Текст книги "Император Пограничья 32 (СИ)"
Автор книги: Саша Токсик
Соавторы: Евгений Астахов
Жанры:
Городское фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц)
Глава 12
Кощей не лгал, ему это было незачем. Значит, до этой минуты враг и правда не знал, что я здесь. Я попробовал понять почему, и картина сложилась быстро. Впервые осколок тронули на осмотре: похоже, хозяин почувствовал это, как боль в собственном пальце. С того дня с застав и пошли донесения, а значит, тогда же он начал стягивать тварей со всех окрестных земель, копя их в лесах и под водой. Сегодня утром, ещё до тревоги, брат взялся снимать с осколка наросшую кость. Для врага это могло значить одно: частицу вырывают, и мальчишка вот-вот встанет. Вот почему он бросил на Свена всё, что успел собрать, не дожидаясь остальных. Оставалось понять, как он не разглядел меня, и ответ оба раза стоял у кровати: Синеус. Его Слепое пятно гасит любой чужой взгляд, и, выходит, даже идущий сквозь осколок. Враг чувствовал, что его частицу тревожат, но был слеп и не видел, что рядом с братом стою я. Я ощутил холодное, злое удовольствие.
Цену такой просьбы я знал. Тот-кто-за-Гранью умел вывернуть наизнанку любое слово. Ещё в Гавриловом Посаде он объяснил мне, что считает жизнь аномалией, а себя силой, возвращающей материю к покою. С такими взглядами из него вышел бы образцовый управляющий имением: он был бы уверен, что лучше всего содержится усадьба, где никто не живёт. Покоем он называл смерть, и, попроси я, мальчишку оставили бы в покое именно так.
«Передай хозяину, что просить я не стану, – ответил я. – А ты до мальчишки не доберёшься».
Голос Кощея, начавшего что-то говорить, оборвался на полуслове. Снизу, из-под стены, закричали:
– Прохор!
На краю уцелевшего льда, у самого подножия северной башни, стоял Синеус в изодранной куртке, с рукой, по локоть покрытой чёрной жижей. От него до гребня стены было метров пятнадцать, а Слепое пятно брата дотягивается почти вдвое дальше, так что связь с Кощеем оборвалась, едва он подбежал. Увидев рядом со мной Василису, которой полагалось оставаться у постели Свена, он всё понял.
– Я с ним разберусь! – крикнул остеомант, задрав голову. – Помоги Свену!
Спорить я не стал. Кощей достанется брату, умевшему ломать таких не хуже меня.
– Стена ваша, – сказал я Эрику и Бьёрну. Конунг коротко кивнул, Бьёрн поднял ладонь, не отрываясь от заграждения. – Дракон удержит пролив. Василиса, ты остаёшься здесь и поможешь им.
Княжна сверкнула глазами и открыла рот, чтобы возразить, но, встретив мой взгляд, промолчала.
Я побежал вниз.
* * *
Треснувшие кристаллы Маяка тлели в раме, как угли в остывающей печи. Свен лежал ничком, уронив руку с пластины. Полина сидела рядом, не отнимая ладоней от его спины, Сигурд держал брата за руку, Эльза стояла у стены, прижав кулаки к губам. Алхимик, повернув Свену голову набок, собирался капнуть ему в рот зелье из флакона.
Все алхимики, которых я застал за тысячу лет, сходились в одном: не знаешь, что делать, накапай чего-нибудь. Удивительно, как часто это помогало.
– Если это опять та горькая дрянь, пусть сначала выпьет сам, – пробормотал Свен, еле ворочая языком.
– Сколько? – спросил я Полину.
– Мёртвой зоны осталась половина, чуть больше, – ответила она, не поднимая головы. – Зона снова растёт.
Присев у кровати, я взял Свена за руку.
– Слушай меня. Канал Таланта у тебя один, поэтому пойдём по очереди: возьмёшь у меня, потом у следующего. Силу получишь сырую: она уйдёт тебе в резерв, а превращать её в жизнь придётся самому, и здесь ты упрёшься в ранг. Лить будем постепенно, тебя направит Полина. Понял?
– Понял, – прохрипел принц. – Вы все сговорились меня вылечить.
Я толкнул в его ладонь силу. Подхваченная жадным каналом, она пошла из меня понемногу, без рывков. Голос Белозёровой звучал тихо: левее, ниже, держи, край здесь. Свена трясло, но, принимая силу на самом пределе своего ранга, он всё же удерживал канал стабильным.
