Текст книги "Император Пограничья 32 (СИ)"

Автор книги: Саша Токсик

Соавторы: Евгений Астахов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц)

Глава 3

Князю Оболенскому я позвонил вечером накануне поездки во Владимирский кадетский корпус. Набрав личный номер в обход канцелярии, я сказал, что завтра буду неподалёку и заеду к восьми, если это ему удобно. Формально я спрашивал, на деле сообщал, что завтрашний вечер у него занят. Понимали мы это одинаково. Три года назад я просидел бы в его приёмной столько, сколько потребовалось бы, и счёл бы такое обыкновенным порядком вещей. С тех пор у меня прибавилось земли, людей и титулов, а поводов ждать в чужих приёмных не осталось ни одного.

– Дело у меня к вам врачебное, Матвей Филатович, – озвучил я вчера. – Речь о шведском принце Свене Эрикссоне.

В трубке повисло долгое молчание, прерванное скрипом кресла.

– Я помню этого больного, – ответил князь.

Ради одной этой фразы стоило звонить.

В Сергиев Посад я въехал ближе к восьми часам вечера. Над крышами торговых рядов поднималась колокольня лавры, на площади разбирали дневной рынок, и мостовую покрывали солома и капустные листья. Мясник с подручным грузили в фуру пустые лотки, извозчики стояли в очереди к водопойному корыту, и лошади фыркали в воду, разгоняя по ней радужную плёнку.

Через несколько минут мы добрались до дворца, где у нижних ступеней меня уже ждали Василиса и Сигурд. Княжна обошлась без украшений, надев симпатичное дорожное платье и убрав смоляные волосы под шляпку. Швед стоял рядом, широкий и неподвижный, как шкаф, положив обе ладони на ремень, и смотрел куда-то поверх фуры.

– Он за день сказал слов двадцать, – сообщила мне Голицына вполголоса, пока мы поднимались по ступеням. – Из них половина «да».

– Значит, копит слова. Остальные достанутся отцу.

Василиса фыркнула не громче лошади у корыта и придержала меня за локоть на верхней ступени, предупреждая взглядом: не шути с ним так, он не в том состоянии. Я кивнул, соглашаясь с ней.

Оболенский вышел нам навстречу в приёмную, не дожидаясь, пока гостей подведут к кабинету. Хозяин Сергиева Посада всё так же был высок и широкоплеч, с проседью в густых тёмных волосах и коротко подстриженной бородой. Карие глаза смотрели спокойно и цепко, и за минувший год в этом взгляде ничего не изменилось.

– Ваше Высочество, – он склонил голову ровно настолько, насколько следовало.

Титул он выговорил без нажима и без лести, с простотой человека, давно принявшего новый порядок вещей.

Кабинет князя выходил высокими окнами на площадь, а у дверей его стояли двое гвардейцев в парадной униформе. Письменный стол тонул в бумагах и отчётах, у дальней стены темнел нетопленый камин. У простенка между окнами кресла стояли вокруг низкого столика. К письменному столу Оболенский нас не повёл, и я этому не удивился: кресло, стоящее напротив хозяйского места, ставит гостя в положение просителя, а отводить мне такую роль князь благоразумно не собирался. Слуга принёс поднос с чаем и печеньем, после чего вышел.

Оболенский разглядывал Сигурда дольше, чем позволяет вежливость. Швед выдержал взгляд спокойно и без вызова.

– Простите, что рассматриваю, – князь наконец отвёл глаза. – Вы брат Свена Эрикссона. У вас его лоб и его скулы.

– Сигурд Эрикссон, – представился швед и наклонил голову.

– Матвей Оболенский, – князь поставил чашку, так и не отпив. – Прохор Игнатьевич уже объяснил мне цель вашего визита, поэтому не буду затягивать и перейду сразу к делу. За двадцать два года практики я лишь однажды не смог ни вылечить больного, ни объяснить свою неудачу. Случилось это с вашим братом.

Сигурд долго молчал, растирая большим пальцем шов на ремне.

