Текст книги "Император Пограничья 32 (СИ)"

Автор книги: Саша Токсик

Соавторы: Евгений Астахов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 18 страниц)

Глава 10

Я потянулся к металлу, лежавшему глубоко под нами. Руда в жиле отвечает металломанту глухо и вразброс, каждой крупинкой по отдельности. Здесь же я различал два цельных отклика и в каждом угадывал форму, приданную металлу молотом. В земле лежали две вещи, и металл обеих по составу в точности совпадал с Ледяным серебром Фимбулвинтера. Так бывает, только когда металл для всех трёх берут из одного слитка. Добытое в рудниках у Тельге Ледяное серебро на этом берегу умел ковать только один человек.

– Что там? – Синеус стоял в трёх шагах, подальше от моего меча, и растирал озябшие ладони.

– Отцовская работа, – ответил я и только теперь услышал, как сел у меня голос.

Ладони брата остановились на полпути.

Лопатой здесь пришлось бы копать до вечера. Опустившись на колено, я положил свободную руку на мох. Земля послушалась сразу: мох разошёлся надвое, песок и галька потекли к краям, обнажая серые слоистые пласты, а корни ближней сосны я оставил в покое, боясь уронить её нам на головы. Яма углублялась, и её стенки оставались ровными, не осыпаясь. На глубине в полтора моих роста показался гранит.

Я расчистил глыбу высотой мне по пояс, плоскую сверху, с квадратным гнездом посередине, почерневшим и оплавленным по краям: Ледяное серебро не куётся без сильных огненных заклинаний, и отцовский огонь годами бил в этот камень.

– Наковальня, – сипло выговорил Синеус и присел на корточки у края ямы. – Тут она стояла. Я залезал на неё, когда отец отворачивался, и получал по шее.

Я спрыгнул вниз. По боку глыбы шли руны, врезанные в гранит и залитые серебром. Отцовский почерк я узнал сразу: тот же наклон черт, на волос не доходивших до углов, я каждый день видел на гарде Фимбулвинтера. Руны складывались в ту же родовую печать, что и на моём мече: чужому она не откроется никогда, а родную кровь узнает с первой капли. Борозды замка отец залил тем же серебром, из которого выковал меч, и оно могло отозваться только на металл того же состава. Выходило, что камень ждал двух ключей сразу: крови и меча.

Я прижал ладонь к рунам. Гранит под ней оказался холоднее снега, и я вспомнил тот вечер до последнего слова.

Шёл третий месяц Кровавой зимы, одного из худших Гонов той эпохи. Алчущие каждую ночь лезли на вал нашей крепости, а запасы в кладовых подходили к концу. В тот вечер отец впервые после похорон матери позвал нас к очагу сам. Держа Фимбулвинтер на коленях, он долго протирал и без того чистый клинок промасленной тряпкой. Потом он поднялся, и я увидел, как осунулось за эти недели его широкоскулое обветренное лицо. Он положил меч мне на ладони.

– Меч приведёт тебя к братьям, – сказал отец.

Мне было четырнадцать, и клинок оказался тяжелее, чем я думал. Трувору, первенцу, было шестнадцать. Стоя рядом с пустыми руками, он смотрел не на меч, а на руки отца, словно ждал, что тот и ему что-нибудь протянет. Двенадцатилетний Синеус, у которого от голода запали щёки, не сводил глаз с клинка.

Утром, опоясавшись старым мечом, с которым ходил ещё до Фимбулвинтера, отец увёл хирдманов прикрывать отход беженцев. Жители трёх окрестных деревень уходили от орды, и кто-то должен был задержать Алчущих у них за спиной. Среди них были семьи многих наших ополченцев, и, останься они без защиты, люди бросили бы посты и кинулись за своими, а без ополченцев крепость было не удержать. В ней же оставались и мы, сыновья ярла, поэтому для отца это было делом не только чести, но и расчёта. Такой заслон стоит, пока не уйдут последние сани, а потом отступать ему уже некуда, и отец знал, что не вернётся.

Я провожал его взглядом до самых ворот. Его слова я понял как наказ беречь братьев и так понимал их всю жизнь. Трувор, прощаясь со мной в последний раз, так и сказал: «Береги Синеуса».

