Текст книги "Император Пограничья 32 (СИ)"

Автор книги: Саша Токсик

Соавторы: Евгений Астахов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 18 страниц)

Глава 17

У Раисы в амулете связи щёлкнуло, и сказанное бароном «Уходите» так и осталось последним, что она от него услышала. Дважды надавив на амулет пальцами, она попыталась вызвать Пожарского, но канал молчал. Оглянувшись на бегу, Лихачёва успела заметить его спину под фонарями боковой улицы и магов дома Верде, гурьбой нёсшихся следом с поднятыми жезлами. Потом всё заслонил угол дома.

За отрядом погнались стражники, человек восемь, без единого мага. Городская стража во всём мире устроена одинаково: бегает она быстро, только пока на неё смотрит начальство, и Раиса очень надеялась, что здешняя не исключение. Сзади кто-то заорал, и амулет-переводчик повторил:

«Это его люди! Держи их!»

Раиса понимала, отчего погоня так поредела. Подняв тревогу из-за Пожирателя, той самой твари, против которой здесь и ставили арки, город считал поимку его спутников делом второстепенным. Ради этого Стефан и уводил преследователей за собой.

Всю ночь укрываясь под аурой барона, Раиса впервые за годы позволила себе положиться на чужую защиту. Теперь, оставшись без него, тенебромантка могла противопоставить целому городу лишь собственный дар. От него зависело, догонят ли их местные полицейские.

Федот, не оглядываясь, вёл отряд вниз по уступам улиц к станции, у которой стояла отведённая им днём гостиница. Ящик тащили Евсей и Гаврила, Хоакин держался возле них, а Раиса с мужем бежали последними.

– Перс, а весит, как два купца, – пропыхтел Гаврила.

– Совесть у него тяжёлая, – отозвался Евсей.

На плече у Бабурина болтался пистолет-пулемёт Кейвана, у гвардейцев за спинами висели винтовки, снятые со сторожей Мескиты, и всё же стрелять никто не собирался: мёртвый стражник превратил бы бегство делегации в войну двух Бастионов. Раиса подозревала, что такие войны начинались и из-за поводов помельче, просто писать о них в учебниках потом было стыдно.

На следующем перекрёстке город зажёг свет. Побеги на стенах и перилах мостов вспыхнули все разом, и улицы, освещённые до сих пор лишь редкими ночными огоньками, налились ровным белым сиянием.

Хуже для тенебромантки город не мог придумать ничего. Собственная тень, созданная Раисой за счёт резерва, на свету ложилась чёрным пятном и выдала бы спрятанного внутри человека. Укрыть отряд стало нечем. Чужие тени, уцелевшие под пролётами мостов и в нишах у дверей, были крошечными, и выручить каждая могла лишь на несколько секунд, как у арки наверху.

Под мостом через провал тень лежала гуще. Пропустив отряд вперёд, Раиса присела у опоры и подняла из этой тени фигуру, повторив уловку с обходчиком в канале. Обманка метнулась в боковой проулок, держась под навесом галереи, не пропускавшим света, и со спины она ничем не отличалась от человека, отставшего от своих. Трое стражников свернули за ней. Раиса довела её до угла, где кончался навес, и там, выскочив на свет, фигура растаяла. Увлёкшиеся погоней стражники успели потерять отряд из виду.

Остальные пятеро не отставали, здешняя стража, на беду, оказалась исключением из правила.

Ближе к станции город снова принялся перекрывать отряду дорогу: стены домов по обе стороны улицы начали сдвигаться. Просвет впереди становился всё уже, а в оставшуюся щель лезли побеги, сплетаясь в частую решётку, какую руками не раздвинешь.

Матвей перекинулся на бегу. За несколько шагов он вырос под три метра, тело его покрылось подвижными костяными пластинами, руки вытянулись, из пальцев выдвинулись когти, а на голове открылись десятки глаз разного размера, и часть из них засветилась красным и фиолетовым.

– Сеньора, ваш муж всегда так меняется, когда торопится? – выдохнул Хоакин.

– Только когда опаздывает, – ответила Раиса, не сбавляя шага.