Дав Свену усвоить очередную порцию силы, я уступил место Сигурду. За ним к кровати шагнула Эльза.
– Я тоже, – вызвалась она. – Неважно, какой у меня дар. Каналу ведь всё равно, чья сила.
– Всё равно, – подтвердил я.
Магия вообще на редкость равнодушна к титулам, в отличие от тех, кто ею владеет.
Кронпринц встал, уступая ей стул. Эльза села и, взяв брата за руку, закрыла глаза.
Я смотрел на неё и видел то, чего она, похоже, не замечала. Когда-то на этом же стуле мать, сама того не понимая, отдавала сыну жизненную силу. Десятилетняя Эльза после её смерти поливала во дворе почерневшие розы и плакала, не зная, отчего они умирают. Теперь она делала то же, что мать, только сознательно и ничем не рискуя.
Потом снова отдавал силу я, за мной Полина, не переставая направлять Свена, за ней Сигурд. Она называла размеры сжимавшейся зоны: три пальца, потом два.
– Вцепилась и не уходит, – с отчаянием проговорила Полина.
– Это ты про скверну или про меня? – едва слышно отозвался Свен. – Я, если что, тоже никуда не ухожу.
Шутил он через силу. Светлые линии вен, проступившие у него на руке ещё при Маяке, раньше бледнели, пока к кровати садился следующий. Теперь они горели, не угасая: канал больше не успевал остыть, и сколько он так выдержит, не знал даже алхимик.
Мы прошли по кругу ещё дважды, но мёртвая зона так и осталась шириной в два пальца.
* * *
После каждого выстрела орудий, бивших у северных бойниц без остановки уже минут десять, стена под ногами вздрагивала. Потом по серой кладке нового участка, от основания нижней бойницы вверх, пробежала чёрная линия толщиной в волос. Эрик заметил трещину, только когда после следующего залпа она удлинилась на ладонь.
Ещё до осмотра Свена княжна Голицына, стоя с конунгом на южной стене, прислушалась даром к скале под всем замком и сказала, что новый участок северной стены поставлен на треснувшее основание и от отдачи орудий трещина пойдёт дальше. Эрик поручил ей показать это место мастеру. Тот обещал заняться ремонтом после осенних штормов, и конунг согласился подождать.
Мастера во всех странах любят начинать работу после чего-нибудь, и непогода годится для этого не хуже праздников или конца года. Трещина такого календаря не признавала: теперь она шла ровно так, как предсказала княжна.
У самой бреши вода в проливе вспучилась горбом, и Эрик кожей ощутил чужую волю, давившую на неё из глубины. Горб вытянулся вверх и закрутился в столб толщиной с башню, но не рухнул под собственной тяжестью, а повис над проливом, весь в пене и обломках льда. Так поднять воду мог только Конунг Драугров: рядовым драуграм такое не под силу. Эрик ударил по столбу морозом, и верхушка его остекленела, однако вся масса уже пошла вниз и обрушилась на позиции орудий, как молот. Удар пришёлся точно на новый участок. Камень затрещал, трещина разошлась на палец, потом на ладонь, и кусок стены с двумя орудиями начал медленно оседать. Расчёты в панике шарахнулись от пушек.
Княжна оказалась у трещины раньше, чем Эрик успел крикнуть. Вскинув руку, она потянулась даром в толщу стены, и участок перестал оседать. Сращивать его сразу было нельзя: участок стоял на треснувшей скале, и, пока на неё давила вся его тяжесть вместе с двумя орудиями, края разлома не сошлись бы. Голицыной пришлось сначала держать эту тяжесть магией на весу и только потом стягивать разлом снизу, от самого основания. Эрик видел, чего ей это стоит. Вытянутая рука у неё задрожала, колени подогнулись, и Василиса опустилась на одно колено, не убирая руки.
Камень сходился медленно и дважды разошёлся снова: орудия на соседних позициях продолжали бить, и каждый выстрел встряхивал стену. Эрик приказал расчётам прекратить огонь, и пушки на северной стене смолкли впервые с начала штурма.
Из трещины брызнула каменная крошка, осыпав Василисе волосы. Края разлома поползли друг к другу, и камень сросся снизу доверху, стерев чёрную линию. Участок вздрогнул и встал на место.