– Я не знал, что отец возил его к вам, – сказал он наконец с заметным северным выговором, растягивая гласные. – Отец сказал, что нашёл целителя с редким Талантом, и повёз к нему Свена. Куда именно, не уточнил. Я не спрашивал. У нас в доме не расспрашивают отца, когда он уже решил.

Помедлив, он прибавил:

– Знаю, что он расплатился Мировым Древом.

Мировое Древо, редчайший сорт Пустодрева, лучше всех в мире растят как раз шведы, и сделанные из него артефакты не покупают, а получают по завещанию. Конунг, торгующийся с датчанами за каждую крону пошлины, отдал за лечение сына то, что не продаётся.

– Восемь лет назад, – начал Оболенский, – конунг приехал ко мне сам. Обошлось без свиты, без посольства, без предварительных нот. За все мои годы такого не случалось ни разу: сначала едут доверенные люди, потом родня, и в последнюю очередь, если совсем плохо, сам больной. Он привёз сына в коляске и сидел в этой самой комнате, пока я осматривал юношу. Приезжали они ко мне один раз и прожили здесь месяц; всё, что я для мальчика сделал, уместилось в этот срок.

Князь развернул ладонь к окну, к серому свету над площадью.

– Удивила меня сперва не спина. Магические каналы у юноши оказались развитыми, как после многих лет серьёзных занятий с хорошим учителем: чистые, широкие, готовые к работе. А дара я в нём не нашёл вовсе, будто исправная мельница осталась без воды.

– Отец говорил, дар угас после ранения, – негромко вставил Сигурд.

– Мне он сказал то же самое, – Оболенский перевёл взгляд на меня. – Теперь вернёмся к повреждению. Ниже перелома ткань спинного мозга погибла, Прохор Игнатьевич. Нервы я отращивал ему трижды.

В кабинете стало слышно, как за окнами катят по мостовой пустую бочку.

– Все три раза я восстановил ткань без изъяна, – продолжил князь. – Я не раз ошибался и знаю, как выглядит плохо восстановленная ткань. Здесь я ничего не упустил. После каждого сеанса он несколько дней чувствовал пальцы ног. На четвёртый или пятый день ткань умирала снова.

Он положил ладони на подлокотники и развёл пальцы.

– Дальше я рассуждал просто. Моё дело – восстанавливать повреждённую органику. Я её восстановил, и она погибла. Значит, внутри у него что-то продолжает убивать ткань и после лечения. Я искал это все три раза и не нашёл ни разу.

– Про пальцы я знаю, – Сигурд смотрел в свою чашку и глаз не поднимал. – Свен вернулся домой и за ужином сказал, что русский князь трижды давал ему ноги напрокат, хотя отец, кажется, платил за покупку. Отец не засмеялся. Брат больше об этом не говорил ни разу.

Василиса положила ладонь поверх его руки на подлокотнике и ничего не сказала. Сигурд не шевельнулся.

– Есть ещё одна странность, – Оболенский дождался, пока швед поднимет голову. – Я молчал о ней с того самого приезда, потому что обсудить её не с кем. На такую работу у меня уходит определённое количество силы. Я знаю обычный расход очень точно, я его тысячу раз проверял на практике. На лечение вашего брата я потратил втрое больше.

– Втрое? – Василиса подняла голову, и в её глазах блеснул тот исследовательский огонёк, который не погас бы у неё даже на похоронах. – Работы было втрое больше?

– Объём работы такого расхода не объясняет, княжна. Часть моей силы уходила не туда, куда я её направлял, как вода в песок.

Следующие слова князь произнёс почти вскользь.

– И ещё мелочь, Прохор Игнатьевич. После каждого сеанса у меня часа по два мёрзли руки, причём до самых локтей. С другими больными такого не случалось ни разу.

– Быть может, у вас хотя бы есть предположение, куда утекала сила? – Василиса подалась вперёд.

Вопрос звучал просто, но в таких кабинетах его обыкновенно обходят: признаться, что чего-то не понимаешь, неловко.

