Текст книги "Император Пограничья 32 (СИ)"

Автор книги: Саша Токсик

Соавторы: Евгений Астахов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц)

– У нас леса на полмира и руда, какой позавидовал бы любой Бастион, – сказал он и передвинул защитника на две клетки. – А казна у отца беднее, чем у иного ярла. Знаете почему?

У природы имелась неприятная привычка прятать богатства в местах, откуда их дорого доставать. Жалованье солдатам при этом требовалось выдать к концу недели.

– Догадываюсь, но послушаю вас.

– Домен сидит на Балтике, а на запад из Балтики ведут две дороги, и обе датские. Первая через Эресунн, между Копенгагеном и Мальмё, мимо Хельсингборга с натянутыми поперёк пролива цепными бонами. Вторая через Большой Бельт, в обход Зеландии с юга. Третьей дороги нет: обойти Данию морем нельзя. Каждое наше судно, идущее на запад, проходит под пушками датских крепостей и платит пошлину. Выходит, с каждой проданной нами бочки смолы и чушки железа Копенгаген получает свою долю.

О датской пошлине при мне рассуждал ещё капитан «Эйнара», довольный тем, что на этот раз платить не ему. Свен говорил о ней ровно, и в голосе у него пряталась злость, копившаяся годами.

Он развернул коляску к столу, дотянулся до карты и взял карандаш.

– Здесь Меларен, – грифель упёрся в озеро за Стокгольмом. – Баржи из столицы уже сейчас ходят по нему на запад, в глубь страны. От его западного края до Венерна, нашего самого большого озера, нужно прокопать канал. За Венерном ещё один, покороче, а дальше река выведет судно к западному берегу, в Скагеррак, пролив между Норвегией и Ютландией. Весь путь – четыреста тридцать километров. Триста десять из них суда пройдут по озёрам и рекам, которые уже есть, а копать придётся сто двадцать: сотню до Венерна и двадцать за ним.

Карандаш прошёл на запад по цепочке пометок и остановился у моря.

– Оттуда открытое Северное море. Датские проливы остаются в стороне, и платить Копенгагену становится не за что.

Я встал и подошёл к столу. Пометки на карте копились не один вечер: рядом с бледными, едва различимыми линиями шли свежие, обведённые по нескольку раз, а на полях теснились столбики цифр. Все записи вывела одна рука, и я предположил, что принц разрабатывал проект в одиночку.

Линии на картах бывают двух видов: одни потом становятся дорогами, другие так и остаются карандашом. Отличить их заранее не может никто, и меньше всех тот, кто их провёл. Говорить со Свеном я решил как с равным: всерьёз и без скидок на коляску.

– Морское судно по вашему каналу пройдёт? – спросил я.

– Нет, для него там будет слишком мелко и узко.

– Значит, в Стокгольме грузы перекладывают на баржи, а на западном берегу обратно на корабли. Каждая перевалка стоит денег и отнимает время. Вы считали, какую долю сэкономленной на пошлине суммы она съест?

В моё время корабли с Балтики перетаскивали к южным рекам волоком, на катках, а где и на плечах, и я хорошо помнил, во что это обходилось: гребцы срывали спины, а местные князьки, державшие волоки, брали серебро с каждой ладьи.

Свен помолчал, потом написал на полях карты мелким почерком: «перевалка».

– Прикидывал вчерне, пересчитаю.

– Дальше. Венерн лежит выше Меларена, а оттуда предстоит спуск к морю. Значит, суда придётся поднимать и опускать, и без шлюзов вам не обойтись. Сколько их понадобится?

– Около двух десятков.

– Лопатами такой канал будут копать лет двадцать, – сказал я. – С геомантами дело пойдёт быстрее. Я знаю, как это делается.

Великие стройки начинает один правитель, а завершает его внук, к тому времени смертельно уставший о них слышать.

Свен посмотрел на меня поверх карты.

– И, надо думать, знаете, у кого это получается лучше всех.

– Знаю, и советую не начинать письмо со слов «для вас это пустяк».

Хмыкнув, Свен дописал на полях второе слово.

– Зима, – продолжил я. – Проливы почти никогда не замерзают, а ваши озёра стоят подо льдом месяца по четыре. Всю зиму канал будет мёртв, и датчане это знают не хуже вас.

Третье слово легло под первые два.