Голицына опустила руку и поднялась не сразу. Встав, она качнулась, вытерла рукавом пот со лба и молча посмотрела на конунга.
Эрику нечего было ей сказать: за промедление, разрешённое им самим, расплачиваться пришлось княжне.
* * *
Синеус бежал к бреши, перескакивая с льдины на льдину, и лёд проседал у него под ногами.
Кощей лежал в полынье прямо перед ним, и полынья была ему тесна. Скелет исполинского кита тянулся от черепа до хвоста метров на тридцать. Череп величиной с перевёрнутую лодку наполовину ушёл под воду, а рёбра поднимались над ней дугами вдвое выше человеческого роста. Между дугами проросли лишние рёбра, тонкие и ветвистые, и в их развилках Синеус разглядел лошадиные черепа, тюленьи челюсти и человеческие кисти. Похоже, Кощей веками подбирал всё, что тонуло в проливе, и пускал на себя.
Остеомант знал, что кость, приращённую к чужой, всегда выдаёт шов, как бы чисто ни работал мастер. Здесь не нашлось ни одного шва: добыча выходила из кита так, словно росла вместе с ним с самого начала. Вода, которой полагалось стекать, ползла по рёбрам вверх, и по всему остову шла мелкая дрожь: песня рождалась в самих костях, и Синеус чувствовал её зубами. Лёд вокруг крошился под тяжестью туши.
Внутри грудной клетки в китовый хребет по пояс врос человекоподобный торс, серый, с лысой головой, гладкой, как речной камень, и длинными руками, гнувшимися в трёх местах. От его спины в позвонки кита уходили толстые жгуты нервов, и вся громада двигалась по его воле, как корабль под рукой рулевого. Про себя Синеус так и окрестил эту тварь: кормчий.
Когда между ними осталось шагов тридцать, кормчий, дёрнув головой в одну сторону, потом в другую, уронил руки. Синеус узнал это движение. Он сам когда-то ощущал волю хозяина внутри себя, даже когда тот молчал, и помнил, каково это, когда она вдруг исчезает. Отрезанный Слепым пятном от хозяина, Кощей впервые остался совсем один.
Опомнившись, тот начал уходить на глубину, туда, где его не достанет ни один маг.
Уйти ему не дали. Со стены над каналом ударил мороз, и вода вокруг кита побелела, покрываясь коркой, на глазах становившейся толще. Конунг удерживал тушу у поверхности, сковывая её льдом. Кит бился, кроша лёд, но полынью затягивало снова.
Песня ударила в Синеуса разом, во всю силу. Всё вокруг поплыло, из носа потекла кровь. Он ощутил, как лопнул левый глаз, и половина мира погасла. Глаз нарастал заново, и несколько ударов сердца Синеус видел только правым. Такая сила убила бы любого человека, только умереть от неё он не мог.
Выхватив рог, он протрубил.
Рёв Гьяллархорна ударил по киту поверх воды, навстречу песне. Синеус чувствовал это собственными костями: столкнувшись, два звука на миг погасили друг друга. Водяные, облепившие китовые рёбра над водой, полопались, как пустые горшки. Сам Кощей только дёрнулся. Снаружи рог не доставал до его костей, защищённых аурой ещё более плотной, чем у Жнеца на Рыбинском море.
Значит, как и там, придётся работать в партере, как говорили Хродриковы гвардейцы. Синеусу эта фраза так понравилась, что он каждый раз усмехался, вспоминая её.
Остеомант убрал рог и, разбежавшись по льду, прыгнул на китовое ребро. Оттолкнувшись от него костяным упором, выросшим из ступни, он взлетел выше, ухватился за следующее ребро, подтянулся и перевалился внутрь грудной клетки.
Кормчий обернулся к нему, оскалив мелкие игольчатые зубы. На сером лице не было глаз.
Жалеть тварь Синеус не собирался.