– Не знаю, княжна, – князь выдержал её взгляд. – Куда именно, я так и не разглядел, хотя во второй раз и в третий следил за этим специально, отвлекаясь от самой работы. В случае с матерью Полины Германновны я знал, почему бессилен, и говорил об этом открыто. Знать предел своей силы – часть ремесла, и мне не стыдно признать своё бессилие. Здесь я не могу объяснить свою неудачу до сих пор. За всю мою практику это единственный случай, который меня искренне раздражает.

– Поедемте со мной в Швецию, Матвей Филатович.

Прежде чем ответить, он посмотрел в окно, на фонарщика с лестницей, менявшего прогоревший светокамень, потом на Сигурда и уже затем на меня.

– Нет, Ваше Высочество.

Отказ вышел без извинений и без оговорок, зато с объяснением, какого проситель обыкновенно не получает.

– Пока не найдена причина, четвёртая попытка кончится, как первые три. Я потрачу силу, юноше снова станет лучше, и через несколько дней всё вернётся к прежнему. Я не поеду отнимать у мальчика надежду в четвёртый раз. Найдите причину. Если найдёте, зовите меня хоть ночью, я приеду. Тогда и смогу помочь.

Он поднялся, прошёл к столу и нажал кнопку звонка. Секретарь принёс потёртую по углам папку, перевязанную тесьмой.

– Здесь всё, что я тогда записал. Там указаны даты, объём влитой силы по каждому сеансу, сроки и мои замеры до и после. Считайте подарком. Восемь лет эта папка лежала без всякой пользы, и мне будет приятно, если она наконец кому-нибудь пригодится.

Папку я взял и некоторое время держал на коленях, не открывая.

Лучший регенератор Содружества трижды восстановил нервную ткань без изъяна, и все три раза она погибла снова. Значит, дело не в самой травме: её последствия он устранил, причём правильно. Сила уходила мимо цели, а бесследно она не исчезает: её всегда что-нибудь поглощает. Значит, в теле Свена что-то забирает эту силу. Пока оно там, любое лечение будет бесполезно. Выходило, что везти в Стокгольм одного лекаря бессмысленно, будь он хоть лучшим в Содружестве.

И всё же особенно запомнились мне его слова о мёрзнущих руках.

Что-то во мне узнало этот холод раньше, чем я успел подумать. Под рёбрами потянуло, словно от сквозняка, и на миг меня охватил знакомый озноб. Имени я этому не дал.

– Василиса, Сигурд, – сказал я, – будьте добры, подождите меня в приёмной. Мне нужно переговорить с князем.

Швед поднялся сразу. Задержав на мне взгляд и прочитав по моему лицу ровно столько, сколько я позволил, Василиса вышла следом и прикрыла за собой дверь.

– Матвей Филатович, – начал я, – три с лишним года назад вы собирались заказать клинок у воеводы, о котором никто не слышал. Потом дали мне поручение, какое дают только тем, кому верят. После Гона наградили меня орденом. Тогда вы протянули мне руку.

– Я об этом ни разу не пожалел, – Оболенский смотрел мне в лицо.

– Теперь руку протягиваю я, и не вам лично, а Сергиеву Посаду. Предлагаю княжеству пойти под мою руку полноправным вассалом.

Условия я перечислил сразу, не дожидаясь вопросов и не давая ему повода для догадок: управление княжеством остаётся за родом Оболенских; в принятые им решения я не вмешиваюсь; взамен Сергиев Посад получает аудит, безопасность и технологии, мощёные дороги до соседей и нормальное преподавание в своей магической академии, чтобы выпускники не доучивались на стороне за собственные деньги.

Оболенский дослушал, не перебив ни разу, и отошёл к окну.

– Я ждал этого разговора года полтора, – собеседник тронул край занавеси и отпустил его. – Содружество уже не то, Ваше Высочество, и я это вижу не хуже вас. Центробежная сила захватила его сполна. Мелкие княжества сливаются или уходят под сильных. Бастионы посмотрели на вас и начали приглядываться к соседям. Дашков отвоевал себе Липецк. Гагарин сел в Царицыне, и, насколько я понимаю, не без вашего участия. Пермь третий месяц скупает снаряды по всем соседним землям и держит казённые склады закрытыми, а это делают перед походом, а не после.