Обогнав Федота, метаморф с разгону врезался плечом в сплетённые побеги, разодрал их когтями и упёрся лапами в стены, не давая им сойтись. Отряд проскочил у него под локтем, ящик гвардейцы пронесли боком, и обрывок плети, хлестнув напоследок, до крови оцарапал Евсею щёку. Не выпуская ноши, охотник лишь дёрнул головой и утёрся плечом. Последним протиснулся сам Крестовский, и дома сомкнулись у него за спиной, отрезав погоню. Раиса выдохнула, сообразив, что не дышала всё время, пока муж держал проход.

Портальная станция, стоявшая в конце улицы, встретила отряд распахнутыми дверями. Пост у арки с белыми цветами пустовал: по тревоге охрану зала удвоили и всю её стянули к порталу. Раиса пробежала под аркой, не замедлив шага, и венчики над ней остались раскрытыми. Закрыться они могли только над бароном, а он остался где-то в ночном городе.

Портал горел у противоположной стены, и шестеро охранников с карабинами стояли возле него спиной к дверям. Двое неизвестных азиатов вкатывали в свет тележку с ящиками под печатью Вердеполиса, а оператор у стойки держал переход, положив на неё обе ладони. Поторопив чужаков, старший охранник повернулся к оператору и закричал так, что эхо прокатилось под сводом.

«Закрыть портал! Приказ дома!» – перевёл амулет.

– Поставка на Хансон в переходе! – рявкнул в ответ оператор, не отрывая ладоней от стойки. – Оборву сейчас, и пропадут и ящики, и люди!

Корейцы вместе с тележкой ушли в свет, не успев ничего заметить. Носильщик, кряхтя, толкал к порталу последний ящик на низкой тачке, и, пока груз не скрылся, оператор не мог погасить переход. Отряд ещё не добежал до середины зала, когда охранники обернулись на топот.

Карабины грянули разом. Матвей, всё ещё в боевом облике, вышел вперёд и закрыл собой остальных. Пули с треском вязли в его костяных пластинах, а метаморф нёсся на стрелков, пригнув голову, как идут против града. Евсей и Гаврила опустили ящик на плиты, и Хоакин, вскрикнув что-то по-испански, нырнул за него и вжался в доски, за которыми спал перс.

Тень от Матвея, огромная и чёрная, протянулась через ползала. Раиса шагнула в неё и вышла за спиной у крайнего охранника. Перехватив его за ворот и пояс, она крутанулась на месте и швырнула его через бедро лицом в плиты, а карабин отлетел под стойку. Уйдя обратно в тень, Раиса возникла возле второго, который ещё только разворачивался на звук. Она прыгнула ему на плечи, обвила ногами шею и, откинувшись назад, всем весом увлекла его за собой. Охранник перевернулся в воздухе и с глухим стуком приложился затылком об пол. Третий успел выстрелить, только пуля ушла в свод: поднырнув под ствол, Раиса вцепилась в карабин, подбила охраннику ноги и впечатала его спиной в плиты. На каждого у неё ушло меньше секунды. Федот, не прикасаясь к своему оружию, поймал четвёртого за ствол карабина, рванул на себя и бросил через плечо на пол. Двое оставшихся попятились к боковой двери, не зная, в кого целиться: в химеру перед собой или в женщину, выраставшую из пола у них за спиной. Матвей рыкнул на них во всю глотку, и оба предусмотрительно предпочли ретироваться.

– Прыгаем! – гаркнул Федот.

Носильщик, судя по лицу, за долгую службу повидал всякое, а вот химеру, идущую на карабины, видел впервые. Решив, что за такое ему не платят, он толкнул тачку в свет и отскочил к стене. Евсей и Гаврила подхватили ящик и с разбегу прыгнули в портал. Лишившись укрытия, Хоакин кинулся за ними, следом ушёл Федот. На пороге Раиса оглянулась. Матвей пятился к порталу, закрывая её собой от последних выстрелов и пригибая под сводом голову, и она шагнула в свет, зная, что муж прыгнет следом.

Из ночи отряд вывалился в разгар дня.