Отец говорил буквально. Второй ключ от тайника он отдал мне в руки в тот же вечер, а я, уйдя с мечом на восток, на родину так и не вернулся. Поэтому тысячу лет тайник пролежал нетронутым, хотя потомки Хакона жили отсюда в нескольких часах езды. И вещей в земле было ровно столько, сколько у меня братьев.

– В тот вечер отец говорил об этом камне, – сказал я, не отнимая от него ладони. – Здесь лежит то, что он оставил вам с Трувором.

Синеус промолчал. Вынутая по привычке монета так и осталась лежать у него на костяшках.

Я рассёк ладонь о лезвие. Кровь выступила из пореза и тут же застыла на клинке красными бусинами: Ледяное серебро замораживает любую жидкость, едва её коснувшись. Приложив порезанную ладонь к рунам, я положил Фимбулвинтер плашмя на глыбу, поперёк гнезда. Руны загорались одна за другой холодным голубым светом, от угла к углу, и, когда вспыхнула последняя, гранит разошёлся по шву, не замеченному мной прежде. Верхняя половина глыбы сползла набок. Синеус наверху охнул и отшатнулся от края: холод из раскрытого камня ударил ему в лицо сильнее, чем от меча.

Внутри открылась полость, выложенная плоскими камнями. Обёртка из промасленной кожи на её дне рассыпалась в пыль от первого порыва ветра, как когда-то ножны моего меча под Новгородом. Из-под истлевшей кожи показались обе вещи. Первым я увидел боевой рог из желтоватой кости, длиной с мою руку от локтя до запястья. На мундштуке и раструбе сидели кованые кольца из Ледяного серебра с вырезанными на них рунами. Рядом лежал тонкий обруч из того же серебра, с плоским знаком спереди: надень такой, и знак встанет точно между бровей. Руны шли и по изнанке обруча. У обеих вещей рунические линии обрывались, не доходя друг до друга и оставляя контуры разомкнутыми. Отец их не закончил. Не успел…

Имена отец вырезал там, где кузнец обычно ставит клеймо: на кольце у мундштука и на изнанке знака. Мать научила меня рунам, и оба имени я прочёл, не запнувшись: Гьяллархорн и Мимир.

Спустившись в яму, Синеус взял рог. Пальцы брата сжались на кости.

– Отзывается, – выдохнул он. – Кость живая. Будто меня ждала.

Руны на кольцах я прочёл уже у него в руках. Они заставляли кости всякого, кто слышит рог, дрожать в лад с его звуком, и те, не выдержав нарастающих колебаний, крошились. Такой рог опасен любому существу со скелетом: и твари, и человеку. Звучать он мог только благодаря дару остеоманта. В других руках он оставался просто рогом. Сомкнувшись, руны привязали бы рог к магу, держащему его в руках, и усиливали бы дар нового хозяина. Пока они оставались разомкнутыми, артефакт не имел хозяина и никакой силы не прибавлял. Глядя на оборванные линии, я уже видел, где их нужно соединить, и знал, что смогу завершить начатое отцом.

Оставалось понять, как звук рога добирается до костей, ведь заклинание внутри чужого тела не создашь. Приглядевшись к рунам, я разгадал отцовскую хитрость: сила остеоманта превращается в разрушительный, магически усиленный рёв ещё внутри рога. Из раструба выходит уже готовое заклинание, поражающее кости слушателя снаружи, как брошенное во врага пламя. Значит, остановить его может только сознательно поставленный магический барьер. Вот только надо ведь ещё суметь среагировать на опасность.

Для кого отец делал рог, гадать не приходилось: из нас троих только Синеус владел остеомантией. Мой меч бьёт одного врага, а против орды клинок мало что решает, и рог, бьющий многих, отец задумал парой к Фимбулвинтеру. Была и вторая причина. По нашему обычаю сын ярла вместе с первым кораблём и людьми получал от отца и рог, чтобы подавать дружине сигналы. Подарок к этому дню отец приготовил заранее, но увидеть младшего во главе дружины не успел.