– Оборона. Канал, как вы уже сказали, протянется через леса на сотню с лишним километров, а каждый шлюз – это ворота, которые ломаются одним ударом. Бездушные или чужие диверсанты успеют разрушить их до подхода вашей стражи. Нужна служба, охраняющая всю линию, как мои Стрельцы охраняют дороги.

– Ваших Стрельцов я видел в Эфирнете, – Свен покрутил карандаш в пальцах. – Одолжите?

– Научу.

– Жаль. Одолженных можно было бы забыть вернуть.

Записав четвёртое слово, Свен подчеркнул его дважды. Найти способ построить канал ему явно хотелось куда больше, чем доказать свою правоту.

– И последнее. Процессоры, кроме датчан, вам никто не продаст. Узнав о канале, Копенгаген просто прекратит поставки.

Карандаш замер над бумагой. Свен долго смотрел на огонь в камине.

– На это ответа у меня нет, – признал он. – Пока.

Это «пока» понравилось мне больше любого готового ответа: принц не стал сочинять отговорку на ходу.

Вернувшись к доске, я сделал ход, который обдумал, глядя, как он пишет.

– Датчане не станут спокойно смотреть, как вы под них копаете.

– Об этом я думал дольше, чем обо всём остальном, – Свен, тоже развернувшись к доске, не глядя двинул защитника. – Канал целиком лежит на нашей земле. Нападение на него означало бы войну с нами. А Бастиону запрещено начинать войну против княжества или королевства, иначе Совет Бастионов спустит на него Арбитров. Вам ли не знать этот пункт, Ваше Высочество: в конце лета Париж с Берлином как раз пытались обвинить вас в его нарушении. Такая война обойдётся датчанам дороже потери пошлин.

Этот пункт я и правда знал хорошо. Тогда я отвёл обвинения, доказав, что войну первой начала Астрахань, причём без объявления: чужими руками жгла мои баржи и топила буксиры.

– Арбитры вмешиваются при объявлении войны, – сказал я. – Войну без объявления они замечают, когда уже сгорели баржи.

– Тогда пусть замечают сразу, – ответил Свен, глядя на доску. – О каждом нападении Совет Бастионов узнает в тот же день, с именами и доказательствами.

– Тогда датчане перекупят норвежцев, а те закроют Скагеррак.

– Попробуют. Поэтому Норвегия войдёт в дело раньше, чем датчане успеют сделать ей предложение. Норвежцы, торгующие на Балтике, платят Копенгагену всякий раз, когда уходят домой. По каналу они будут уходить без пошлины. Датские деньги однажды кончатся, а канал останется, и в Бергене это посчитают быстрее, чем в Копенгагене. На таком расчёте можно построить не только канал, но и союз.

Это правда. Союзы, скреплённые клятвами вечной дружбы, редко переживали обоих друзей. Общая прибыль внушала мне больше доверия: наследники тоже любили деньги.

Дорогу в Берген Эрик уже знал: по его просьбе норвежская королева прислала в Детройт Эстлунда со стрелками. Сын собирался пройти по ней дальше отца.

Свен взял одного из моих нападающих, зажатого между двумя защитниками, и поставил его рядом с доской.

– И главное. Мне не нужно, чтобы по каналу возили все грузы Домена. Мне нужно, чтобы в Копенгагене поверили, что так и будет. Задолго до постройки первого шлюза Совет Гильдий сам предложит снизить пошлину, лишь бы стройку остановили.

– И вы согласитесь?

– Соглашусь, – Свен впервые за вечер улыбнулся. – И копать продолжу.

Я повидал немало правителей, и большинство из них думали на один ход вперёд: как захватить чужое или удержать своё. Парень в коляске продумывал ход, после которого противник сам платит, лишь бы проиграть подешевле. Передо мной сидел будущий правитель, и корону, над которой он вчера шутил, я без труда мог на нём представить.

Я посмотрел на доску и понял, что партию уже не спасти. Весь вечер Свен стягивал защитников к левому краю, а я перебрасывал туда нападающих, мешая ему вывести короля. Тем временем король сместился вправо, и между ним и краем доски не осталось ни одной моей фигуры. Рассказывая о канале, способном принести выгоду ещё до открытия, Свен отвлекал меня угрозой прорыва слева. Я поверил в эту угрозу и освободил ему путь справа.

Король встал на край доски.

