Конунг вскинул руку, и намощённая Йотунами дорога ожила у них под ногами: из неё частоколом полезли ледяные копья в человеческий рост, и твари напарывались на собственный лёд. Вдоль гребня стены Бьёрн Хольгерссон с десятком Лесных Стражей растил деревянные заграждения. Побеги, пробившиеся из щелей между камнями, сплетались, твердели и вставали над парапетом живыми щитами. В Детройте, в тридцатипятиградусный мороз, он поднимал нам на стенах утеплённые блиндажи.

Резерв я берёг. Сколько тварей пришло и где будет главный удар, я не знал, а север пока надёжно держали орудия и маги Домена. Вылей я силы на первую волну, и встречать следующие мне было бы нечем. Поэтому я выбирал цели и бил только туда, где это окупалось.

Стальные копья, рождавшиеся прямо из воздуха над колонной Йотунов, обрушивались вниз залпами по сотне за раз. Каждое, пробив тварь насквозь, уходило в лёд. Там, где колонна сбилась плотнее, я дотянулся до дна канала, до суши под водой, и оттуда сквозь лёд полезли каменные челюсти. Сомкнувшись на Йотунах, они утаскивали их в чёрную воду вместе с кусками дороги. Проломы затягивались почти сразу: подходившие следом твари мостили заново.

Потом над проливом потемнело небо.

Летуны шли через ту же брешь, только поверху: Трухляки с перепончатыми крыльями, выросшими из рёбер, Стриги, а среди них один Жнец размахом в полтора десятка метров. Стая метила не в стену. Я понял это по тому, как она забирала вправо, в обход северных бойниц, вглубь замка.

Над гребнем справа от меня, на пути стаи, развернулась Хрустальная паутина: сеть из нитей тоньше волоса, невидимых глазу, протянулась на пятьдесят метров, и первые ряды Летунов влетели в неё на полном ходу. Твари распадались на лету на куски, крылья отделялись от тел, и на лёд канала посыпался чёрный дождь. Жнец прошёл сквозь край Паутины, оставив в ней левое крыло, и рухнул на стену в десятке шагов от нас. Эрик ударил по нему морозом, но аура Жнеца отшвырнула холод обратно, и ледяная волна прокатилась по гребню, накрыв коркой ближний пулемёт, так что расчёт едва успел отскочить. Тварь поднялась, и браться за неё пришлось мне. Каменные шипы, вырвавшиеся из кладки, пригвоздили Жнеца к гребню, а Фимбулвинтер вошёл ему в грудь, туда, где у таких тварей вместо сердца сидит ядро, и проморозил его изнутри. Пока я возился с ним, остальные ушли: три десятка тварей, может, больше, перемахнув через внутреннее кольцо стен, потянулись к башне, где в спальне с окном во двор лежал Свен.

* * *

Свет Маяка шёл в принца уже несколько минут, когда скверна ответила.

Свена выгнуло на постели так, что пальцы Сигурда хрустнули в хватке брата. По спальне потянуло холодом, какого не бывает в жилом доме: изо рта у Эльзы вырвался пар, и на пластине у ладони брата проступил иней. Полина вжала пальцы ему в спину.

– Упирается, – процедила она. – Зона сжимается, только медленнее, чем должна.

Сигурд открыл рот, чтобы спросить, что это значит, но не успел произнести ни слова.

Окно разлетелось внутрь. Стекло брызнуло по полу вместе с куском рамы, и в проём полезла крылатая Стрига, цепляясь когтями за подоконник. За ней в сером небе кружили другие.

Сигурд оказался между окном и кроватью раньше, чем понял, что встал. Сжав секиру, он впустил в себя духа предка. Призрачный каркас медведя опустился ему на плечи знакомой тяжестью, и руки налились силой. Разрубленная первым ударом от ключицы до крыла, Стрига вывалилась через проём наружу. Влетевшего следом Трухляка Сигурд огрел обухом по морде прямо на подоконнике и добил вторым ударом. Отойти хотя бы на шаг он себе не позволял. Много лет назад Хельбьёрн уже добрался до Свена. Теперь твари снова шли к брату и лезли в проём, толкая друг друга, а Сигурд рубил их, не пуская дальше подоконника. Когти скребли по медвежьему каркасу, не доставая до кожи. Чёрная сукровица брызгала на стены и ему в лицо.

– Василиса! – крикнул он, не оборачиваясь.

Княжна уже прижимала ладони к стене у выбитого окна. Камень пополз от краёв к середине, наплывая на обломки рамы, пока в проёме не осталась щель шириной в ладонь. Сигурд отсёк у запястья когтистую лапу, сунутую в щель ещё одной Стригой. Камень сомкнулся. Серый дневной свет погас, и в спальне светил только Маяк.