Князь отвернулся от окна.

– И всё же я стар для таких новшеств. Пока меня не трогают, смысла в них не вижу.

– «Пока» – здесь ключевое слово, – сказал я.

Я начал с того, что он сам только что перечислил. Мелкие княжества уже сливаются или уходят под сильных; он назвал это первым. Бастионы уже смотрят на соседей; это он поставил вторым. Значит, князь небольшого княжества может сохранять нейтралитет лишь до тех пор, пока кто-нибудь не решит захватить его земли. Значит, вопрос уже не в том, присоединяться ли к кому-то, а в том, к кому и на каких условиях. Сегодня благоприятные условия ему предлагают, и он может их обсуждать. Завтра их продиктуют, а вместо личного визита пришлют армию с гаубицами.

– Землю вашу заберут в любом случае, Матвей Филатович. Вопрос только в том, кто её возьмёт и сохранит ли за вами право ею управлять.

– Кто именно? – спросил он.

– Не знаю. Москва под боком, и рука у неё длинная. Дмитров и Клин помельче Голицына, зато голоднее, и на захват чужой земли они решатся скорее сытых. Имени я вам не назову. Что это случится, скажу твёрдо.

Оболенский сел напротив и сцепил пальцы.

– Вступление обяжет меня освободить крепостных и провести у себя ту же реформу, что и у вас, с изъятием земли у, как вы их называете, служилых дворян. Так?

– Так.

Князь усмехнулся невесело.

– Это уже не очень похоже на «в принятые решения не вмешиваюсь».

Лгать ему незачем, да и вредно. Такую ложь он раскусил бы в любом случае, и наш союз после этого не стоил бы бумаги, на которой записаны его условия.

– Не похоже, – согласился я, подумав. – Скажу прямо. Я задаю общий курс, а вассалы ему следуют. Иначе они не получат доступа к главным выгодам союза.

– К каким?

– Однажды мои княжества свяжет железная дорога, и она же выведет вас к Волге. Дорога от Владимира уже соединяет Угрюм и Муром. До конца года она свяжет и Гаврилов Посад, и Москву. Это дешёвый хлеб и уголь у вас на складах и ваш собственный товар там, где за него больше дают. Вторая выгода – обновлённая служба Стрельцов. Она себя показала, и не на бумаге, а в поле. Купцам безопаснее возить товары, меньше охраны, меньше издержки, дешевле конечная цена.

Князь снова посмотрел в окно. Фонарщик успел дойти до середины площади, и в стёклах отражались уже три огня.

– Мне надо подумать.

– Думайте, – я поднялся. – Срока я не устанавливаю и ответа требовать не стану. Решение за вами, Матвей Филатович, из уважения к вам.

На площади уже сгущались сумерки. Спутники решили выйти на улицу, и Василиса ждала у чугунного столба, сложив руки. Сигурд стоял двумя ступенями ниже, спиной к дверям, и смотрел на пустеющую площадь. Папку я держал под мышкой и отдавать никому не собирался.

Переночевав в Гавриловом Посаде, я умылся, позавтракал и выбрался на улицу.

За новенькими каменными стенами острога, что всё быстрее превращался в городок, размещались казармы, кирпичный завод и лесопилка, лежали штабеля труб под брезентом, к которым вела разъезженная в кашу дорога. Приезжий видел крепкое военное хозяйство на месте некогда мёртвого города и ехал дальше со спокойной душой. Всё, ради чего этот острог здесь поставили, скрывалось под землёй, и меня это устраивало.

Спускались под землю мы несколько минут, минуя один охраняемый пост за другим. Приложив ладонь к стене и послушав камень, Василиса сообщила мне, что известняк на втором подземном уровне слоится и через год там потребуется перекрепление. Я это ощущал и без касаний. Сигурд молчал, погружённый в мысли.

Коридор от главной лестницы вёл мимо алхимического крыла. За длинной стеклянной перегородкой работала линия розлива: тёмные флаконы ползли по транспортёру, наполняясь и закупориваясь, а затем уходили в упаковочный зал, где ящики стояли штабелями до самого свода. Генератор гудел, и пол под ногами мелко дрожал; люди в серых халатах, респираторах и защитных очках шли вдоль конвейера и на нас не оглядывались.