– Вот так выглядит проход без датской пошлины, Ваше Высочество, – с улыбкой сказал Свен и откинулся в коляске.

В моих покоях, привалившись к подоконнику, меня ждал Синеус. До утра, когда за дело возьмётся Хоакин, нам с братом было о чём поговорить.

Глава 8

Брат так и не отошёл от окна. Комнату едва освещали угли в камине, а светокамни в настенных держателях он так и не зажёг. Окно гостевых покоев, пробитое в стене толщиной почти в метр, пряталось в глубокой нише, как бойница. За стеклом темнела вода залива, а на дальнем берегу редкими точками горели огни.

На подоконнике у его локтя лежала медная монета. Рядом валялся десяток обгорелых спичек, а самокрутка торчала у брата за ухом нераскуренной. Положив руки на холодный камень ладонями вниз, он не двигался.

Сколько я помнил брата, он всегда что-то вертел в пальцах: в детстве теребил камешки и щепки, а теперь гонял по костяшкам монету, даже сидя на совещании и делая вид, что слушает. Утром у постели Свена брату стало плохо, и я списал это на усталость. Теперь я уже не мог успокоить себя этим объяснением. Такими неподвижными я видел его совсем недавно, когда мы пристали к берегу, и брат тогда тоже не курил.

– Проиграл мальцу? – спросил он, не оборачиваясь.

– Вчистую.

– Это хорошо, – хмыкнул Синеус. – Значит, голова у парня работает лучше спины. Конунгу это важнее.

Весь день при посторонних он изображал барона Пожарского: отвечал коротко, держал спину прямо и улыбался одними губами. Здесь, за закрытой дверью, говорил уже Синеус, и в голосе слышалась хрипотца.

– Ты хотел знать, что я почуял в кости, Хродрик.

Придвинув кресло к окну, я сел, чтобы не стоять у брата над душой.

– Хотел.

– Ты утром, наверное, решил, что я учуял родню, – он наконец повернулся ко мне, и отсвет углей лёг на кривую и злую улыбку. – Такую же мертвечину, как во мне, только чужую.

– Ты же знаешь, что я о тебе так не думаю.

Брат меня словно не услышал.

– С мертвечиной в тварях я знаком хорошо. Поверь, она везде одинаковая и тупая, как гнилая доска. А в этой кости сидит та же сила, что когда-то захватила меня. Не похожая, Хродрик, а та же самая. Три месяца она владела моим телом, проверяя, гожусь ли я. Такое ни с чем не спутаешь. Душившую тебя руку узнаёшь и в темноте.

Я молчал, сжимая подлокотник крепче, чем требовалось. Значит, я оказался прав, и за увечьем Свена стоял тот самый враг, что под Псковом сделал из моего брата Химеру. Пока принц острил про клад, Синеус две минуты держал руку на месте, хотя под пальцами у него была та самая сила, что когда-то хозяйничала в нём.

– Эта дрянь однажды вложила мне в руку костяной нож и воткнула его тебе под лопатку, – сказал он ровно, глядя на угли. – Сегодня я нашёл её в парне, в котором течёт кровь Хакона. Опять в нашей родне… Столько веков спустя я наконец дома, и встретила меня здесь она.

Потянувшись к монете, он на полпути убрал руку.

– Что это значит, я не понимаю, – добавил он. – Может, ничего. Может, что-то крайне важное. Так или иначе, на душе паршиво.

Бьёт ли враг по нашему роду нарочно, не знал и я. Ответ мог найтись в останках хельбьёрна, покалечившего Свена, и среди вещей Ингрид. Череп той твари, по словам Сигурда, до сих пор хранился у них. Утром этим должен был заняться Хоакин.

Про Хильду и про свою догадку насчёт её раны я промолчал. Заподозрив, что его остеомантия могла её спасти, брат взвалил бы на себя ещё и вину за её смерть, а его и без того тяготило прошлое.

– Стража, наверное, решила, что русский барон считает пушки, – снова заговорил он, – а я смотрел на берег. С судна я половину мысов не узнал, а сверху узнал почти все. Я не сомневался, что за столько веков эта земля стала мне чужой, а она так и осталась домом.

Он помолчал.

– А Хакон тогда остался.

Я вспомнил двоюродного брата нашего отца, одноглазого упрямца, что спорил с ним из-за каждой межи и каждого весла.