Клинок, выдвинувшийся из предплечья, вошёл кормчему в основание торса. Кощей ответил всей тушей. Рёбра по обе стороны от Синеуса пошли внутрь, сходясь, как челюсти. Он отпрыгнул от ближней пары, и кости лязгнули впустую, но следующая зажала ему ногу и переломила бедро. Следом Кощей ударил телекинезом: остеоманта выдрало из зажима, срывая мясо и мышцы, подбросило, ударило о костяной свод и швырнуло спиной на хребет, и он услышал, как хрустнули его собственные рёбра. Упал он у самого торса, и кормчий тут же полоснул его когтями по лицу, содрав кожу со скулы до кости. Песня теперь шла в упор, сквозь позвонки, на которых Синеус лежал, и крошила ему зубы вместе с костями лица. Раны срастались на ходу, через боль, но новые открывались быстрее, чем затягивались прежние. Перехватив кормчего за запястье, остеомант подтянулся вплотную и раз за разом вгонял клинок в стык между торсом и хребтом, и чёрная жижа хлестала ему на руки. Рана кормчего тоже затягивалась после каждого удара, но Синеус бил быстрее, чем она успевала сомкнуться.
На десятом ударе остеомант почувствовал, как под клинком дрогнула аура и кость открылась его дару. Втянув клинок, он всадил руку в рану по плечо, нащупал хребет там, где нервы кормчего врастали в позвонки кита, и направил силу в чужую кость.
Сдавленный остеомантией, хребет кита лопнул, и огромный скелет, дёрнувшись последний раз, обмяк во льду. Кормчий ещё жил. Лишившись тела, он вцепился в Синеуса обеими руками и потянулся игольчатыми зубами к его горлу. Сломанный хребет его не убил: пока в твари сидел Титанический кристалл, она могла отрастить себе хоть новый.
Где сидит Эссенция, Синеус чувствовал даром: у кормчего в груди, в кости, обросшей его, как оправа. Остеомант выдернул руку из позвонков и вбил её твари в грудь. Рёбра кормчего разошлись под его даром, и пальцы сомкнулись на гладкой холодной грани. Кристалл держался крепко: нервы оплетали его и цеплялись за пальцы. Синеус рванул, оставляя на гранях кожу с ладони, и вырвал кристалл вместе с клочьями чёрной ткани. Кощей выгнулся, повиснув на собственных нервах, и затих.
По воде прошёл короткий затухающий импульс. Бездушные, шедшие через брешь, разом лишились командира. Синеус чуял даром, как Водяные в гавани, заметавшись без цели, потянулись обратно к бреши, прочь из города. Летуны над проливом шарахались в разные стороны, сбившись с прежнего курса.
Со стены закричали. Подняв голову, Синеус увидел на гребне Бьёрна, махавшего ему рукой.
– Отходят! – прогремел швед. – Слышишь, по всей линии отходят!
– Слышу! – откликнулся Синеус. – Кита не надо? Свежий, только что разделал!
Конунг и фитомант со своими стражами добивали со стены тварей, уцелевших после удара дракона брата.
Остеомант вытер лицо рукавом, только размазав по коже чёрную жижу, и сплюнул на лёд. Кощей был мёртв, а сам Синеус, как всегда, остался жив.
* * *
– Пока вы меняетесь, зона отрастает, – Белозёрова подняла на меня мокрое от пота лицо. – В середине, где сидел осколок, ткань мертва насквозь. Порция выжигает край, а за перерыв зона забирает его обратно.
Значит, перерывов быть не должно: лить надо одному и без остановки, пока зона не кончится. Сигурд и Эльза отдали почти всё, а Полине сила была нужна, чтобы вести Свена. Оставался я. После боя снаружи и нескольких порций у меня не набралось бы и трети резерва, и лить без остановки значило вычерпать его до дна. Чем кончится сражение, я не знал. Если Синеус не справится с Кощеем и тварь прорвётся к замку, встречать её мне будет нечем. Впрочем, в брата я верил целиком и полностью, а там ещё и дракон при необходимости поможет.
Оставался ещё вопрос канала. Без перерывов он не остынет, а если лопнет, Свен больше ни от кого не примет силы, и некротическая зона со временем восстановится целиком.
Талант был его, и решать было ему. Я наклонился к Свену и сказал, что задумал и чем это грозит.
– Лей, – ответил он, не открывая глаз. – Талант мне нужен, чтобы ходить, а не чтобы его беречь.
Облизнув сухие губы, он добавил:
– И, господин алхимик, давайте сюда свою дрянь.
Тот, не мешкая, дал ему отпить из флакона. Свен скривился, но проглотил.