Ослеплённая солнцем, бившим в высокие окна, Раиса на миг зажмурилась. Привыкнув к свету, она разглядела приёмный зал торгового дома при хансонской станции. От пола до потолка здесь сияли зеркала, повторявшие каждого человека десятки раз. Вдоль стен тянулись стеллажи с баночками, над стойками висели вывески. Прочесть их Раиса не могла, зато картинки понимались без перевода. Слева на каждой красовалось обычное лицо: с горбинкой на носу, тяжёлыми веками или рябой кожей. Справа то же лицо выглядело гладким и правильным, словно его вылепили заново. Недостатки здесь не прятали под пудрой, а убирали магией: мастера меняли форму носа, разрез глаз и линию подбородка, ни разу не взявшись за скальпель. Этим ремеслом жил весь город.

В воздухе стоял густой запах духов, а часы над стойкой показывали половину третьего. Служащие дома, покупавшего у Вердеполиса сырьё для кремов и масок, были все как один хороши собой: ровная кожа без единой поры и одинаково прямые носы. Лица их походили друг на друга, как отливки из одной формы. В Хансоне, судя по всему, считали, что внешность слишком важна, чтобы доверять её природе. Двое приёмщиков сверяли ящики с накладной, а двое грузчиков, вышедших минутой раньше, расписывались у стойки. На бархатной скамье у окна две дамы с забинтованными носами пили чай, дожидаясь своей очереди.

В этот зал из гаснущего портала выпали пятеро мокрых по грудь чужаков, ящик и химера. Служащая у стеллажа выронила баночку. Дамы на скамье разом поставили чашки, охрана станции в серых мундирах вскинула карабины, и амулет перевёл с корейского:

«На пол! Оружие на пол!»

Гвардейцы опустили винтовки на плиты, Федот пристроил рядом пистолет-пулемёт, а безоружный Хоакин на всякий случай положил свою бирку. Гаврила покосился в ближайшее зеркало и машинально пригладил мокрые вихры.

Втянув пластины и закрыв один за другим лишние глаза, Матвей вскоре снова стал сутулым мокрым мужчиной с проседью в волосах. Только первое впечатление было уже не исправить: ближайший охранник целился теперь в метаморфа ещё старательнее.

Подняв пустые ладони, Раиса видела в зеркалах десятки своих отражений среди множества чужих безупречных лиц. Сюда приходили по своей воле и платили деньги, чтобы им перекроили нос и веки. Её тело Фонд перекроил без спроса. Расплачивалась за это она сама, проводя годы в лечебнице.

Охрана станции принимала отряд за шайку налётчиков, ворвавшуюся через чужой портал. Хоакин нагнулся за своей биркой, чем едва не заработал пулю, и выпрямился уже с поднятыми руками, держа её за мокрый шнурок.

– Почтеннейшие господа! – голос испанца звучал бодро и учтиво, без тени испуга. – Делегация Гаврилова Посада, поставщики дома Верде и гости правителя Вердеполиса. Вот печать дома, такая бирка есть у каждого из нас. Взгляните, прошу вас, только не стреляйте в неё: другой нам уже не выдадут.

Старший охранник взял бирку и долго разглядывал выжженную печать. Видевший такие бирки и прежде, он знал, что выдают их только гостям правителя.

– Этой ночью в городе подняли тревогу, – продолжал Хоакин. – Пожиратель Теней. Вы, может быть, о таких не слышали, и я вам от души завидую. Улицы смыкались у нас за спиной, мы прыгнули в первый же портал, который ещё горел, и, клянусь, никогда в жизни я так не радовался закрывающимся дверям.

Грузчики переглянулись, и старший из них заговорил, комкая в руках накладную. Нагружая тележку, они своими ушами слышали крики «Пожиратель в городе!», а потом охрана станции гнала их к порталу, торопясь его погасить. Эту часть рассказа они подтвердили.

Портал открыли из Вердеполиса, и по бумагам всё, что из него вышло, прислал сам город. На то, чтобы проверить рассказ беглецов у властей точки отправления, хансонцам понадобились бы часы, если не дни. Спросить Бастион они могли только при следующем переходе, а его открывали с той стороны, в заранее условленное время, и Эфирнет туда не доставал по причине использования Зелёной Империей собственной сети «Ла Ред». Решать старшему охраннику приходилось здесь и сейчас.