Сигурд тяжело дышал, не выпуская секиры, и медведь всё ещё сидел у него на плечах. На стену кронпринц так и не попал, но бой сам нашёл его.

Свен ни на миг не отнял руки от пластины. Спина у него блестела от пота.

– Вы там потише, – с усмешкой выдохнул принц. – Я тут, между прочим, лечусь. Готов поспорить, в Баден-Бадене условия получше!

Опустив секиру, Сигурд сел обратно на стул и снова взял брата за руку.

* * *

Кости Синеус почувствовал на лестнице, на середине пролёта.

Он даже остановился, опершись ладонью о холодную стену. Далеко внизу, под водой гавани, по самому дну шло слишком много скелетов. Этот рисунок он уже знал: по пути в Стокгольм, ночью на корвете, такие же кости двигались глубоко под килем, уходя куда-то во тьму. Чьи они, Синеус тогда не понял. Теперь они пришли сюда.

Следом накатила дрожь. Кости в теле Синеуса отозвались мелкой противной вибрацией, подкашивавшей ноги. Остеомант понял, что это песня, раскачивающая всё, что может ей откликнуться: кости людей и кристаллы. В узком окне над лестницей виднелся пролив с тёмной цепью буёв. Их кристаллы песня и погасила. Хрипнув и коротко пискнув, магофон в нагрудном кармане умолк. Значит, легла и связь: городской менгир работал на таких же кристаллах, и песня добралась до него тоже.

Синеус побежал вниз.

Гавань лежала под замком, и с моря на замок не нападали никогда. Потому её никто и не укреплял: ни бойниц, ни орудий, одни пакгаузы, краны и причалы, а у королевского причала, в дальнем конце гавани, стоял и корвет «Эйнар». А за замковым островом, у бреши в канале, остеомант почувствовал ещё одни кости, и от их размера у него на миг сбилось дыхание.

Там лежал огромный скелет, и песня шла от него. Кощей… На калеку в коляске враг бросил целого Лорда. Синеус оскалился: настолько, значит, врагу был нужен мёртвый Свен.

У причалов портовая стража и два десятка Лесных Стражей, поднятых тревогой, уже стреляли в воду. Водяные лезли на берег сотнями: цеплялись за сваи и швартовы, переваливались через край досок и вставали на ноги, а за ними из воды поднимались новые. Песня доходила сюда ослабленной, но люди всё равно морщились и мотали головами, а рунный сканер на мачте «Эйнара» молчал, будто в гавани ничего не происходило.

– От воды! – рявкнул Синеус. – Все назад, за пакгаузы! Пятьдесят шагов от кромки, живо!

Слушаться заезжего барона эти люди не были обязаны. Послушались всё равно, потому что он кричал с уверенностью, которой ни один из них сейчас не чувствовал.

Только твари отпускать людей не собирались. Синеус ударил ладонью по доскам, и вдоль причалов, между стражей и водой, из-под настила в три ряда полезли костяные пики в человеческий рост. Водяные, кинувшиеся следом за людьми, с разбегу напоролись на частокол и забились на остриях, ломая панцири. Под его прикрытием стража и отошла к складам: без него твари повисли бы у людей на спинах и не выпустили бы никого.

Даром Синеус чуял, что под водой их ещё больше, чем на причалах. Таких тварей он уже видел на Рыбинском море: облепленных илом и ракушками, закованных в хрящевые панцири, в которых вяз свинец. Рогу броня не мешала, потому что он бил по костям. Бил он и по людям, поэтому стражу Синеус и отвёл подальше. Тех, кто оставался под водой, рог не достал бы: вода частично глушила звук. Значит, трубить надо было сейчас, пока враг не успел ещё кинуться в погоню за людьми.

Едва стража скрылась за пакгаузами, Водяные проломили частокол и хлынули следом. Через минуту причалы от кромки до складов покрылись серыми хрящевыми спинами, и между тварями и людьми остался один Синеус. Ближние твари почуяли его первыми. Следом к нему одна за другой повернулись облепленные илом головы, ряд за рядом до самой кромки, и по гавани прошёл сухой стук: Водяные скребли когтями по настилу, подбираясь для броска.

Синеус вытащил Гьяллархорн. Рог лёг в руку привычно, как старое оружие, хотя в бою остеомант держал его впервые. Он влил в рог свой дар. Руны, замкнутые братом, налились белым светом от мундштука до раструба, и Артефакт забрал силу хозяина и вернул её, усилив вдесятеро. Такой мощи Синеус не держал в руках ни в этой жизни, ни в прошлой. Тысячу лет отцовский подарок пролежал под наковальней и всё-таки попал к тому, кому предназначался.

Скальды в отцовском зале пели, что рогом с этим именем созовут на последнюю битву. Для тварей на причалах она начиналась сейчас.