Я сел на стул у кровати, взял его за руку и пустил силу непрерывной струёй, не больше, чем он успевал взять. Полина повела его к середине зоны. Свена выгнуло, и Сигурд прижал брату плечи к постели. Под моими пальцами канал раскалился, как металл в горне, и светлые линии вен поднялись выше локтя. Свен прокусил губу, но не издал ни звука.
Резерв уходил быстро. Пальцы, которыми я держал руку Свена, похолодели, комната начала медленно крениться, и в ушах встал ровный звон. У самого дна я стал отмерять силу так скупо, как не отмерял никогда, лишь бы струя не прервалась.
Что я почти пуст, Сигурд, похоже, понял по моему лицу. Он передал брата Эльзе, метнулся в мою комнату и вернулся с горстью кристаллов Эссенции.
Первый он вложил мне в свободную руку. Тянуть силу из кристалла и не прерывать при этом струю оказалось труднее, чем лить из собственного резерва: сила шла через меня насквозь, из кулака в ладонь Свена, и задержать её хоть на миг было нельзя. Я брал из кристалла быстрее, чем он успевал отдавать, и вскоре он треснул у меня в пальцах. Сигурд тут же вложил следующий.
Осколки сыпались на пол, а кронпринц подавал новые, не дожидаясь, пока я попрошу. Полина давно перестала называть размеры и только шептала: держи, держи. На пятом кристалле она замолчала совсем.
– Всё, – выговорила она после долгой паузы. – Я больше не чувствую мёртвой зоны.
Белозёрова сползла на пол, закрыв лицо ладонями. Плечи у неё тряслись.
Свен лежал неподвижно, но дышал ровно. Сигурд сидел на краю кровати, сжав ладонь брата побелевшими пальцами. Эльза плакала, хлюпая носом.
Дверь открылась, и вошла Василиса, серая от усталости, с каменной крошкой в волосах. Посмотрев на Полину, на Свена, на меня, она ни о чём не спросила.
Я потянулся даром к жеоде на комоде, и камень раскрылся двумя створками.
Внутри лежал осколок, и стенки вокруг него успели покрыться инеем. Вытащив Фимбулвинтер из ножен, я ударил. Лезвие вошло в осколок, и он рассыпался чёрной пылью, которая, побелев на глазах от изморози, истаяла.
Голос пришёл в тот же миг. Враг почувствовал, как погибла его частица, а Синеус оставался у бреши, далеко от спальни, и Слепое пятно меня больше не прикрывало.
«Выучился, маленький император, – произнёс Тот-кто-за-Гранью негромко, почти ласково. – Жаль, слишком поздно для них обеих».
Больше он ничего не сказал.
Я знал, кого он имел в виду. Ингрид погибла потому, что силу, отданную ею сыну, выпивал осколок. Хильда угасла от раны, не поддававшейся никакой целительской магии, и я при всей своей власти так и не узнал, что её убивало. Враг сам связал их смерти, упомянув двух женщин в одной фразе. Значит, в ране Хильды почти наверняка сидел такой же осколок, как в спине Свена. Пальцы сами сжались на рукояти Фимбулвинтера до боли. Однажды он отведает крови этой твари…
Проверить догадку я мог только у могилы Хильды. Тревожить прах жены, лежавшей в кургане на землях нынешнего Содружества, я не собирался. Этого и не требовалось. Синеус читает кости сквозь землю так же, как сквозь воду, и сможет найти кончик когтя среди останков Хильды, если тот там есть. Вернувшись домой, я попрошу его об этом.
Я вложил Фимбулвинтер в ножны.
* * *
Утром конунг прислал за мной слугу. Проспав часа три, я восстановил резерв едва на треть, и в висках ещё постукивало после вчерашнего. По дороге в старую башню я задержался в галерее, выходившей и на протоку, и на гавань. Средние буи до сих пор не светились, и к каждому подходила лодка с мастером, который менял погасшие кристаллы. Лёд за ночь не растаял: из него торчали туши Йотунов, а ближе к бреши Лесные Стражи топорами вырубали вмёрзший скелет Кощея. Пока кристаллы не загорелись, дыру в куполе стерегла сотня караульных на льду. Внизу, в гавани, портовые рабочие баграми растаскивали по телегам Водяных, которыми были завалены разбитые причалы, и пакгаузы смотрели на воду рамами без стёкол.