Обруч я взял сам. Руны на его изнанке складывались в оберег от чужой воли, а знак на нём приходился ровно туда, где у человека разум. Трувор всегда брался за меч неохотно: его главным оружием служил ум, который отец и хотел защитить. Я вспомнил и случай, заставивший отца задуматься о такой защите. За год до Кровавой зимы один из отцовских хирдманов, вернувшийся из похода на восток сам не свой, три дня молчал, а на четвёртый зарубил у очага двоих своих товарищей. Отец долго сидел потом над телом этого воина, которого ему пришлось убить, и понял, что у врага есть сила, отнимающая у человека его самого. Через много лет та же сила поработила Синеуса, а оберега у брата не было. Я сжал обруч так, что знак врезался в ладонь.

На языке моего детства «гьялль» значит «звонкий, громогласный», и скальды в отцовском зале пели про Гьяллархорн, рог Хеймдалля. В этот рог протрубят, созывая богов на последнюю битву, на Рагнарёк, и из него же пьёт Мимир, великан, стерегущий источник мудрости. Лучшего имени для обруча Трувора не найти: Мимир воплощал ум и изобретательность. Отец положил в один тайник две вещи, чьи имена в песнях стоят рядом. Младшему он оставлял рог, зовущий на последний бой, а старшему предназначал мудрость, которую этим рогом черпают. Одна вещь без другой неполна, как любой из нас без братьев. То же самое отец сказал и словами «Меч приведёт тебя к братьям». Третья вещь из того же слитка лежала на камне рядом со мной. Фимбулвинтер значит «великанская зима», та, что приходит перед Рагнарёком, и отец ковал меч, чтобы она смела Бездушных. Все три имени пришли из песен о последней битве: он снаряжал сыновей на одну войну и каждому готовил своё оружие.

Держа обруч в кулаке, я понимал и то, почему отец не отдал нам эти вещи в тот вечер и не сказал о них прямо. Звук рога не разбирает своих и чужих. Двенадцатилетний мальчишка не удержался бы и дунул в рог где-нибудь у очага, и первая же нота переломала бы кости тем, кто сидел рядом. Давать такую силу ребёнку нельзя. С обручем выходило ещё хуже. Незамкнутые руны не защищают от чужой воли, а человек, надевший обруч, уверен в своей безопасности и с этой верой лезет туда, куда без защиты не сунулся бы. С таким оберегом рискуешь больше, чем без него. Скажи отец прямо, что под наковальней спрятаны подарки, мы вскрыли бы тайник мечом в ту же ночь, и младший первым делом схватился бы за рог. Поэтому отец сказал так, чтобы смысл понял взрослый, а не мальчишка. Законченный же меч отец, доверяя моей рассудительности, отдал из рук в руки.

Выбравшись из ямы, Синеус опустился на мох у её края, положил рог на колени и полез было за самокруткой, но так её и не достал.

– В ту ночь я ревел в рукав, – Синеус не поднимал глаз от рога. – Думал, отец любил тебя больше: тебе меч, а мне ничего. Отец услышал, подсел ко мне на лавку и сказал: «Твоё тебя дождётся». Я решил, что он просто утешает, и разревелся ещё сильнее. Двенадцать лет, дурак дураком. А отец и про меня думал, в тот же самый вечер.

Этого брат мне никогда не рассказывал.

Подняв с камня Фимбулвинтер, я вернул его в ножны и выбрался следом. Над ямой шумели сосны.

– Я отцу завидую, – брат провёл большим пальцем по серебряному кольцу на раструбе. – Он сам выбрал, за что умереть, и умер человеком. Мне такого выбора не дали.

Отнял его враг, сделав из Синеуса Химеру и заставив поднять нож на родного брата. Эту горечь я снова услышал в его словах, как недавно за шуткой про окружной морг. Поэтому отца младший брат и не судил: он знал ценность того, чего сам оказался лишён.

Я всегда считал гибель отца подвигом и когда-то сказал Трувору об этом прямо: отец умер человеком. Трувор с этим так и не смирился: по его словам, отец погиб глупцом, спасая горстку крестьян, и бросил ради чужих собственных сыновей. Трувора с нами не было, и спорить о том, кто из нас прав, было не с кем. Рядом сидел только младший, а у него на коленях лежал рог, который отец сделал для него тысячу лет назад.

Горло у меня перехватило, и отворачиваться я не стал. У этой ямы я был не Великим князем, а рядом со мной сидел не барон Пожарский, и прятаться друг от друга нам было незачем. Мне вспомнились отцовские руки, какими я видел их у этой наковальни: в белых точках старых ожогов от окалины, с чёрной каймой под ногтями, не отмывавшейся даже золой. Этими руками он учил меня держать молот, и только к десяти годам я перестал ронять его.