Упёршись ногами в доски, Синеус набрал полную грудь воздуха и протрубил.

Сначала загудел под ногами причал. Вода у кромки подёрнулась мелкой частой рябью, и передние Водяные, присевшие для прыжка, дрогнули. Потом звук окреп, низкий и тяжёлый, и грудью он чувствовал его раньше, чем слышал ушами.

Рёв ударил по гавани, как шторм бьёт о волнолом, отразился от замковой скалы, и казалось, что трубят два рога. В пакгаузах разом вылетели стёкла, с крыш сорвало черепицу, а чайки, кружившие над причалами, взорвались перьями и кровавой взвесью. Стражу спасли стены складов: за ними люди только кричали, зажимая уши.

Звук покатился по причалам, и Синеус ощущал даром каждый скелет, до которого тот дотягивался. Кости Водяных взорвались гранатами, и осколки картечью вошли в мясо. Всё уложилось в долю мгновения, но Синеус ощутил этот миг до последней мелочи. Ноги под тварями сложились, вывернувшись коленями назад. Рёбра брызнули обломками, которые прошили шкуру изнутри и веером встали из стыков брони. Хребты треснули по всей длине, и Водяные переломились пополам, будто их ударили о колено, ещё до того, как упали. Черепа разорвало, и из пастей и пустых глазниц забили фонтаны чёрной жижи. Остатки скелетов тут же раскрошились в труху, и каждая тварь осела внутри уцелевшего панциря, как мешок с песком, а из щелей брони вместе с жижей посыпалась костяная пыль.

Один Водяной успел прыгнуть, но долетел до остеоманта уже без костей и шлёпнулся ему под ноги, как мокрая шкура. Твари валились рядами, ближние раньше, дальние следом, и полоса упавших тел катилась от рога к морю быстрее, чем уцелевшие успевали развернуться. Те, что ещё висели на сваях, срывались обратно в воду бесформенными тушами. Сотни скелетов на причалах лопнули за один удар сердца. У кромки звук упирался в воду и глох.

Синеус трубил, пока не кончился воздух, и всё это время рог бился у него в руках, как живой. Над причалами повисло облако костяной пыли и медленно оседало.

Когда он опустил рог, руны на нём погасли, и в гавани стало так тихо, что слышно было, как вода плещет о сваи. От первой ноты прошло не больше десятка ударов сердца, а на причалах от складов до самой кромки не осталось ни одной стоящей твари. Доски под грудами тел почернели от жижи. Резерв опустел разом на 40%.

Первая волна полегла на причалах. Вторая в это время ещё шла под водой.

Она вынырнула у самой кромки, пока Синеус переводил дух. Твари выбросились на доски сразу в трёх местах: у пакгаузов, у кранов и у королевского причала, и стража, выскочив из-за складов, встретила их огнём в упор. Через несколько мгновений люди и Водяные перемешались в общей свалке на причалах, и трубить стало нельзя: рог убил бы людей вместе с тварями.

Спрятав рог, Синеус выпустил из предплечья костяной клинок длиной в руку.

Дальше пошла грязная работа. Он рубил по суставам, по стыкам пластин, где хрящ был тоньше, а у тварей, не защищённых аурой, ломал кости изнутри, дотянувшись до них даром. Когти рассекли ему бедро до кости, и мышцы тут же поползли навстречу друг другу, стягивая рану. Боли он привычно не замечал. Другой твари, вцепившейся ему в плечо, он оторвал голову вместе с куском собственного мяса. На «Эйнаре» ударило палубное орудие, снаряд лёг у кромки и раскидал Водяных, ещё выбиравшихся из воды, по гавани вперемешку с досками. Только теперь завыл сканер на мачте корвета, опоздав на целую схватку.

Лесных Стражей теснили к пакгаузам. Из воды выбиралось всё больше тварей, и гавань держалась на честном слове.

Пробиваясь к очередной из них, Синеус успел подумать, что раз Водяные вышли из рек в море, то под угрозой теперь вся Балтика с проливами и каждый порт на её торговых путях.

Ещё он понял, что толку от него здесь мало: он был одним клинком из многих, а твари шли, пока их гнала песня Кощея. На Рыбинском море гнездо держалось, пока жил Жнец, и рассыпалось в тот миг, когда его хребет лопнул. Значит, и здесь бить надо было в голову. Крикнув старшему из портовой стражи держать пакгаузы, Синеус побежал вдоль набережной к проливу.

* * *

Шесть кристаллов Маяка начали лопаться один за другим, каждый с сухим хлопком.

Золотистый свет в спальне дрогнул и ослаб наполовину. Артефактор отдёрнул руки от раскалившейся рамы.

– Перегрузка! – крикнул он. – Кристаллы не держат!

