Текст книги "Император Пограничья 32 (СИ)"
Автор книги: Саша Токсик
Соавторы: Евгений Астахов
Жанры:
Городское фэнтези
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 18 страниц)
Глава 14
– Не здесь, – остановил я Коршунова.
Сонливость, мучившая меня с самого Копенгагена, прошла разом. След Кейвана обрывался столько раз, что о менталисте я привык слышать только «пока ничего».
Спутников я отпустил отдыхать с дороги. Синеус не стал ждать, пока ему найдут дело: вытащив из кармана жестяную коробку с табаком, он зашагал к штабелям ящиков у входа в подземные цеха. Внизу, среди мастерских и лабораторий, курить запрещалось, а терпел брат, судя по лицу, давно. Мы с Коршуновым вдвоём вошли в кабину подъёмника.
Пол дрогнул под ногами, и мимо поплыли лампы в решётчатых колпаках, роняя жёлтый свет на мокрый камень ствола. Всю минуту спуска начальник разведки молчал и мял кожаную папку, загибая её уголок то в одну, то в другую сторону. Лицо покрывала трёхдневная щетина, под глазами залегли тени: спал он, похоже, урывками и не первую неделю.
Кабинет при штабе был тесный, без окон. Под потолком гудела вытяжка, на стене висела карта Пограничья, утыканная флажками, а на столе стояли два пустых стакана в подстаканниках, забытые кем-то из дежурных. Уют кабинету придавала только замусоленная лампа под зелёным абажуром. Закрыв дверь, Коршунов сел напротив, по старой привычке вытянул под столом левую ногу, давно восстановленную Оболенским, и только потом раскрыл папку.
– Пока вы, Прохор Игнатич, в Швеции принцев оздоровляли, мои соколы без дела не сидели, – начал он. – Мой человек пошёл к Клычкову сразу, как мы взяли Астрахань, и пошёл не с пустыми руками, а вот с этим.
На стол лёг отпечаток кадра с камеры у портальной станции Детройта. Снимок я помнил до мельчайших подробностей: смуглый человек, снятый сверху и вполоборота.
Кроме этого снимка, о Кейване мы знали только то, что Хоакин увидел в его прошлом: молодым беглецом перс переплыл Каспий из Персии и прибыл в Астрахань, где его перехватил и завербовал загадочный «Господин». Прошлой осенью Коршунов начал искать через астраханскую резидентуру людей, которые помнили бы беглого менталиста, и не нашёл ни одного. Ниточку дала Жанна, хозяйка дома удовольствий: она назвала мне портового маклера Ефима Клычкова, который записывал все суда, команды и приезжих, прибывавших в Астрахань по воде, и торговал этими сведениями.
– В тот день, когда наёмники Вадбольского уходили на Баку, суда и команды для них нанимали через Клычкова, – продолжал Коршунов. – Всем суда понадобились разом, так что в конторе у маклера стоял базар: у стойки давка, писари не успевают строчить. Посреди этой толчеи маклер и видит человека. Стоит у стойки, никого не толкает, смотрит писарю через плечо в списки. Клычков его узнал.
– Откуда?
– Тринадцать лет назад с каспийской рыбачьей лодки сошёл молодой перс, худой и оборванный. Персов в Астрахани почти не бывает, так что Клычков, стоявший у причала, разглядел его хорошо. Глаза, говорит, такие не забудешь, будто куски льда. Маклер видел, как перс отдал рыбаку за перевоз золотой перстень с печаткой, какой впору князю, а назавтра рыбак божился, что привёз одну рыбу, и откуда у него перстень, объяснить не мог. Эту странность Клычков запомнил на всю жизнь. Мой человек кладёт перед ним карточку, и Клычков тычет в неё пальцем: он. Постарел, на висках ожоги, а глаза те же.
Я кивнул, и Коршунов перевернул лист.