– Я ведь с ним так и не попрощался, – глухо сказал Синеус, не поднимая глаз от рога. – Проспал, а когда выбежал во двор, ворота уже закрыли.

Я сел рядом с ним на мох, обхватил его за шею и притянул к себе. Брат не отстранился.

– У ворот отец оглянулся, – сказал я. – Один раз, на крепость. Всю жизнь я думал, что он искал глазами меня, а теперь думаю, что тебя, раз ты не вышел.

Синеус судорожно втянул воздух, и плечи у него дрогнули под моей рукой. Какое-то время он молчал, а потом хмыкнул мне в плечо.

– Может, и хорошо, что проспал, – сказал он. – Увидел бы, как он уходит, разревелся бы при хирдманах, и отец потом припоминал бы мне это в Вальгалле ещё сотню лет.

Я засмеялся вместе с ним, и смех у нас обоих вышел хриплым. Отец не увидел ни моей короны, ни Пскова, но позаботился о нас на века вперёд, оставив каждому вещь по его силе. Смысл слов, сказанных им в тот вечер, дошёл до нас только через тысячу лет. Мы долго сидели так над раскрытым тайником, плечом к плечу.

Потом, убрав рог за пазуху, брат застегнул куртку до горла. Обруч, завёрнутый в платок, я положил во внутренний карман, решив замкнуть его руны дома, в Угрюме: отец заложил в них формулу куда тоньше, чем в рог, а заканчивать её урывками, отвлекаясь на донесения и подготовку Маяка, я не хотел.

В ту последнюю встречу Трувор дал мне медальон с руной защиты, пообещав, что тот остановит даже Жнеца. Сам того не зная, Трувор повторил отца и отдал брату оберег, которого в тот вечер у очага не получил сам.

Я вернул половину глыбы на место, и шов на граните сомкнулся. Засыпав яму песком, я затянул её ровным слоем мха, и никто, проходя здесь, не догадался бы, что под ним лежит камень, на котором стояла наковальня ярла.

В Стокгольм мы вернулись затемно. У ворот нас обогнал верховой, пригнувшийся к шее коня, и я не сомневался, что он скачет с севера. В окне караульни горел свет: артефактор сидел над Маяком, а из-под соседней двери, за которой алхимик варил составы для Свена, тянуло угольным дымом.

Руны на роге я замкнул той же ночью, в гостевых покоях брата. Горн для этого не требовался: металломантией я вытягивал из колец тонкую серебряную нить и соединял ею оборванные линии, сохраняя отцовский почерк. Она ползла медленно, как ртуть по жёлобу, и новые участки сходились со старыми без шва. Держал рог Синеус. Отцовский подарок младшему доделывал старший брат. Когда нить замкнула последний контур, кость у Синеуса в руках потеплела, хотя серебро на ней осталось ледяным.

– Опробуем? – оживился брат.

– Не здесь, – ответил я. – В замке полно костей, и почти все они в людях.

Тяжёлый вздох послужил мне ответом.

– Отец хорошо тебя знал, – добавил я, глядя, как брат с сожалением опускает рог. – Потому и не отдал тогда: тысяча лет прошла, а тебе всё так же не терпится в него дунуть.

– Как говорил знаменитый Архимагистр фантазмантии Акопян: «Если не дунуть, никакого чуда не произойдёт», – с кривой улыбкой отозвался брат.

* * *

Артефактор собрал Маяк лишь на третий день: половину присланных кристаллов он забраковал, и дело заняло весь срок, названный на совете. За эти дни конунгу привезли ещё с десяток донесений с северных застав, и ни одно не походило на другое. Одна застава сообщала, что стая прошла мимо частокола, не задержавшись. С другой писали, что в лесу вторую неделю тихо. С третьей доложили о двух пропавших лесорубах, которых могли задрать и медведи. Эрик прочитывал их за завтраком и откладывал: осенью твари всегда кочуют, а Стокгольм накрывал купол барьера.

Я тоже просмотрел эти донесения и не нашёл в них причины откладывать операцию. Осколок продолжал бы пить жизнь Свена, всё сильнее истощая ткани вокруг раны. Поэтому извлечение назначили на утро после сборки Маяка.