– Когда мы уходили на Русь, – продолжил брат, – он стоял на причале со своими людьми, так и не махнув рукой. Помню, я, посмеиваясь, кричал ему с палубы, что он сгниёт на своих камнях, охраняя их от чаек. Что он тебе ответил, ты помнишь.

Ответ Хакона я не забыл: «Моё место – на земле предков». Не забыл и того, как в день отплытия он, повернувшись спиной к нашим парусам, пошёл вверх по тропе и ни разу не оглянулся. Тяжело он воспринял наш с дружиной уход.

– И поди ж ты, удержал свою землю… – Синеус кивнул на тёмное окно. – Я сплю под крышей его потомков и ем их хлеб, а они кормят дальнюю родню, даже не догадываясь об этом.

Мне вспомнился Детройт. Кронпринц достал секиру из кожаного свёртка, протянутого ему Бьёрном, а Стефан Пожарский, стоя у дальней колонны, слишком долго смотрел на неё. Тогда, лишь отметив этот взгляд, я пошёл дальше. Теперь секиру Хакона сжимала рука его далёкого потомка.

– И младшего зовут Сигурдом, – брат помолчал. – Как отца. Ещё в Детройте, когда я впервые услышал, как парня окликают по имени, у меня внутри всё оборвалось.

Отец наш, ярл Сигурд Железный Кулак, выковал мой меч и погиб, прикрывая отход беженцев во время Кровавой зимы. О совпадении имён я думал, но редко и мимоходом. Синеус прежде о нём не заговаривал, и я не знал, насколько сильно его это задело.

– Хакон оставил потомкам трон, – брат криво усмехнулся. – А я, уйдя за тобой, получил пробуждение в окружном морг за океаном. С выбором я, конечно, не прогадал.

За этой шуткой я слышал то, чего брат вслух не говорил никогда: Хакон прожил свой век и умер человеком, а у Синеуса враг отнял даже достойную смерть.

Слов, которые тут помогли бы, я не знал, а пустые он распознал бы сразу. Поэтому, поднявшись, я приблизился, вынул у него из-за уха самокрутку и протянул ему. Он зажал её губами, а я, чиркнув спичкой, поднёс огонь. Посмотрев на него, потом на меня, он хмыкнул и затянулся.

– Раз уж я здесь, – сказал он, выпустив дым в сторону окна, – хочу съездить в Рослаген и посмотреть, где стояла наша крепость. Если от неё хоть камень остался.

– Съездим. Как только выдастся свободная минута.

– У тебя? Свободная минута? – Синеус фыркнул. – Ладно. Подожду. Мне спешить некуда.

Взяв монету с подоконника, он пустил её по костяшкам, от мизинца к указательному пальцу и обратно. Только тогда я вернулся в кресло и откинулся на его спинку.

Наутро после завтрака мы собрались возле кладовой. Конунг ещё накануне разрешил нам осмотреть трофей и передал с управляющим ключ от старой башни. Сигурд пришёл раньше всех и ждал у камина, заложив большие пальцы за ремень. Явившись, Хоакин первым делом с профессиональным интересом оглядел медвежью шкуру на полу.

– Отменный мех, – одобрил он. – В Толедо за такую можно получить двести золотых. Или три года каторги, смотря как повезёт.

Риск я просчитал ещё ночью. Хоакин предупредил, что вещи, которые помнят смерть, читаются тяжелее всего и выбраться из них сам он может не успеть. На такой случай аркалиевая цепочка служила предохранителем: стоит надеть её, и транс обрывается. Поэтому я держал её в правом кармане, не выпуская из пальцев.

Череп лежал за дверью, в углу, куда почти не доставал свет из окна. Очертаниями он походил на медвежий, а размером был с пивной бочонок. От переносицы к затылку шёл костяной гребень, скулы обросли шипами, а верхние клыки загибались наружу, как у кабана.

Синеус заглянул к нам, пока Сигурд снимал трофей с крюка. На череп брат не посмотрел.

– Пойду погуляю, – бросил Синеус, ни к кому не обращаясь. – Отойду на сорок метров, как положено. Если хватитесь, я во дворе.

Хоакин проводил его взглядом и замер, прислушиваясь к чему-то внутри себя. Шаги в коридоре стихли, и через минуту ибериец облегчённо повёл плечами.