– Дальше пошла проверка, и заняла она не одну неделю. Суда, ходившие тогда в Баку, возвращались по одному, и мой человек облазил их все. На одном кок божится, что все трое суток кормил на одного человека больше, чем значилось в списке. Кому доставалась лишняя порция, не помнит ни он, ни команда. Трое суток плыли с этим человеком бок о бок, никто его ни о чём не спросил, и ни один не может сказать, какой он из себя. Добрался, стало быть, морем, с наёмниками, до самого Баку.
Почему маклер помнил, а команда нет, я понимал. Оба раза Клычков только смотрел со стороны, а тратить силу на каждого, кто скользнул по нему взглядом, не станет и сильнейший менталист. На судне его трое суток видела вся команда, и там отводить глаза ему приходилось каждому с утра до ночи. Эта экономия его и выдала.
Я прижал снимок ладонью к столу.
Наёмников из Астрахани я выдавил сам, не штурмуя стен, и тогда считал это удачей. Город я брал в том числе ради этого следа, а менталист ушёл вместе с теми, кого я выпроводил, и уплыл, пока я подсчитывал, сколько жизней сберёг. Пальцы сжались на краю стола так, что под ногтями побелело.
Коршунов выждал, пока я разожму руку, и заговорил снова:
– Тут я, признаться, ждал, что след простынет совсем. Баку – ближайший Бастион с порталом, наёмники через него и разошлись по домам. Искать нашего перса в общих портальных книгах – пустое дело: записи там на имя, а не на лицо, а под каким именем он прошёл, знает один чёрт да он сам. Поэтому мой человек в Баку полез не в общие книги, а в собственный журнал станции. Чужим его не показывают, так что писаря пришлось купить. В Баку таких кормят сытно, и перекупить сытого – всё равно что брать крепость с полными погребами: долго и дорого.
Он перевернул ещё один лист.
– Карточку писарь не признал, зато нашёл в журнале строчку, которую сам объяснить не может. Много лет через станцию ездит торговый агент из Вердеполиса, закупающий в Баку реагенты, всегда в одиночку. В конце августа он прибыл, как обычно, один, а уходил, если верить журналу, со слугой: запись писарь сделал своей рукой, а самого слугу не помнит, ни лица, ни роста. Тогда мой человек обошёл с карточкой станцию и нашёл носильщика, который в тот день таскал к порталу ящики агента. Слугу носильщик видел только мельком, но на карточке признал: высокий, худой, смуглый. Куда они ушли, писарь знает точно: порталом на факторию Вердеполиса. В общих книгах этот переход тоже есть, только слуга записан там под именем, которое нам ничего не говорит. С тех пор агент в Баку не появлялся ни разу.
Сам закупщик подозрений не вызывал. Химикаты составляли главную статью бакинской торговли, а без растворителей и реагентов экстракцию не проведёшь, так что агент Вердеполиса ездил в Баку по обычным торговым делам. Странным выглядел только слуга.
– Он не слуга, – сказал я. – Он дождался агента в Баку, подчинил себе и ушёл с ним в город под видом слуги. С генералом Дэвисом в Детройте он проделал то же самое, и тот сам вывез ему кристалл.
Коршунов молча закрыл папку.
Что Кейвану понадобилось в Вердеполисе?..
Ответить я не мог: о самом городе я знал мало, и почти все сведения касались того, почему туда не попасть. Город висел над Амазонкой, укрытый сплошной пеленой облаков, сквозь которую за всю его историю не пробились ни дроны, ни разведчики. Торговал он со всем светом, а людей к себе практически не пускал, отведя приезжим одно место: факторию внизу, на речном берегу. Там стоял торговый двор с общедоступным порталом, где чужие купцы сдавали и принимали товар, а выше не поднимался никто. Переходы через этот портал записывались в общие портальные книги, как на любой станции. Сам город наверху был закрыт, и пускали туда только по приглашению. Слышал я о его скоростных порталах, перебрасывавших грузы нашей коалиции под Детройтом быстрее любой наземной станции, а своими глазами видел только консула, Изабеллу Марию де Верде, на Совете Бастионов. Спокойная женщина с ровным деловым голосом была одной из немногих в том зале, кто говорил по делу. Правителя, которого она представляла, не видел никто из сидевших там глав Бастионов, привыкших знать друг о друге всё. Силой в такой город не войти, а просить о приглашении бесполезно: его должен подписать сам затворник, который чужаков к себе не зовёт.