Два вечера перед операцией я провёл у Свена. Для занятий я давал ему в руку кристалл Эссенции: если Талант потянется к камню, Свен почувствует, куда уходит сила, а по ней нащупает и сам канал. В первый вечер кристалл потускнел у принца в руке, а сам он ничего не заметил и молча злился на себя, стискивая свободной рукой обод колеса. На второй он вдруг замер посреди фразы.

– Сквозняк, – принц нахмурился. – Под рёбрами. Будто в доме открыли дверь, о которой никто не знал.

Придержать эту дверь у него пока не выходило, и кристалл к концу вечера выцвел до серой стекляшки.

Утром в спальне Свена стало тесно. Из окна сочился серый свет, на каминной полке стучали часы, а внизу, во дворе, торчали из земли голые стебли роз Ингрид. Принц лежал ничком поверх одеяла, раздетый до пояса. У изголовья, на стуле с резными дубовыми листьями, так и стоявшем на прежнем месте, сидел Эрик. Четырнадцать лет назад отсюда не отходила Ингрид, держа сына за руку, и чего стоило её мужу сесть туда же, я догадывался. Сигурд стоял в ногах кровати, заложив большие пальцы за ремень, а секиру Хакона прислонил к косяку двери. Полина устроилась на краю постели с картой сосудов на коленях. Синеус встал с другой стороны кровати, у поясницы принца. Василиса сидела на подоконнике, придерживая каменный контейнер с полостью размером с грецкий орех, приготовленной ещё накануне. Алхимик расставил флаконы на комоде у стены, а я встал у окна, откуда видел всех.

Маяк ждал своей очереди на табурете рядом со стулом конунга, и артефактор не отходил от него ни на шаг. Уложив шесть отобранных кристаллов в стальную раму величиной с дорожный фонарь, он соединил их медной жилой и поставил сверху гладкую пластину под ладонь Свена. Зажигать Маяк было рано: его свет не отличает скверну в спине принца от силы, латающей тело Синеуса, и ударил бы по обоим, будь брат в комнате. Поэтому накануне мы условились: как только осколок выйдет из кости, Синеус уходит, и только после этого артефактор зажигает Маяк.

Первым за дело взялся алхимик. Подойдя к кровати, он подал принцу два флакона с составами: мутным солевым и чёрным угольным. Свен выпил всё через соломинку, не отрывая щеки от подушки. Обезболивающего алхимик не дал: придержать канал Свен мог только сам и только в сознании, а зелье, достаточно сильное, чтобы снять такую боль, усыпило бы его. До конца извлечения принцу предстояло терпеть боль, не теряя сознания и пытаясь сдерживать Талант.

– Три дня пью вашу стряпню, мастер, – Свен вернул ему пустые флаконы. – И начинаю подозревать, что осколок был не худшим из того, что попадало в моё тело.

Алхимик смущённо кашлянул и вернулся к комоду.

Опустив ладони Свену на поясницу, по обе стороны от шрама, Белозёрова закрыла глаза. Свен по её знаку сознательно снял с тела естественную защиту и впустил Полину: без этого шага чужая магия не вошла бы в него без боя. Магическим зрением я видел, как её сила уходит под кожу тонкими водяными жгутами и те один за другим ложатся на сосуды по номерам, проставленным на её карте. Закончив с последним жгутом, Полина открыла глаза и кивнула.

– Свен, – позвал я. – Канал.

Принц помолчал, прислушиваясь к себе.

– Нашёл, – отозвался он в подушку. – Дверь на месте, Ваше Высочество. Сквозит, правда, так, что впору звать плотника.

– Сначала сниму нарост, – Синеус опустил руки вдоль тела. – Графиня, на каждом «слое» ждите меня.

Застрявшее в кости инородное тело постепенно обрастает ею, и за четырнадцать лет вокруг осколка образовался нарост, прочно удерживавший его на месте. Прежде чем вести осколок наружу, Синеус снимал нарост остеомантией, слой за слоем, без скальпеля и без единого надреза: кость подчинялась его дару. Каждый следующий слой лежал ближе к спинному мозгу, а сосуды пронизывали весь нарост, поэтому после снятия очередного слоя Полина перекладывала жгуты глубже.