Испанец солгал ровно в одном месте, и Раиса это заметила: по его словам, отряд спасался от Пожирателя, а не от стражи. Для Хансона они стали гостями Вердеполиса, занесёнными сюда паникой. Вернув бирку, старший охранник махнул своим, и карабины опустились.

Приёмщики снова взялись за накладную. Молодой служащий с идеальным лицом пересчитал ящики, шевеля губами, и нахмурился: по накладной их значилось двенадцать, а в зале стояло тринадцать. Второй раз он считал с упорством человека, верящего, что тринадцатый от этого устыдится и исчезнет. Лишний ящик, с синими метками Посада и без положенной таможенной печати на сургуче, носильщики стащили с площадки вместе с остальными, пока охрана держала отряд под прицелом. Груз, не указанный в накладной, полагалось вскрыть, и приёмщик принёс ломик.

В зале стало тихо, и из отверстий, просверленных Евсеем для воздуха, донёсся храп, долгий, с присвистом на выдохе. Зелье Зарецкого держало Кейвана во сне, но молчать его не заставляло.

Раиса похолодела. Федот, не сводя глаз с ломика, сдвинулся на полшага к своему пистолету-пулемёту, лежавшему на полу.

– Ради всего святого, не открывайте! – Хоакин бросился к ящику и раскинул над ним руки. – Только не на свету! Это наш багаж, живые амазонские улитки, купленные наверху. Ночью они шумно дышат, а на свету гибнут за минуту.

Закупщик торгового дома, кореец с гладким лицом тридцатилетнего и морщинистой шеей человека за шестьдесят, при слове «улитки» оживился. Подойдя к ящику, он почтительно склонил над ним голову. Храп оборвался, закупщик затаил дыхание, а потом из ящика раздался сытый всхрап.

– Здоровая особь, – невозмутимо сказал Евсей.

– А чем они питаются? – спросил закупщик.

– Персиками, – не моргнув, ответил Хоакин.

Гаврила закашлялся.

– Кремы из улиточной слизи наш дом, конечно, варит, – скучающим тоном протянул закупщик, поглаживая крышку ящика. – Только улитки для этого у нас свои, садовые, целые теплицы. Амазонские – товар капризный: свет их губит, корм, – он покосился на Хоакина, – нужен особый. Половина передохнет, не дожив до зимы. Раз уж показать их вы всё равно не можете, так и быть, избавлю вас от хлопот и возьму ящик не вскрывая.

Он назвал сумму, за которую Раиса не отдала бы и сидушку от унитаза.

– Любезнейший, вы меня обижаете, – Хоакин прижал ладонь к сердцу. – Эти улитки живут под самыми облаками, и за каждой сборщик лезет на дерево выше колокольни. В прошлом году двое сорвались. Я не могу так дёшево оценить их труд, совесть не позволит.

Он назвал сумму вдвое больше. Закупщик, подумав, прибавил, испанец уступил самую малость, и Раиса поняла, что Вела торгуется всерьёз.

– Образец заказан Посадом, – отрезала она, сверкнув на увлёкшегося испанца глазами.

– Слышали? Заказан, – Хоакин горестно вздохнул. – Зато следующей поставкой я привезу вам целую партию. Слово купца.

Закупщик поклонился, сложив ладони, и вручил ему карточку с золотым тиснением.

Евсей тем временем стянул мокрую рубаху и принялся выжимать её прямо на натёртый до блеска пол. Торс у него был исполосован старыми шрамами. К охотнику тотчас подошла женщина в белом халате, мастер лица из того же торгового дома, с кожей гладкой, как фарфоровая чашка. Ничего не спрашивая, она коснулась пальцами его щеки, и царапина, оставленная плетью, затянулась без следа. На рубцы она посмотрела с интересом садовника, которому достался запущенный, но многообещающий участок.

– Пробник, за счёт дома, – перевёл амулет её щебет. – Остальное я уберу за четыре сеанса. Это будет стоить…

Услышав цену, даже Федот приподнял бровь.

– Кто вас так? – участливо спросила мастер.

– Жена, – буркнул Евсей, натягивая рубаху обратно.

Гаврила фыркнул в кулак: он, похоже, слышал этот ответ не впервые. Не уловив сарказма, мастер с тем же безмятежным лицом предложила скидку, если Евсей приведёт и жену. Гвардейцы отвернулись, пряча ухмылки, а Раисе было не до смеха.

