Текст книги "Попав в Рим (ЛП)"
Автор книги: Сара Адамс
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 19 страниц)
Глава девятая
Ной
Глаза-бусинки преследуют меня повсюду, куда бы я ни пошёл. Как назойливые маленькие гремлины, которые не оставят меня в покое.
Амелия уже почти три дня живёт у меня в доме, но, кроме Мэйбл, никто так и не смог подтвердить её существование – она не выходит за порог, а я твёрдо придерживаюсь политики «без комментариев». Чёрт знает, чем она занималась последние два дня, потому что я избегал её так же, как избегаю Гарриет…ну, в общем, везде. Но слухи об Амелии – или, как её здесь знают, Рэй – быстро разлетелись по городу, потому что последние два дня в мою пекарню заходило больше людей, чем за весь месяц.
Местные не особо слушают мейнстримную музыку, предпочитая песни с кантри-нотками и текстами про мужчину и его верного пса, едущих по пыльным дорогам. Так что никто не фанатеет от неё и не рвётся увидеть. Нет, им просто не терпится посмаковать свежий слушок. Они мечтают помешать кофе в воскресной школе и с видом благодетелей раздавать подробности о знаменитости, будто это стодолларовые купюры для бедняков.
К тому же, они помнят, как всё закончилось с Мерритт, и теперь хотят оказаться в первом ряду на потенциальном сиквеле моего провального любовного сюжета. Но у меня для них новость: они жестоко разочаруются, потому что я даже близко не подойду к Амелии.
Это единственные причины, по которым они тут толкутся. Все знают, какие пироги у меня в ассортименте. У каждого есть любимый, и я могу назвать стандартный заказ любого жителя города, даже будучи пьяным в стельку. И тем не менее, они все задерживаются и пялятся на витрину, будто эти круглые пирожные – какое-то новое изобретение.
– А в этом ежевичном пироге…что?
– Ежевика, – отвечаю я, скрестив руки.
– Ну, это я понимаю, но там нет других ягод? – спрашивает Джемма, владелица магазина стёганых одеял напротив.
– Нет. Те же ингредиенты, что и последние пятьдесят лет.
Джемме самой около пятидесяти, и она местная, так что знает это не хуже других.
Она морщит нос, признавая, что её тактика затягивания времени подошла к концу. Я смотрю на неё без улыбки, мысленно приказывая просто выбрать чёртов пирог и уйти.
Фил и Тодд сидят за высоким столиком, потягивают кофе, заказанный час назад, и откусывают крошечные кусочки. Мыши и те справляются с более крупными порциями. Слава богу, через полчаса я смогу закрыться, и…стоп, нет, я не могу пойти домой. Она же там. Что я вообще должен ей сказать? Как мне избегать её, когда до сна ещё столько часов? Я ходил к Джеймсу после работы каждый день, просто чтобы не проводить время с Амелией, но сегодня он (не слишком вежливо) велел мне перестать быть трусом и сказал, что сегодня я у него не желанный гость.
Я костерил себя за то, что согласился пустить её на выходные. Надо было сразу выставить её за дверь. Она же не бездомная и не нищая. А когда я спрашиваю себя, почему всё-таки разрешил ей остаться, мне некомфортно на это отвечать. Потому что, скорее всего, это как-то связано с тем, как я, как псих, задержался в ванной над её бутылочкой лосьона для тела. Я говорил себе: не трогай. Просто НЕ ТРОГАЙ. Но он стоял там, рядом с её расчёской и косметичкой, и было слишком сложно удержаться и не открыть крышку, чтобы вдохнуть аромат, как жалкий кусок дерьма. Ещё хуже – я разочаровался, когда понюхал его, потому что знал (слишком часто стоя рядом с ней), что запах совсем не тот. На её коже он становится глубже, мягче и теплее.
Я раздражён.
Я зол.
Я в ярости.
И я погружаюсь в эти эмоции, как в объятия старых друзей, потому что только они удерживают меня от глупой ошибки – например, привязаться к красивой, талантливой женщине с прекрасным характером и жизнью, которая проходит очень-очень далеко от Рима, Кентукки.
Джемма наконец уходит из пекарни со своим яблочно-бурбон-ванильным пирогом (тем самым, который всегда берет, между прочим), и почти все остальные, кроме Фила и Тодда, тоже рассеиваются. Я протираю стойку, когда замечаю женщину, подкатывающую к витрине на велосипеде…
Нет. Что она здесь делает? И почему на ней моя кепка?
Маленькая воровка.