– Вернулось. Каждый раз будто уши после нырка отложило. Рядом с бароном я чувствую себя обычным человеком, и ощущение это, скажу вам, унизительное.

Сигурд опустил череп на стол перед психометристом. В затылочной кости виднелось аккуратное квадратное отверстие, выпиленное когда-то, чтобы вынуть кристалл Эссенции.

– Мы с Эйнаром выследили эту тварь через год, – пальцы кронпринца поднялись к старому шраму на скуле и сразу опустились. – Тушу сожгли, как положено. Череп Эйнар кинул сюда сам. С тех пор его никто не трогал.

Эйнара уже нет в живых, и этот трофей напоминал Сигурду сразу о двух братьях. Задерживаться на этом я не стал, потому что думал о другом. Вместе с тушей в огонь ушли и лапы, так что щербину на когте здесь не мог заметить никто, а обломанный кончик всё это время сидел в позвонке у Свена.

Хоакин снял пальто, повесил его на спинку стула и сел, поддёрнув манжеты. На левой ладони у него белел старый гладкий ожог. Потерев руки, он посмотрел на глазницы черепа с недоверием картёжника, которому подсунули чужую некраплёную колоду.

– Ваше Высочество, если я сегодня умру, похороните меня как дона Сесара де Бомона, – попросил он. – Надпись «Хоакин Вела» на камне никто и читать не станет.

– Не умрёшь. Цепочка при мне.

– Утешили. Висельника тоже утешает, что верёвка крепкая.

Он положил ладони на надбровные дуги черепа, уперев кончики пальцев в края глазниц.

Его передёрнуло сразу. Плечи поднялись к ушам, глаза закатились, на виске забилась жилка. Через минуту он заговорил, как всегда отрывисто и неясно.

– Бегу… – выдохнул Хоакин. – Земля летит из-под лап… Люди кричат… стоят столбами… Он их не трогает. Мимо… мимо…

Сигурд стоял не шевелясь.

– Глаза… – Хоакин сглотнул. – Глаза его, а смотрит не он. Сзади… за глазами… кто-то другой. Холодный. Древний… Не отсюда. Он смотрит его глазами, как в окно.

– На что он смотрит? – спросил я.

– На мальчишек… Двое. Светлые. Он перебирает их… как… как скот в загоне… Вот этого, младшего, разглядывает… долго… Нет. Не этот. Дальше.

Сигурд качнулся на каблуках.

– Спина… – пальцы Хоакина побелели на кости. – Тот, что постарше… стоит спиной… Прыжок. Удар. Пытается убить. Мальчишка падает слишком быстро. Перебивает ему спину. Когти входит в хребет… Хруст… Кончик обломился… застрял в кости…

Капля крови, выступившая у него из левой ноздри, повисла над губой.

– Тот, сзади… – голос сорвался на шёпот. – Доволен… Уходит. Тварь одна… ей больно… она бежит… Лес… Младший вернулся… с другим, светловолосым… старший с копьём… младший кричит… у него кровь на лице… Темно.

Хоакин сам отдёрнул руки и откинулся на спинку стула, хватая ртом воздух. Я разжал пальцы на аркалиевой цепочке.

Сигурд стоял у стола с окаменевшим лицом, и только кожа ремня скрипнула в его кулаке. Ему было четырнадцать, когда враг разглядывал его глазами твари, выбирая жертву, и узнал он об этом только сейчас, от чужого человека, в комнате своего отца. А в лесу рядом с ним стоял с копьём Эйнар.

Промокнув нос платком, Хоакин заговорил сухим, деловым тоном:

– Он знал, кого ищет.

Посмотрев на пустые глазницы, я с трудом заставил себя остаться на месте. Для чего ещё ему понадобился этот род, я всё ещё не понимал.

Забрав череп, чтобы положить его на место, Сигурд не сказал больше ни слова. Со двора, где остался Синеус, он глушил бы дар Хоакина и в спальне Свена: её окна смотрели туда же. Через слугу я попросил брата уйти подальше, и он спустился на пристань, к корвету.

По галерее мы с Хоакином шли медленно: испанец ещё опирался ладонью на стену. Навстречу попалась горничная с охапкой простыней. Прижавшись к стене, чтобы пропустить нас, она проводила психометриста скорее любопытным, чем почтительным взглядом. Похоже, в замке уже знали, что русский князь привёз с собой странного южанина.