Сигурд вспомнил Детройт: там кристаллы Маяка тоже трескались один за другим, когда их перегрузили нарочно, только перед этим Маяк успел выжечь в Хладе рану, которая так и не затянулась. Здесь свет просто гас.

– Не дожгли, – голос Полины сорвался. Она вела ладонями вдоль позвоночника Свена, от шрама вверх и обратно, и лицо у неё было белым. – Скверна жива, она уже ползёт назад. Без новой силы зона вернётся.

Выхватив магофон, Василиса ткнула в него пальцем, потом ещё раз.

– Молчит, – бросила она.

Княжна сунула магофон в карман и вылетела из спальни, хлопнув дверью.

Сигурд остался на стуле матери, держа брата за руку. Бежать следом он не мог.

* * *

Василиса взлетела на стену раскрасневшаяся, с выбившимися из косы прядями, и Эрик понял, что со Свеном беда, ещё до того, как она заговорила.

– Маяк треснул! – крикнула она Платонову. – Свену нужна сила, прямо сейчас!

Прохор обернулся к ней не сразу. Он смотрел на канал, где Йотуны снова и снова мостили разбитую дорогу, и Эрик видел, как у гостя дёрнулась щека. Уйти просто так Платонов не мог, и конунг понимал это не хуже него. Натиск всё это время только рос, и теперь север держался уже не столько на орудиях, сколько на этом человеке. Уведи его сейчас со стены, и через несколько минут Йотуны взберутся на гребень. Значит, прежде чем уйти, Платонову предстояло сломить северный натиск.

Сначала вздрогнула стена. Под дальним берегом пролива, у поднимавшихся из воды гранитных скал, камень пошёл трещинами, и из него начало выходить что-то огромное. Эрик видел, как из гранита выступает голова, потом шея, потом плечи, как камень на ходу темнеет и становится базальтом, как по стыкам между плитами проступает рыжая текучая магма. Длина дракона от морды до кончика хвоста достигала двадцати пяти метров. Раскинувшись на пятьдесят метров, крылья заслонили половину канала. В раскрытой пасти торчали зубы из чёрного алмаза. Оттолкнувшись от скалы, каменный зверь ударил крыльями, и по воде пошли волны.

Он упал на ледяную дорогу всей тушей. Лопнувший под ним лёд утащил в воду десятки Йотунов. Дракон раскрыл пасть, и на лёд хлынула магма, тягучая, рыжая, раскалённая в середине струи добела. Лёд не таял, а взрывался паром, и в этом пару корчились и падали твари.

Проследив за взглядом Платонова, Эрик посмотрел в небо. Низкие серые облака, висевшие над проливом всё утро, потемнели и заблестели: на глазах они становились стеклом. Потом всё это посыпалось вниз.

Обсидиановый дождь накрыл канал от стены до северного берега. Тысячи раскалённых осколков вулканического стекла величиной с ладонь падали на лёд и на тех, кто по нему шёл. Обсидиан прошивал ледяные панцири Йотунов, а лёд, шипя под ним, трескался и проваливался. Над проливом стоял сплошной стеклянный звон.

Криомантию Эрик считал грозным оружием и за всю жизнь не встретил мага, который заставил бы его в этом усомниться. Сила Платонова превосходила его собственную во много раз, и рядом с тем, что творилось сейчас над каналом, его мороз казался инеем на оконном стекле. Несколько ночей назад, у мёртвых лоз жены, он решил встать рядом с этим человеком. Теперь он видел, кого выбрал в союзники.

Йотуны редели на глазах, и северный натиск слабел.

* * *

Уцелевшие на кусках льда Йотуны разом остановились, Летуны над проливом закружили на месте. Такой силы Бездушные здесь не ждали и растерялись.

Голос пришёл мне в голову, холодный и тяжёлый, как вода на глубине, и всё же в нём сквозило… удивление, если это слово вообще применимо к безэмоциональной и бездушной твари.

«Хродрик… Тебя здесь не должно быть…»

Так говорить мог только Кощей, а такие твари в волне всегда главные. Меня он не видел, а нащупал по силе, выплеснутой мной вовне, и по ней узнал: эту силу его хозяин встречал и в Гавриловом Посаде, и в Детройте, а что видел хозяин, помнили и его Лорды.

«Он самый, – ответил я. – Уводи своих, пока есть кого уводить».

«Господин указал одну цель, – Кощей говорил медленно и ровно. – Мальчишку в башне. О тебе он не сказал ни слова».

Тварь рассуждала здраво, как человек, а не как зверь.

Потом Кощей замолчал, и я понял, что он слушает своего хозяина.

«Теперь сказал, – произнёс голос, и в нём прорезалось что-то новое, похожее на почтение. – Попроси его, Хродрик, и мальчишку оставят в покое».