– Я, стало быть, неделю чесал репу, как туда влезть, – Родион позволил себе кривую усмешку, – и кое-что вычесал. Гаврилов Посад сырья из Вердеполиса пока не берёт. Цеха у Зарецкого работают на чём угодно, только не на амазонских экстрактах. Значит, договор на сырьё для лекарственной линии Посада никого не удивит, дело обычное. Платить предлагаю не только золотом, но и готовыми зельями: сам Вердеполис их не варит, продаёт полуфабрикат, а наши зельевары с таким сырьём работать умеют. Купцы, торгующие с факторией, говорят, что на нового поставщика город хочет посмотреть вблизи и потому первую партию принимает у себя, вместе с теми, кто её привёз. Стало быть, делегацию с первой партией зелий позовут наверх.
Я невольно хмыкнул. Закрытый город сам позовёт к себе охотника. В моё время так брали несговорчивые крепости: ворота открывали обозу с хлебом, а под мешками в нём лежали мечи.
Без малого год я ждал этого следа. С того дня, как Хоакин, едва придя в себя после чтения, назвал мне имя Кейвана, я собирался схватить перса, а через него выйти на хозяина, чьи приказы он выполнял. Теперь менталист прятался в чужом городе за облаками, а мне не терпелось взять его за горло своими руками.
Подойти к сильнейшему менталисту Содружества можно только с помощью Синеуса, внутри Слепого пятна, иначе он почует гостей ещё на подходе и выжжет им мозги раньше, чем они откроют дверь. Допросить его потом тоже можно только там. Так что без брата не обойтись, а князь, пойманный в чужом Бастионе, – подарок, которого Габсбург с Меровингом ждут давно. Нужно действовать крайне аккуратно, чтобы не давать врагам лишних боеприпасов.
– Отряд поведёт барон Пожарский.
Услышав, как выдохнул Коршунов, я понял, что спорить со мной он готовился долго и основательно.
– Это первое, – Коршунов помолчал. – Второе похуже. Чую запах подгоревшей каши, Прохор Игнатич. Князь Абамелек-Лазарев вербует наёмников. Зимой он прибрал несколько мелких княжеств по соседству, и ему, видно, понравилось. Вольные роты, оставшиеся без работы после Астрахани, тянутся к Перми, как воронья стая к падали. Платит он щедро и вперёд. И цель у него по слухам уже есть: Ижевск. Пермские склады, третий месяц стоящие закрытыми, и сборные пункты готовят именно для этого похода. Ижевское железо нужно его Чёрмозскому округу, а покупать то, что можно взять, князь не привык. Похоже, раззадорили его ваши завоевания, вот и решил повторить за вами…
Значит, это та самая активность, о которой Оболенский предупреждал меня в Сергиевом Посаде. Тогда я отложил эту информацию, и вот пригодилась.
Наняв войско, пермский князь должен вести его по дорогам, а осенью в Прикамье распутица. За ней придут снега, так что, начав поход сейчас, он утопит обоз в грязи и поморозит людей в поле. Ни один толковый вояка на такое не пойдёт. Абамелек-Лазарев при всей своей спеси был из таких: на секача выходил сам и винтовку держал твёрдо. Значит, ударит весной.
Целился он не в меня, только состоял в коалиции Одоевской, и ижевское железо в его руках усилило бы моих врагов. Ответ на это я успевал подготовить за зиму, а операцию в Вердеполисе пермские дела не задерживали.
Откладывать операцию до весны я в любом случае не мог. Сколько Кейван пробудет в Вердеполисе, не знал никто: понадобится он хозяину в другом месте, и уйдёт так же тихо, как ушёл из Астрахани, а второго такого следа может и не найтись. Значит, операцию надо готовить быстро. На договор с факторией много времени не уйдёт, зелья для первой партии у Зарецкого лежат на складе, и ждать нам придётся только ответа из города.