Хоакин, всё ещё бледный, ухитрился отвесить ей поклон.

– Сеньорита, ради такого взгляда я готов падать перед вами на колени хоть каждый день.

Вряд ли горничная поняла хоть слово, но покраснела до ушей и поспешила прочь, прижимая к ногами юбку, с помощью чего выгодно подчеркнуло то, чем наградила её природа. Испанец так и смотрел мечтательно ей вслед.

Свен ждал нас в коляске у окна, одетый, с пледом на коленях. Постель уже заправили, а стул стоял у изголовья на прежнем месте. Теперь я разглядел на его спинке резьбу в виде дубовых листьев, а на сиденье выцветшую подушку.

– Мать сидела на нём, пока я лежал в горячке, – опередил мой вопрос Свен. – Это я помню, и ещё её руку. Дальше пусто. Очнулся я, когда её уже не стало.

Он кивнул психометристу на стул.

– Садитесь, дон ибериец. На нём давно никто не сидел, он соскучился.

Убрав подушку, Хоакин сел и положил ладони на края сиденья. Сфокусировать на прошлом во второй раз ему оказалось несложно.

– Горячо… – почти сразу выдохнул он. – Ладонь… мальчишечья… горит. Лихорадка. Она держит её… двумя руками… не отпускает…

Свен не шевельнулся.

– Она не колдует… – Хоакин нахмурился, не открывая глаз. – Ничего не плетёт… Держит, и всё… А из неё в него течёт… тепло… нет… она сама.

Жилка на его виске билась всё чаще.

– Дни… много дней… свет в окне, темно, опять свет… Она бледнеет… руки у неё холодные, а ему легче… Мужчина в дверях… высокий… Спрашивает… Она улыбается ему…

Тут Хоакин заговорил по-шведски. Голос остался его собственным, но зазвучал непривычно мягко, а артефакт-переводчик отставал от речи на полслова:

– Я просто устала, Эрик. Иди, я посижу ещё.

Свен закрыл глаза. Я смотрел на его руки: пальцы на ободах колёс побелели.

– Уходит… – прошептал Хоакин, посерев лицом. – Уходит из неё… из меня… холодно… пальцы не чувствую…

Губы у него посинели, дыхание стало поверхностным. Взяв его за запястье, я почувствовал, что пульс слабеет. Ждать, чем это кончится для него самого, я не стал и, не выпуская его руки, обернул вокруг неё аркалиевую цепочку.

Обмякнув, Хоакин начал сползать со стула. Я подхватил его и усадил на пол, спиной к кровати. Он глотал воздух открытым ртом, держась за горло.

– Madre de Dios… – прохрипел он. – Она умирала, а я проживал это вместе с ней.

Налив в кружку воды из стоявшего на столике графина, я сунул её ему в руки. Через минуту я снял цепочку, чтобы не мучить Хоакина: чтение уже прервалось. Допив и отдышавшись, Хоакин покосился на меня снизу вверх.

– Для человека, которому обещали, что он не умрёт, я подошёл к этому слишком близко, Ваше Высочество.

Свен открыл глаза. Лицо у него не дрогнуло, и чего ему стоило это спокойствие, я мог только догадываться. Правая рука у него разжалась на ободе колеса и легла на плед ладонью вверх. Заметив это, он сжал пальцы и убрал руку под плед.

Я думал об Ингрид. Ни разу к ней не прикоснувшись, Тот-кто-за-Гранью всё равно погубил её. Когда-то он так же отнял у меня Хильду. Челюсть у меня свело так, что заныли зубы. Хотелось убивать…

– Лекари потом говорили, что она надорвалась, – Свен подкатил коляску ко мне. – Хотя лечить меня ей было нечем: мать была фитоманткой. Не знаю, поможет ли вам это.

Это было как раз то звено, которого мне не хватало. Фитомантия позволяет выращивать растения, но передать через неё свою жизнь другому человеку нельзя. Значит, жизнь из Ингрид в сына перетекала иным образом. Благодаря Таланту?..

– Их руки были как сообщающиеся сосуды, – подал голос Хоакин с пола, не открывая глаз. – Сколько она держала сына за руку, столько из неё и уходило в него, днём и ночью. Изнутри это не походило на колдовство: ни слов, ни усилия.