Закупщику теперь не терпелось получить улиток, а прислать их поставщик мог, только вернувшись домой. Поэтому кореец сам кинулся к начальнику станции. Он долго кланялся, размахивая руками, и через четверть часа выбил для отряда внеочередной переход в Гаврилов Посад. Утопившему магофон в канале Федоту закупщик сунул собственный, и командир гвардии отошёл к окну звонить князю.

Раиса прикинула, сколько у них времени. Стража Вердеполиса видела, куда именно они прыгнули, только спросить с Хансона город сможет не раньше следующего сеанса. Тогда он потребует выдать беглецов, а хансонцы узнают, что бежали те вовсе не от Пожирателя. Отряд к тому времени будет уже в Посаде.

По привычке она нажала на амулет связи, послушала тишину и опустила руку.

В зеркальной стене напротив отражались шестеро и ящик.

* * *

Магофон зазвонил без пяти десять утра. Номер начинался с незнакомого мне кода, и я ответил, не дожидаясь второго гудка. С рассвета я сидел в кабинете при штабе Гаврилова Посада, хотя делегацию ждал не раньше обеда, и успел трижды перечитать одну и ту же сводку, не запомнив из неё ни строчки.

– Прохор Игнатьевич, Бабурин, – голос Федота пробивался сквозь треск. – Звоню из Хансона.

– Откуда?

– Из Хансона, что в Корё. Цель у нас, в целости и сохранности. Наши все тоже целы, – он помолчал. – Кроме барона. Он остался в городе.

Сам того не заметив, я поднялся из-за стола. Федот продолжил ровно, по-уставному:

– Тамошняя стража приняла его за Пожирателя Теней. Это у них тварь такая: съест человека и ходит в его облике. Маги дома Верде бьют светом жизни, и его задело. Он увёл погоню за собой, чтобы мы ушли с ящиком, и сразу выключил амулет. Будем через час.

– Ящик не открывать. Жду.

Из всех городов на свете отряд вынесло в Хансон, столицу пудры и дорогой косметики. Всякая обеспеченная аристократка Содружества мечтала хоть раз съездить туда на сеансы к тамошним мастерам. Хансонские кремы, маски и шампуни везли в княжества по бешеным ценам, а там их ещё и перекупали с рук втридорога. Эфирнет ломился от роликов, где очередная княжна или купеческая дочь распечатывала заветную баночку или показывала лицо после процедур. Будь у меня настроение, я бы посмеялся.

Отложив магофон, я закрыл глаза и потянулся по Воинской связи. Тысячи нитей, соединявших меня со Стрельцами на постах и с гарнизонами девяти земель, отзывались привычным ровным гулом. Нить брата нашлась не сразу. Уходившая за океан, на другой край света, она истончилась до волоса, но уцелела. Синеус был жив, и от этого я впервые после звонка Федота немного успокоился. Где он и что с ним сейчас происходит, я не чувствовал: чем дальше человек, тем слабее ощущается его нить. Слепое пятно её не перекрывало: ни к ментальной магии, ни к ясновидению она не относится. Брат при всём желании не мог скрыть от меня, жив ли он. Открыв глаза, я увидел, что разорвал сводку пополам.

Отряд вышел из портала в начале десятого, мокрый до нитки и пропахший тиной пополам с чужими духами. Кейвана отнесли в камеру на нижнем ярусе Бастиона, и я спустился туда сам. Сильнейший менталист Содружества, в поисках которого я брал Астрахань, лежал на тюфяке босой, в выбившейся из штанов рубахе, и спал с открытым ртом. На запястьях у него темнели аркалиевые наручники, а на висках виднелись старые ожоги.

Допросить его я не мог. Императорская воля через аркалий не проходит, значит, наручники пришлось бы снять, а без них перс снова сможет колдовать и за минуту наделает себе кукол из половины караула. Кроме того, без наручников уберечь от него людей могла только аура Синеуса, и то лишь тех, кто стоит рядом с братом. Его возвращения ждать приходилось ещё и по этой причине. Синеус мог сидеть в чужой тюрьме, а в моей молчал тот, ради кого он остался в Вердеполисе.