– Предложение фактории отправим сегодня, – сказал я Коршунову. – А операцию распиши целиком: какой берём груз, кто едет в делегации и под каким видом, как уходить, если всё пойдёт не так. Через три дня положишь на стол, и разберём по пунктам.
– Барону скажете сами?
– Сам.
Сунув папку под мышку, Коршунов ушёл, а я ещё посидел под зелёной лампой. Говорить с братом я решил утром, когда сам буду знать, о чём его просить.
* * *
Во владимирский штаб Синеус добрался к одиннадцатому часу вечера. Дежурная смена при его появлении поднялась, и он жестом велел садиться. У стены с картой младший офицер переставлял флажки, сверяясь с вечерней сводкой, и полки стояли на кальке ровно там, где им полагалось. Командующий по привычке поискал глазами непорядок и не нашёл. Из дежурки по коридору тянуло табачным дымом, хотя курить там он сам запретил ещё зимой. Синеус ничего не сказал: он и сам закурил бы ещё на лестнице.
На столе в кабинете лежала тонкая папка с запиской, придавленной пресс-папье. Василий Евгеньевич аккуратным почерком вывел: «Командование корпусом возвращаю. За время вашего отсутствия происшествий, кроме описанного в рапорте, не было. Огнев». За этим столом Синеус не сидел около двух недель: уехал в Швецию, а вернувшись, до вечера пробыл в Посаде, и всё это время корпусом командовал полковник.
Рапорт был короткий. Девятого сентября в четыре двенадцать утра дозор костромского полка заметил стаю, шедшую с севера к рубежу: сорок с лишним голов, Трухляки, при них две Стриги. Штаб поднял по протоколу две роты, по одной от костромского и ярославского полков. Перехват на рубеже в шесть сорок, стая уничтожена, двое раненых, оба в госпитале, жизни ничего не угрожает.
Свернув самокрутку и закурив, Синеус первым делом выписал на отдельный листок фамилии раненых, Хомутова и Зуева, чтобы узнать в госпитале, как они. Потом стал читать заново, уже с пристрастием.
Сколько прошло от сигнала дозора до приказа? Семь минут при десяти, отведённых протоколом. Сколько сожгли патронов? Костромская рота уложилась в норму, ярославская перерасходовала на треть, и в приложении полковник Дьяков, командир ярославского полка, своей рукой объяснял почему: стая разделилась, и одному взводу пришлось встретить половину тварей в лоб без поддержки. Довод был толковый, и придраться к нему не получилось. Кто дал команду?
Здесь он задержался.
Под приказом стояла подпись дежурного по штабу капитана Тимохина. В декабре, когда протокол только ввели, именно этот офицер первым решил по нему дело без командующего: получив донесение из Гороховца, он сверился с книгой протоколов и за четыре минуты отправил туда две роты, хотя Синеус стоял в той же комнате и можно было бы свалить ответственность на него. Теперь Тимохин точно так же не стал ждать ни командующего, находившегося за морем, ни Огнева, который спал у себя дома и узнал обо всём без двадцати пять, когда роты уже выходили. Ниже стояла виза Огнева: «Ознакомлен. Действия дежурного признаю правильными». Протокол для того и писали, чтобы в четыре утра решал тот, кто не спит.
Синеус откинулся на спинку стула и покрутил тлеющую самокрутку в пальцах.
Под Псковом он повёл в катакомбы триста человек, и всё в том походе держалось на нём одном: приказы, связь и решение, куда идти дальше. Там их окружили. Наверх из трёхсот не выбрался никто, а его самого захватили. Через две жизни он пронёс это с собой, как старую рану, ноющую к непогоде.
Год назад и корпус держался так же, на нём одном. Каждую бумагу несли к нему и, не застав его на месте, откладывали, а стая тем временем подбиралась к деревням. Сейчас всё решил двадцатипятилетний мальчишка, и деревни этой стаи даже не увидели.