Так, что мы знаем? Этот Талант ничего не создавал. Он лишь отдавал то, что было у его носителя, открывая между двумя людьми канал. Такого Таланта я не встречал ни в той жизни, ни в этой. Не найдя лучшего слова, я назвал его про себя Проводником. Судя по всему, он пробудился у Ингрид ровно в тот момент, от страха за жизнь сына, хотя обычно Таланты будит смертельная угроза собственной жизни. Иначе бы вся семья знала о её Таланте. Пользоваться им она не умела. Лишь чувствовала, что от её касания Свену становится лучше.

Оставалось понять, почему Ингрид отдавала сыну собственную жизнь, а не пропускала через себя магию лекарей, которой вокруг Свена было в избытке. Это я тоже примерно понимал. Во-первых, о своём только пробудившемся Таланте Ингрид скорее всего вообще не знала, а значит, не могла и выбирать, что пойдёт по каналу. Такова рода сложная манипуляция требует и строгого контроля над Талантом, чего у неё тогда не было, и понимания, что такая техника в принципе возможна.

Во-вторых, проклятье не рвёт мясо и органы, а выпивает саму жизнь: так же оно убило и Хильду. Целительство сращивает кости и восстанавливает нервы, но восполнить утраченное может только жизнь. Поэтому человека с таким проклятьем лекари спасти не способны: рану они затягивают, а жизнь всё равно уходит.

В-третьих, и это самое главное, принятая через Талант чужая магия лишь пополнила бы резерв Ингрид, а превратить её в жизнь фитомантия не могла. Свою жизнь она передавала напрямую, постепенно угасая, и со стороны это выглядело болезнью. Безопасной меры она не знала и знать не могла: Талантом она не владела, а проклятье пило быстрее, чем та способна была восполнить. Этим её Талант напоминал бесконтрольное переливание крови, способное убить щедрого донора.

– Какой у вас был дар до ранения? – спросил я Свена.

– Витамантия.

Любопытно. Крайне редкая специализация. Во всем Угрюме у нас ровно один такой маг, и то ребёнок.

– Меня учили с детства, и учитель уверял, что к двадцати годам я стану лучшим витамантом Севера. Кое в чём я к двадцати и правда стал лучшим: разворачиваю коляску там, где даже лакей с подносом не развернётся, – парень пожал плечами. – После Хельбьёрна дар угас, так все говорят.

В этом я сомневался: возможно, принца поддерживала именно витамантия, только непонятно как. Сама по себе она превращает в жизнь лишь магию, накопленную в резерве мага. Одного этого запаса против проклятья не хватило бы, а Свен прожил с ним четырнадцать лет. Значит, он откуда-то получал магию сверх собственного запаса.

– Вы замечали за собой что-нибудь странное? – спросил я. – Любые мелочи.

– Замечал. Раз уж у нас консилиум, у меня для него есть данные, – Свен сунул руку под плед.

Он вытащил записную книжку в потёртом кожаном переплёте. Разлинованные в столбцы страницы он исписал плотно, без помарок.

– Я давно веду записи о своём состоянии. Когда лекарь не приходит, ночью холоднее. Мёрзнет не комната, а я сам. В такие недели у моей двери слуги находят дохлых мышей. Иногда находят бабочек. Кошку нашли мёртвой ровно в ту неделю, когда он болел. Видимых ран на них нет. Про холод я отцу не говорил, у него и так хватает забот. Объяснения у меня нет. Диагноз ставьте вы, я только считал.

В моё время князья записывали долги и обиды, а этот парень записывал дохлых вредителей, и толку от его тетради было больше. Я посмотрел на подоконник. Вчерашней бабочки там уже не было.

Из рассказа Свена выходило, что без помощи лекаря его тело, убиваемое проклятьем изнутри, пыталось спастись, забирая жизнь у мелкой живности поблизости. Это было первое проявление… вампиризма, и о нём не знал даже сам Свен. Витамантия не позволяет забирать чужую жизнь, поэтому у Свена скорее всего тоже пробудился Талант. Устроен он так же, как у Ингрид, только она жизнь по каналу отдавала, а сын берёт. Думаю, Ингрид бы тоже так смогла, если бы знала, что делает. Вот только пить жизнь людей она бы не стала: не тот она была человек, да и сил на это ей не хватило бы. Гибли ли тогда звери вокруг самой Ингрид, теперь уже не узнать. Если её угасающее тело и тянуло к себе чужую жизнь, спасти её такие крохи не могли. Талант передаётся по крови: больше чем в половине случаев ребёнок получает его от родителя. Так что шансы велики…

Я заговорил вслух:

– Когда ваш лекарь болел, вы чуть не умерли, и дело тут не в лихорадке. Лекари вас не лечат, Ваше Высочество, а «кормят», сами того не понимая, что именно происходит с их магией. Она идёт по каналу в ваш резерв, а витамантия превращает её в жизнь и сама отправляет туда, где её пьёт осколок. Постоянная подпитка и не даёт вам умереть.