Отгороженная от цеха стеклянной стеной, мастерская Арсеньева походила скорее на операционную, чем на кузницу. На верстаке лежал разобранный плечевой узел экзоскелета «Вендиго»: корпус в оправке, шестерни планетарного ряда разложены по ветоши в порядке сборки, рядом микрометр и журнал допусков, исписанный мелким почерком. Пахло машинным маслом и озоном. Сесть здесь было негде, да и незачем, так что весь разговор мы простояли у верстака.

Полина Белозёрова приехала из Костромы ночью, по моей просьбе, и по её лицу было видно, что спала она в машине и не очень сладко.

– Здравствуй, Прохор, – кивнув Василисе и Сигурду, она сразу посмотрела на папку у меня под мышкой. – Это оно?

Позвал я её не из-за нашей дружбы и не потому, что давно её знаю. Оболенский не справился, и слабостью его Таланта этого не объяснить; значит, мне нужен врач, способный искать причину иначе. Полина однажды уже нашла в живом человеке червоточину, которую не заметили другие целители, разработав для такого случая процедуру, прежде никем не применявшуюся.

– Записи твоего двоюродного дяди, – я положил папку на верстак рядом с микрометром. – Ознакомься как врач, а не как племянница.

Она развязала тесьму и начала читать стоя, водя пальцем по столбцам. Лицо у неё при этом стало суровым и сосредоточенным, и разговаривать с ней в такие минуты не имело смысла.

– Он записывает подробно, – Полина не отрывалась от листов. – Даже температуру в комнате отметил. Только цифры эти сами по себе мало что говорят, Прохор, мне не с чем их сравнивать. Дай мне самой обследовать Свена на месте, и я сопоставлю результаты: станет ясно, осталось ли его состояние прежним или за восемь лет ухудшилось.

– Обследуешь, – пообещал я. – Начнёшь сразу, как доберёмся.

Зарецкий пришёл последним, взъерошенный, в рабочем халате с прожжённым обшлагом, и принёс две склянки, которые так и не выпустил из рук до конца разговора. Получив от меня дворянство без титула, он держался по-прежнему, не испытывая никакого почтения к чьим бы то ни было предкам.

Когда все собрались, я пересказал разговор в Сергиевом Посаде. Повторять одно и то же каждому по отдельности я не собирался.

– Составы для нервной ткани у меня есть, – начал он без предисловий. – Один не даёт ткани отмирать, второй ускоряет рост. Оба проверены, я применял их при лечении раненых Стрельцов и своих гвардейцев после переделки, и в обоих случаях они помогали.

Он поднял на меня упрямые светло-карие глаза.

– Только вот что, Прохор Игнатьевич. Ткань у него, по вашим же словам, отрастала все три раза. Значит, вырастить её можно. Мои составы помогут ей восстановиться, но причину её гибели не устранят, и усилия наши пропадут зря. Если лучшие не смогли, дело-то не в ткани.

– Согласен.

– Тогда я вам не нужен, – в голосе его звучала не обида, а досада на напрасно потраченное время.

– Нужен, только дело не в этих двух составах, – я показал ему на папку. – Там причина не названа. Мы её найдём в Стокгольме. Что бы мы ни нашли, подбирать и готовить новый состав придётся на месте, потому что ждать доставки отсюда я не стану.

Алхимик подумал ровно секунду.

– Тогда еду я.

– Ты остаёшься. Бастион без главного технолога я не оставлю, у тебя три линии и реактор на доводке. Выдели кого-нибудь.

Зарецкий набрал воздуха, посмотрел на Арсеньева, не встретил поддержки и выдохнул. Склянки в его руках тихо стукнули одна о другую.

– Хорошо, – сказал он тоном человека, соглашающегося на несправедливость. – Дам вам одного из своих алхимиков: после меня он лучший, и парень не трус. Походную лабораторию соберу до вечера – полный комплект. Составы положу оба, пусть будут на всякий случай. И ещё дам чистые основы, чтобы он мог готовить новые смеси по вашему заказу, а не ограничиваться моими рецептами.