Перечитывая рапорт ещё раз, строчку за строчкой, он поймал себя на том, что ищет ошибку с упорством человека, которому она нужна. Реформу он затеял сам, ровно для того, чтобы корпус не зависел от одного человека, и вот добился своего. Он ждал, что ему станет легче, а вместо этого стало не по себе: выходило, что без командующего корпус обходится не хуже, чем с ним.
Днём в Посаде, пока Синеус курил наверху, брат поднялся от Коршунова с тем лицом, с каким когда-то объявлял поход, и велел ему наутро приехать: разговор будет долгий. Похоже, ему предстояла новая поездка, и в этот раз он знал заранее, что корпус его не хватится.
Он взял ручку и вывел на рапорте: «Утверждаю. Капитану Тимохину объявить благодарность с занесением в личное дело». Подумал и приписал: «Полковнику Дьякову тоже».
Работает!..
Синеус затушил окурок о край пепельницы, погасил лампу и пошёл спать. Впервые с прошлой осени он ложился вовремя.
* * *
Про Вердеполис я рассказал брату на другой день, по дороге на полигон: приехав утром ко мне в Посад, он пересел в мою машину, и дальше мы ехали вместе. Синеус дослушал не перебивая, согласился сразу и спросил только, когда выезжать. Этого я сказать не мог: предложение фактории ушло накануне вечером, и ехать предстояло, как только город ответит. Пока Коршунов расписывал операцию, нам с братом оставалось разбирать дела, накопившиеся за время поездки. Сначала мы собирались провести смотр нового отряда, который должен был чистить гнёзда Бездушных без рыцарей Ордена.
Полигон лежал на старом выгоне, в десяти километрах за Гавриловым Посадом, а испытаниями на нём ведал Вахлов, специалист по минному делу и бывший сослуживец Грановского. С трёх сторон выгон закрывали отвалы, поросшие березняком: глину здесь брали ещё до того, как Посад опустел, почти четыре века назад. От тех же работ остались три глубокие выработки, давно залитые водой. Зимой и весной сюда били копии детройтских установок, оставив в бурой земле воронки, оплывшие с тех пор по краям.
Приехали мы к восьми утра. В тени валов на траве ещё белел иней, над ближней выработкой висел туман, а берёзы на отвалах пожелтели до последнего листа.
Синеус вылез из машины первым и, прежде чем поздороваться с офицерами, наклонился к рыжему псу с рваным ухом, выбежавшему из-за будки Вахлова и деловито обнюхавшему брату сапоги.
– Капсюль, – представил пса подоспевший Семён, плотный, в ватнике поверх мундира. – Рвануло тут как-то по весне, а он даже ухом не повёл, только чихнул. Так и прозвали.
– Правильное имя, – одобрил Синеус и выпрямился, потрепав пса по загривку.
Глядя на них, я вспомнил пса Гейра, в прошлой жизни каждый вечер отвоёвывавшего у брата место у костра. О нём мы оба молчали до сих пор.
Строй ждал на площадке между отвалами: сто пятьдесят два человека в две колонны. Слева стояли одарённые Стрельцы, шесть десятков ветеранов корпуса, обученных боевой магии в двух первых выпусках монастырских курсов. У каждого на поясе висел жезл, за спиной автомат, и было видно, что ни то ни другое им уже не в новинку. Справа стояли усиленные, девяносто два Стрельца, отобранных по всем полкам корпуса и прошедших полный комплекс улучшений Зарецкого. За плечами у них висели штуцеры, на груди патронташи вперемешку с плоскими склянками зажигательного геля. Отряд выстроили к нашему приезду, и «смирно» люди стояли уже с четверть часа. В левой колонне кое-кто переминался с ноги на ногу, правая не шевелилась вовсе, и пар от дыхания поднимался над ней реже.
Перед строем стоял сержант Долматов, коренастый, с аккуратно подстриженными усами и волосами цвета соломы, в шинели, затянутой без единой складки. Девять месяцев он по одному человеку собирал и тренировал отряд, прозванный в штабе «Кулаком», отмечая галочками фамилии на своём разлинованном от руки листе. Сегодня он сдавал мне готовую работу.