На втором слое у Синеуса побелели губы. Что он чувствует рядом с осколком, я знал прекрасно. Не поднимая глаз от спины Свена, он говорил только «слой» и дышал редко, сквозь зубы.

Свен не кричал. Он вцепился в край одеяла, и на третьем слое ткань порвалась у него в руках. Эрик положил сыну на плечо тяжёлую ладонь и так её и не убрал.

Стоять у постели, где работают чужие руки, мне уже приходилось. Тысячу лет назад я так стоял над Хильдой, и от той беспомощности у меня до сих пор сводило скулы. Теперь я хотя бы понимал, что происходит у этой кровати, и был уверен в брате и Полине.

Магическим зрением я видел и то, как канал берёт своё. Водяные жгуты Полины таяли с каждым слоем всё быстрее, по мере того как Синеус подбирался к спинному мозгу: сила из них ровной струйкой пополняла резерв Свена. Белозёрова работала на пределе своих возможностей, подпитывая жгуты без передышки и сосредоточив всё внимание на том, чтобы удержать сосуды пережатыми. По вискам у неё катился пот, а сама она беззвучно шевелила губами, отсчитывая номера. Канал тянул и остеомантию. Выругавшись сквозь зубы, Синеус добавил силы, восполняя то, что утекало у него из-под пальцев.

– Свен, – сказал я, не повышая голоса. – Дверь. Не закрывай, придержи.

– Легко вам… говорить, – выдохнул принц. – Вам в спину… никто не лезет.

Замолчав, он замер. Несколько вдохов ничего не происходило.

– Меньше! – Полина вскинула голову. – Он меньше берёт, я чувствую по жгутам!

Я посмотрел ещё раз. Струйка, уходившая из её жгутов, стала тоньше. Совсем она не исчезла, и остеомантию канал по-прежнему подъедал, однако Талант впервые послушался хозяина, пусть и наполовину. У Эрика дрогнула ладонь на плече сына.

На пятом слое Полина вскрикнула:

– Стой! Девятый уходит!

Синеус перестал снимать кость, ожидая разрешения продолжить. Я увидел, как один из жгутов у самого нароста истончился до волоска, а пережатый им сосуд снова наполнился кровью. Закусив губу, Полина вновь пережала сосуд, вогнав в жгут столько силы, что у неё задрожали руки. Прошло несколько вдохов, прежде чем она разжала зубы.

– Держу. Дальше.

Стоявший у изножья Сигурд порывисто подался к брату, но остановился, наткнувшись на взгляд отца.

Синеус снял седьмой слой. Оставался последний слой кости у самого спинного мозга, и я видел, как Полина перекладывает три самых тонких жгута на сосуды под ним. Соскользнув с подоконника, Василиса встала у кровати с контейнером в руках, готовая сразу запереть вынутый осколок в камне. Артефактор в последний раз провёл пальцем по медной жиле Маяка и остался ждать, не убирая руки с рамы.

В эту минуту на северной стене ударил колокол. За ним отозвался второй, третий, и скоро звон шёл уже со всех башен.

Дверь распахнулась без стука. Гонец со стены, без шапки и с мокрым от бега лицом, закричал с порога, и артефакт-переводчик повторил его крик по-русски, оставив без перевода лишь слово, которым шведы зовут Бездушных:

– Драугры, конунг! С севера, через протоку! Их тысячи, и они идут к замку!

Эрик поднялся со стула, не спеша снимать руку с плеча сына.

– Иди, отец, – глухо сказал Свен в подушку. – Я четырнадцать лет пролежал, пролежу и ещё четверть часа.

Эрик сжал плечо сына, отпустил его и вышел, не оглянувшись. Домен прежде всего: при обороне конунг должен быть на стене. Когда-то Эрик поставил это условие Сигурду, а теперь оно не позволяло ему остаться у постели сына.

Мне тоже пора было уходить. Отделять осколок предстояло Синеусу и Полине, и здесь я им ничем бы не помог. На стене против такой массы тварей Архимагистр заменял целую армию, значит, и мне следовало идти туда.

– Василиса, – я уже шёл к двери. – Понадоблюсь, звони.

Рванув к двери, Сигурд схватился за секиру. Я выбежал в галерею и понёсся к северной стене.