До полудня я перебирал ходы, каждый раз упираясь в стену. Открыто ударить по Бастиону значило дать Габсбургу с Меровингом тот самый повод, который они давно ищут, чтобы натравить на меня Арбитров. Официальный запрос через консула де Верде означал бы признать, что делегация Посада ночью вывезла из города человека. Во вторую тайную вылазку пришлось бы идти без Слепого пятна в город, поднятый по тревоге и теперь разглядывающий каждого гостя. Можно было только ждать, оставив брата там, где его могли держать в плену.

Этот ход я отбросил сразу. Двадцать лет Синеус провёл в аркалиевых кандалах в тюрьме под Детройтом, пока я ничего о нём не знал, а тысячу лет назад мы с ним умерли в одну ночь. Второй раз я этого допускать не собирался.

Спустившегося ко мне после полудня Коршунова выдавало лицо: спал он этой ночью не больше меня.

– Может, «Болтуна» ему, Прохор Игнатич? – он кивнул в сторону нижнего яруса. – Язык развяжет, и снимать ничего не придётся.

– Развяжет, – согласился я. – И соврёт он гладко и складно.

«Болтун» убирает перегородку между мыслью и языком, только правдивым человека не делает. Мамлеев под зельем выложил всё, что знал, а Меншиков сам наговорил себе на каторгу: оба умели врать, лишь пока следили за языком, а зелье первым делом отбивает именно эту привычку. Кейван же годами служил могущественному кукловоду, читал разумы сотен лжецов и знает, на чём они попадаются. С развязанным языком такой человек скажет ровно то, что сочтёт выгодным. Отсеять враньё могла бы только Воля, но воспользоваться ею я по-прежнему не мог.

Гораздо сильнее меня тревожило другое. Потёмкин умер от закладки на полуслове, едва начав называть имя, и ставил её сам Кейван. Хозяин перса, умевший так беречь свои тайны, скорее всего, позаботился и о собственном слуге. Гасит ли аркалий чужую закладку в разуме, я не знал и проверять это на единственном пленнике не собирался, а от ментальной магии Слепое пятно закрывает наверняка. Значит, с главным вопросом следовало дождаться брата, чтобы под его аурой перс не умер от закладки посреди ответа.

– Ядрёна-матрёна, – Коршунов потёр щетину. – Выходит, сидим и ждём у моря погоды.

– Нет. Пойду сам.

Начальник разведки открыл было рот и закрыл его. Знавший не хуже меня, каким подарком для герцогов станет князь, пойманный в чужом Бастионе, он ничего объяснять не стал.

Раз переход открывается только с их стороны, значит, требовалось дать городу повод открыть его для нас.

– Пошли человека на факторию с заявкой по договору, – сказал я. – Посад просит срочно принять вторую партию, и пусть город заберёт её порталом прямо с нашей станции. Ящики заколотим здесь, только зелий в трёх из них не будет.

– А кто будет? – мрачно уточнил Коршунов.

– Я, Лихачёва и Крестовский. Они видели город изнутри.

– Так точно, – сказал он после паузы, и по тому, как это прозвучало, я понял, что спорить он будет потом, когда я вернусь.

Раисе я сказал сам. Выслушав, она молча кивнула и пошла проверять, открывается ли крышка ящика изнутри.

К двум часам с фактории пришёл ответ: город откроет переход к нам в три.

Без двадцати три я стоял в портальном зале Посада возле трёх ящиков с откинутыми крышками. Матвей сидел на одном из них, сцепив пальцы. Раиса стояла у стены. Над входом мерно тикали станционные часы, и я поймал себя на том, что считаю их щелчки.

Арка вспыхнула на двадцать минут раньше срока. За нашим грузом так рано прийти не должны были.

Из света на плиты ступил Синеус, один, в рубахе, прожжённой в нескольких местах, с серым осунувшимся лицом, и портал погас у него за спиной. Нить, которую я весь день едва нащупывал, загудела у меня в груди в полную силу. Брат посмотрел на ящики, на Раису с Матвеем, потом на меня. В руках он ничего не держал: ни самокрутки, ни монеты, которые он вечно вертел.

– Нам надо поговорить… – сказал он растерянно и без обычной подначки, с видом человека, которого огрели по голове.