В декабре, на монастырском плацу, я решил для себя, что дам ему чин под должность, когда будет что принимать. Принимать что нашлось, и радовало меня это сильнее, чем я собирался показывать.
– Сержант Долматов, ко мне.
Он подошёл строевым шагом и остановился в двух шагах.
– Ваше Высочество, сержант Долматов по вашему приказу прибыл!
– За создание и подготовку отряда, – сказал я так, чтобы слышала вся площадка, – сержант Долматов производится в капитаны.
Адъютант подал погоны. Долматов принял их осторожно, обеими ладонями, и усы у него дрогнули.
– Служу Отечеству, Ваше Высочество! – ответил он ровно, и только на последнем слове голос его подвёл.
Вернувшись к строю, он скомандовал «вольно» на полтона ниже обычного, и полторы сотни человек выдохнули разом, так что над колоннами поднялось облачко пара. Улыбку я спрятал не сразу.
Сержант без рода и герба стал капитаном перед строем, и никто здесь не назвал бы этот чин незаслуженным: каждого из этих людей Долматов отбирал сам и брал за дело, а не по знакомству, так что по той же мерке получил повышение и он.
На краю площадки, у отвала, стоял Вернер с двумя рыцарями Ордена Чистого Пламени. Приехав посмотреть на своих учеников, саксонец первым стянул шапку, а за ним и оба соратника. Полтора года назад Вернер с Долматовым едва не сцепились на плацу из-за автомата, а теперь грузный ортодокс стоял с непокрытой головой перед новым капитаном.
Связку показывали на ближней выработке. Вахлов натянул поперёк неё трос от лебёдки, и под водой на нём ходила мишень: дубовое бревно, обмотанное сыромятной кожей в несколько слоёв. Слои по очереди сушили над огнём и мочили, пока кожа не задубела до твёрдости рога. На Рыбинском похожая хрящевая броня Водяных с дальней дистанции держала даже крупнокалиберную пулю. Посреди выработки покачивался буй Арсеньева с лампой на макушке.
– Начинайте, – кивнул я Долматову.
Капитан свистнул. Вахлов налёг на рычаг лебёдки, мишень пошла под водой поперёк выработки, и лампа на буе мигнула красным.
Первым к воде вышел молодой криомант с левого фланга. Когда-то он обморозил уши до пузырей. Он вскинул жезл, и поперёк глубокой части выработки поднялась ледяная гряда в рост человека, отрезав мишени дорогу на глубину. Дождавшись, пока двое усиленных плеснут в воду гель из склянок, гидромант повёл рукой над поверхностью. Вода пошла к мелководью вместе с мутной взвесью, Вахлов стравил трос, бревно вынесло на отмель, и на нём заблестел гель. Второй криомант выдохнул на бревно, и за один удар сердца кожа промёрзла насквозь.
Дальше работали усиленные. Четверо со штуцерами выстрелили почти разом, и хрупкая обмотка брызнула осколками, как битый лёд. Двое с огнемётами шагнули вперёд, и гель вспыхнул синевато-рыжим пламенем, не гаснущим даже в воде. Под расколотыми слоями кожи занялась древесина.
Вахлов щёлкнул крышкой часов.
– Сорок секунд, Ваше Высочество.
Порядок совместных действий взяли из устава фон Зиверта для смешанных групп. Комтур писал его под рыцарей и Стрельцов, а здесь место рыцаря занял Стрелец с даром.
Подойдя к Долматову, Вернер проводил хмурым взглядом криоманта с обмороженными ушами и буркнул через плечо:
– Жезл он держит не хуже моего послушника на втором году учёбы.
– Твоя школа, – отозвался капитан.
Саксонец фыркнул, но спорить не стал.
Синеус тем временем прошёл к правой колонне и остановился перед огнемётчиком, у которого на месте левой брови пробивалась рыжая щетина.
– Бровь где оставил, Гуляев?