– Вот это другое дело.

Арсеньев всё это время стоял у верстака и слушал, не перебивая. Худощавый технический директор Бастиона в спецовке положил на разобранный узел ладонь с въевшимся в кожу графитом.

– У меня для вашего принца не лекарство, а костыль, Прохор Игнатьевич: небоевой каркас по детройтской схеме. Берём Вендиго, снимаем броню, оружейный пояс и весь верхний узел, оставляем привод, раму и питание. Живых ног каркас не заменит: принцу придётся в ручном режиме управлять приводами. С их помощью он сможет встать, удержаться на ногах, ходить и сесть без чужой помощи. Каркас работает на кристаллах Эссенции, как боевой, только расход втрое меньше, потому что нагрузка ниже.

– Сроки?

– Вот здесь плохо, – Арсеньев потёр переносицу. – Каркас подгоняют под человека: учитывают рост, длину бедра, положение таза, вес и то, как он обычно держит спину. Мерки снимают с самого бойца, потом с неделю подгоняют каркас на месте, а затем столько же времени человек учится управлять машиной. И речь о здоровом человеке, который сам ходит. Собрать механизм здесь по чужим словам и прислать посылкой я не могу, выйдет железный гроб. Значит, артефактора надо везти с собой.

– Кого дашь?

– Того, кто собирал первый. Он же его и переделает.

Мысль эта мне не понравилась, и я её всё-таки принял. Появление шведского принца в подобии экзоскелета, собранном по детройтской схеме, наверняка заметят за океаном. Раздумывал я недолго. Парень просидел в коляске четырнадцать лет, и объясняться потом с Хранительницей мне будет легче, чем оставить всё как есть, если исцелить его не удастся.

Ещё об одном спутнике я до сих пор молчал.

Все эти годы в замке Эрикссонов длилась беда, причины которой там не понимали. Люди, живущие рядом с такой бедой так долго, могут упустить важную подробность: то, что прежде настораживало, постепенно становится привычным, а давние события забываются. Вещи хранят следы происходившего, и стул, на котором сидели у постели, способен рассказать больше, чем вся прислуга замка вместе взятая. Значит, в поездку нужен тот, кто умеет читать эти следы.

Я снял с пояса магофон и вызвал Угрюм.

– Родион, собирай Хоакина. Едет с нами, выходим сегодня вечером.

Коршунов на том конце помолчал ровно столько, сколько нужно человеку, чтобы переставить в голове три дела и два срока.

– Понял, Ваше Высочество. Успею. Аркалиевую цепочку ему в дорогу класть?

– Ага, вместе с пирожками в корзинке, – хмыкнул я, – и не вздумай забыть. Без неё я его из транса не вытащу.

– Так точно.

Сигурд задержался у самой двери, пропустив вперёд Василису, Полину и Зарецкого и придержав меня за плечо тяжёлой ладонью. Алхимик унёс свои склянки, прикрыв за собой стеклянную дверь.

– Прохор, спасибо тебе за брата. Сам он, скорее всего, вместо благодарности отпустит какую-нибудь колкость, и ты решишь, что ему всё равно.

– А ему не всё равно.

– Да, – сказал швед. – Ты на него за это не сердись. Он просто не умеет иначе. Он так разговаривает с того дня, как его принесли домой. Ему проще съязвить, чем показать, как ему тяжело. При отце он и слезы себе не позволит.

Он убрал руку и вышел.

– Максим, – я повернулся к артефактору. – Мне нужно поговорить с тобой отдельно. Подождём остальных.

Арсеньев кивнул.

Через минуту в мастерскую вошли Веремеев и Чернышёв. Майор был в полевой форме, с папкой под мышкой и с обычным своим выражением кадрового вояки. Управляющий пришёл в тёмно-синем костюме с серебряными пуговицами, с перстнем на безымянном пальце, прижимая к боку два толстых тубуса с чертежами.

– Так, господа, давайте теперь по проекту «Гунгнир». Внимательно вас слушаю, Максим Андреевич.