Эрик стоял в охотничьей комнате у окна. Вместо стопки донесений он держал один лист, исписанный в два столбца, и я знал, что в нём: имена погибших. Большинство из них, Лесных Стражей с мостов и островов, убила песня из-под воды раньше, чем к замку подошла первая тварь, и ни я, ни конунг помочь им не могли. Заставить Кощея замолчать сумел только Синеус, в тот час вынимавший осколок из позвоночника Свена. Конунг читал список, беззвучно шевеля губами, и я не стал его окликать.
Укрытый пледом до пояса, Свен сидел в кресле у камина, где потрескивали берёзовые поленья. За ночь он осунулся, и лисьи черты заострились, зато глаза блестели. Босые ноги ему поставили на шкуру белого медведя, а под поясницу подложили подушку. На рассвете Сигурд принёс брата сюда на руках по крутой лестнице башни и теперь стоял за креслом, взявшись за его спинку. Василиса сидела на скамье у стены, всё ещё бледная, с тенями под глазами, и кивнула мне.
Свен молчал, пока отец не опустил лист.
– Четырнадцать лет этот камин грел мне только колени, – сказал Свен, не оборачиваясь. – А сегодня он греет мне ступни. Стоит Сигурду отодвинуть кресло, и жар уходит, а придвинет обратно, и жар возвращается. Я сижу здесь с рассвета и жду, когда это кончится. И боюсь, что это кончится, – поправил он себя.
Эрик подошёл к креслу и долго смотрел на ноги сына на белом меху. Лицо его осталось неподвижным, только жёсткие складки у рта стали глубже. Я знал, о чём он думает: о трёх неудачах Матвея Филатовича, опасаясь, что, вопреки всему, история повторится.
– Я напишу Оболенскому, – глухо сказал конунг. – Теперь он приедет.
– Не нужно, – я покачал головой. – У Оболенского нервы отрастали, а потом гибли в мёртвой зоне, потому что осколок вытягивал жизнь из всего вокруг себя. Осколка больше нет, зону мы выжгли, и убивать нервы теперь некому. Четырнадцать лет витамантии Свена было не до лечения: она обращала магию лекарей в жизнь, которую тут же забирал осколок. Теперь вся эта жизнь достанется нервам, и Свен вырастит их сам. Влить в него силу для этого может любой ваш лекарь.
– Когда? – спросил Эрик.
– Полина смотрела Свена на рассвете. По краю бывшей зоны нервы живы и уже тянутся вниз, а первые срослись за ночь: вчера принц получил столько силы, что витамантии было из чего строить. Если лекари будут каждый день наполнять ему резерв, своими ногами он пойдёт к концу месяца.
– Всё вернётся?
Конунг не сказал, о чём спрашивает, но я понял: не о ногах, а о внуках.
– Всё, что отняла рана.
Эрик отвернулся к окну и долго стоял так, держа список погибших в опущенной руке. Я его не торопил. Звоня ему из Детройта, я обещал поставить Свена на ноги, а если не выйдет, отдать Домену двадцать тонн Сумеречной стали. Только сейчас, глядя в спину конунгу, я поверил, что сдержал слово. Следом я подумал, что металл останется в Угрюме, и усмехнулся собственной скупости.
– Значит, в следующем месяце, когда я пойду, меня будет слышно из любого угла замка, – Свен с интересом посмотрел на свои колени. – Жаль: половину того, что здесь творится, я узнавал только потому, что моя коляска не скрипит.
Сигурд фыркнул.
Вернувшись в своё кресло у окна, Эрик положил список на подоконник, выпрямился и сложил руки на животе. В этой позе он разрешил осмотр в день нашего приезда.
– Ты старше Сигурда, и после Эйнара наследовать должен был ты, – сказал конунг Свену низким, размеренным голосом. – Права у тебя отнял Хельбьёрн, а не я. Хельбьёрна давно нет, а теперь нет и того, что он в тебе оставил. Ходить ты будешь, ты слышал. Ждать, пока ты пойдёшь, я не стану: конунгу нужна голова, а не ноги. С сегодняшнего дня мой наследник ты.
Свен выслушал отца, не шелохнувшись. При первой встрече, в галерее, на слове «корона» его коляска дёрнулась вперёд, а сейчас он только медленно выдохнул, наклонив голову, и пальцы его неподвижно легли на подлокотник. Я помнил, чего он тогда испугался: получить венец из жалости.
– А если бы я не встал? – спросил он, не поднимая головы.