Теперь я знал, куда девалась сила старого лекаря, которую я вчера не сумел проследить магическим зрением. В резерве Свена целительская магия переставала быть целительской и годилась только как топливо для витамантии. Лекари считали, что их сила уходит впустую, и всё равно приходили каждое утро, потому что иначе сыну конунга становилось хуже.

Поэтому-то Оболенский и говорил, что истратил на парня в три раза больше энергии, чем на обычное исцеление.

– По какому каналу? – Свен поднял на меня глаза. – У меня нет никакого канала.

– Есть. Тот же Талант, что был у вашей матери. Вы о нём не знаете, потому что он работает сам по себе.

Переведя взгляд с меня на собственную ладонь, лежавшую на записной книжке, Свен разглядывал её долго и внимательно.

– Выходит, мышей у моей двери душил я. Отец будет счастлив узнать, что вырастил кота, – хмыкнул он наконец.

Коротко засмеявшись, Хоакин на полу тут же закашлялся.

– Бывает хуже, Ваше Высочество, – просипел он, едва переведя дух. – Я знавал одного герцога, который вырастил шакала и ещё этим гордился.

– Почему мыши, а, например, не слуги? – спросил Свен уже ровным, деловым голосом. Он явно понял, что происходило с мелкими вредителями.

– Чтобы забрать чужую жизнь, надо продавить двойную защиту: ауру у мага и волю. У мыши нет ауры и почти нет воли, а спящая кошка не сопротивляется вовсе. Бодрствующего человека защищает хотя бы воля, поэтому мрут звери, а слуги и лекари живы. Против того, что пьёт осколок, мыши – капля в море: удерживают вас лекари, а звери лишь добавляют немного сверху. В ту неделю даже жизнь кошки не восполнила потерь.

Витамантия Свена целиком уходила на то, чтобы превращать чужую магию в жизнь, и лечить рану ей было уже нечем. Снаружи эта работа ничем себя не выдавала, поэтому дар и казался угасшим. Осматривая принца, Оболенский заметил широкие, хорошо развитые магические каналы. Они ежедневно выдерживали нагрузку, какая не снилась ни одному ученику.

Осколок выпивал чуть больше жизни, чем восполняла витамантия, и за годы эта нехватка истощила ткани вокруг раны. Полина заметила последствия раньше, чем мы поняли причину. Свен медленно проигрывал.

– Вы помните хоть что-нибудь из тех дней? – спросил я. – Может, какие-то ощущения?

– Я уже сказал. Горячка, потом похороны.

Я мог лишь догадываться, как всё произошло, но другая картина не складывалась. Талант, доставшийся Свену от рождения, пробудился под руками матери, когда та, умирая, уже не могла поддерживать в нём жизнь. Начав принимать магию лекарей через собственный канал и превращать её витамантией в жизнь, сын стал обходиться без её помощи, а Ингрид, отпустив его руку, умерла: отданную жизнь вернуть она уже не могла. Похоже, потрясение лишило Свена воспоминаний об этих днях, а вместе с ними и о пробуждении Таланта.

Один и тот же Талант мать погубил, а сына спас, и разница лежала именно в витамантии. Эта магия даёт чистую жизнь, прямую противоположность энергии смерти, из которой рождаются Бездушные. Для них она губительна, и любой маг с этим даром опасен для голодных тварей. Резерв обычного витаманта рано или поздно кончается, а резерв Свена через Проводника могут пополнять другие, и потому он становится живым Маяком Жизни. Знал ли Тот-кто-за-Гранью про Талант, спавший в крови матери, или охотился только за витамантом, я сказать не мог. В обоих случаях четырнадцать лет назад враг убирал с дороги того, кто однажды стал бы выжигать его силу.