– На прошлой неделе, ваше благородие, на учениях, – огнемётчик расплылся в улыбке. – До свадьбы отрастёт.
– Отрастёт, – согласился брат. – А огнемёт к вечеру чтобы блестел.
Гуляев сиял по-прежнему, а спина у него выпрямилась сама. Брату хватало одной фразы, чтобы шутка кончилась и началась служба.
Я смотрел на горящее бревно и прикидывал уже не время боя, а затраты, и выходило, что уничтожение твари обходится связке куда дешевле, чем рыцарю. Ни один из троих с жезлами не присел и не утёр пота: на упражнение у них ушла малая часть резерва, остальное сделали свинец и алхимия Зарецкого. Рыцарь справился бы с Водяным в одиночку и красиво, только отдал бы на это полрезерва и потом сутки лежал бы пластом. Такого мага растят десять лет, и каждый год его выучки оплачен Эссенцией. Стрельцу с даром, и так знавшему службу, хватило полутора месяцев монастырских курсов, а снаряжение ему выдали со склада. Орден у меня один, а гнёзд средней руки, слишком крепких для роты Стрельцов, за год набиралось столько, что на каждое рыцаря не напасёшься.
Ту же задачу я когда-то решал и сам. Каждого моего хирдмана нужно было одеть в кольчугу и десять лет учить воевать. Терять таких людей в схватках со всякой лесной пакостью я не мог. Тогда я укреплял ими строй ополчения: хирдманы не давали копейщикам дрогнуть, а те делали остальное. Здесь эту роль играли трое с жезлами, а вместо копий были крупнокалиберные штуцеры.
Синеус вернулся ко мне, вертя в пальцах незажжённую самокрутку.
– Штаб даёт цель, – сказал он и достал из планшета сложенный лист. – Капитан Долматов!
Долматов подошёл, уже с новыми погонами на плечах.
– Северо-восточный рукав на ярославском участке, – брат отдал ему предписание. – Тот, что в декабре пометили красным. Выход завтра на рассвете, машинами. Буи Арсеньева стоят на рукаве с мая, тварь по ночам выходит на плёс кормиться, так что гнездо живо.
– Есть, – Долматов убрал предписание за отворот шинели и ушёл к строю.
– Девять месяцев оно ждало? – с ощутимым недовольством спросил я.
– Ждало, – Синеус наконец закурил. – Зимой тварь легла в ил и почти не выходила кормиться. Деревням она не грозила, поэтому рыцарей звать не стали, а отряд тогда ещё только собирался. Весной рукав разлился, и она могла уйти по любой протоке, гоняйся потом за тварью по всем болотам. Летом отряд доучивался. А теперь вода самая низкая за год: глубоких мест в рукаве не осталось, твари негде укрыться и некуда уйти, а до ледостава полтора месяца, так что брать её надо сейчас.
Колонны развернулись и пошли с площадки к машинам, в ногу, без команды. Капсюль побежал было следом, на полпути передумал и вернулся к брату.
Глядя вслед строю, Синеус про самокрутку, похоже, забыл: дым уходил в сторону, а столбик пепла рос. Я знал, о чём он думает. Ещё прошлой зимой он сам полез бы в этот рукав первым, с костяным клинком, выросшим из предплечья, и вылез бы последним. Завтра в ил полезут другие, а сам он со дня на день уйдёт туда, куда этот отряд не возьмёшь.
Я встал рядом с ним, плечом к плечу. Вдвоём мы смотрели, как последняя шеренга скрывается за отвалом.
– Теперь есть чем вскрывать нарывы, – сказал Синеус, не оборачиваясь. – Без Дитриха и без меня.
Говорил он ровно, только недокуренную самокрутку смял в кулаке, а потом отряхнул ладонь и повернулся к машине.
– Пока город молчит, съезди со мной на Ладогу, – сказал я ему в спину. – К Хильде.
Синеус обернулся, ничего не спросил и кивнул.




