– Голова у тебя осталась бы та же, – ответил Эрик.
Свен поднял на отца глаза и смотрел долго. Жалость он узнавал с первого взгляда: годами её демонстрировал ему каждый, кто наклонялся к его коляске. В лице конунга её не было.
– Тогда я принимаю, – Свен кивнул на подоконник, где лежал список. – И начну с него. Наследнику положено знать по именам тех, кто за него погиб.
Сигурд обошёл кресло и опустился перед братом на одно колено.
– Корона всегда была твоей, – сказал он. – Я только держал её, пока ты не встанешь.
– Встань, – Свен откашлялся и, глядя в огонь, протянул ему ладонь для рукопожатия. – Держал, говоришь? Надеюсь, хоть ни разу не уронил.
Сигурд хмыкнул, но на ноги поднялся.
– Наследовать мне будет Свен, – Эрик перевёл взгляд на младшего сына. – Значит, моё условие тебя больше не держит. Жить в Домене должен наследник, а ты можешь поселиться там же, где твоя жена, и княжне незачем переезжать в Стокгольм. Женись. Я благословляю.
Василиса на скамье выпрямилась, стиснув пальцы на коленях. Конунг снял одно условие, и она, похоже, гадала, какое он выставит взамен.
– Когда Сигурд впервые заговорил о тебе, я ждал придворную барышню, которую придётся учить, где стоять и когда молчать, – Эрик повернулся к Василисе. – Я ошибся и рад этому. Ты споришь со мной как равная, а о Домене думаешь раньше, чем о себе. Где бы ты ни жила, княжна, здесь тебя будут считать своей.
Расправив плечи, Сигурд шагнул к скамье, и его рука сама нашла руку Василисы.
– Ты слышала? – тихо сказал он ей. – Отец сказал «жена».
Княжна вспыхнула до корней смоляных волос. Налив глёга в кружку, конунг молча протянул её Голицыной. Мне в первый день досталась такая же. По тому, кому в этом доме наливают, можно было составлять табель о рангах, и гостья только что поднялась в нём на несколько ступеней. Василиса приняла напиток обеими ладонями и, похоже, впервые за всё время в Стокгольме не нашлась, что сказать. Ради такого зрелища, подумал я, стоило плыть через море.
– Мастер займётся трещиной до штормов? – спросила она наконец дрогнувшим голосом.
– Займётся, – подтвердил конунг. – Под твоим присмотром.
Василиса улыбнулась.
* * *
Уже к полудню Эфирнет всколыхнуло заявление конунга Шведского Лесного Домена: в Астрахани принц Сигурд воевал не с войском её князя, а с наёмниками «Железных псов» барона фон Редерна.
Заявление кончалось словами самого Эрика: «Домен не поддаётся на провокации. Всякого, кто снова опорочит имя моего сына, мы найдём и спросим с него, на каком бы берегу пролива он ни сидел».
После обеда я снова вышел в галерею, где задержался утром. Средние буи горели ровно, над протокой опять мерцал купол, и на месте вырубленного скелета Кощея во льду чернела полынья.
Я думал о Свене и понял, что тот, кто направил к нему Хельбьёрна, рассудил так же, как сегодня конунг, и меня пробрал озноб. Хоакин видел, как враг перебирал двух мальчишек и отверг младшего. Наследником тогда был Эйнар, так что выбор шёл не по старшинству. Враг искал голову и разглядел её в семнадцатилетнем витаманте.
Годы спустя этот юноша начертит канал в обход датских проливов и позовёт в долю норвежцев. Сейчас обе страны платят Копенгагену каждая за себя, и каждая в одиночку отбивается от тварей на своих заставах. Связав соседей общей выгодой, за которую держатся крепче, чем за клятвы, такой конунг сведёт Север в одно целое. Врагу нужен Север, который не срастётся.
Порознь земли гибнут по одной, и я сам собирал княжества под свою руку, чтобы к следующему Гону они стояли вместе. Живой Маяк Жизни, увиденный мною в Свене, был только половиной ответа. Враг бил не по юноше, а по будущему конунгу и могущественному единому Северу.
Выходит, мы с наследником заняты одним делом: каждый у себя сшивает то, что враг хочет разорвать. Осталось придумать, как этого не допустить…




