Дверной колокольчик звенит, когда Амелия заходит внутрь, и солнечный свет разливается вокруг её фигуры, будто она чертов ангел, спустившийся на землю, чтобы доказать, что рай существует. Хотел бы я сказать, что мои глаза не скользят по её загорелым, подтянутым ногам в белых шортах – тех самых, что были на ней в ночь нашей встречи – но они скользят. Её длинные тёмные волосы теперь заплетены в косу, лежащую на плече и спускающуюся до середины живота. На конце – тёмно-синяя шёлковая лента, в тон полосатого топа. На ногах белые кеды, но я знаю, что под ними прячутся ногти, выкрашенные в красный.
Короче, её классический и изысканный стиль – полная противоположность моей потрёпанной бейсболке «Atlanta Braves». Она что, думает, это поможет ей замаскироваться? Она выделяется, как прекрасный, сияющий большой палец.
Она слегка опускает голову и неуверенно подходит к стойке.
– Я знаю, что обещала не беспокоить тебя, но твой холодильник пустоват, и я подумала, что заеду в город, купить продукты на ужин. Чтобы отработать гостеприимство. Но потом я увидела название этой пекарни и вспомнила, что ты говорил про свой пирожковый магазин, и…о чёрт, ты злишься.
Она оценивает моё хмурое выражение лица и начинает отступать.
– Я просто уйду. Прости. Это была плохая идея, и… – Она обрывает себя на полуслове, разворачивается и идёт к двери, коса хлещет её по спине, будто подгоняя ускориться.
Фил и Тодд перешёптываются, бросая на меня разочарованные взгляды. Как и Джеймс, они считают, что я плохо обращаюсь с Амелией. Этот город слишком вежлив для собственного же блага, и мне жаль, что меня воспитали так же. Жаль, что я не могу просто оттолкнуть её, как пытался, а не дёргать обратно.
– Амел...Рэй. – Её плечи вздрагивают, когда я называю её имя, и она замирает, легко разворачиваясь на носочках. – Посмотри ассортимент, – киваю я в сторону витрины.
Может, если она сейчас всё увидит, то насытится этой «нормальной жизнью» и уедет раньше. Потому что я уверен – для неё это всего лишь развлечение. Богатая и знаменитая звезда снисходит со сцены, чтобы поумиляться нашей «простенькой жизни», а потом уедет и будет рассказывать друзьям про наш провинциальный городок. Для таких, как она, это всего лишь остановка в пути. Поверь.
Я не вижу, улыбается Амелия или хмурится, пока она осматривает каждый уголок моей пекарни, потому что ухожу в заднее помещение и начинаю уборку. Когда слышу звонок двери, с облегчением вздыхаю – это значит, она ушла.
– Не надо было пускать её, – ворчу себе под нос, отдраивая миску в раковине. – Оно того не стоит. – Тру, тру, тру. – Такой идиот.
– Ты больше разговариваешь с посудой, чем с людьми.
Я подпрыгиваю от неожиданности, услышав за спиной голос Амелии. Вздрагиваю так резко, что швыряю ком мыльной пены себе прямо в глаз.
– Чёрт! Чёрт возьми!
Теперь глаз жжёт, будто его облили перцовым баллончиком. Пытаюсь вытереть его локтем, но безуспешно – руки всё ещё в мыле.
– Ой, прости! Дай помогу.
Амелия хватает меня за плечо, разворачивает к себе, и сквозь слезящиеся, щурящиеся глаза я вижу, что она намочила полотенце. Если она думает, что я позволю ей меня «лечить», то сильно ошибается. Я не хочу, чтобы она была рядом.
– Всё в порядке.
Снова пытаюсь вытереть глаз предплечьем, но становится только хуже. Из глаз непроизвольно катятся слёзы.
Я не плачу! Пусть все знают – это глаза сами по себе так делают!
Я сунул свои мыльные руки под струю воды, отчаянно пытаясь смыть пену, чтобы наконец вытереть из глаз то, что теперь казалось чистым аккумуляторным электролитом. Амелия снова потянула меня за плечо, но я даже не шелохнулся.
– Ну хватит уже! – она сказала так, будто жила в этом городе не два дня, а всю жизнь.
А потом ловко проскользнула под моей рукой, втиснувшись между мной и раковиной. Теперь мои руки обхватили её, а груди почти соприкасались. По жилам ударила горячая искра, и я оцепенел. Слишком уж долго я не держал женщину в объятиях – вот единственная причина, по которой моё тело так бурно отреагировало.
– Дай мне просто убрать пену, а потом можешь снова делать вид, что я не существую, – сказала она, встав на цыпочки, чтобы промокнуть мои глаза полотенцем.
Стало легче. Или, может, я просто перестал чувствовать боль, потому что мозг сосредоточился на всех точках, где мы соприкасались. Мне хватило двух секунд, чтобы заметить:
В её глазах есть золотистые искорки.
Когда её ванильный лосьон смешивается с кожей, пахнет карамелью.
На переносице – лёгкая россыпь веснушек.
Кроме тонкой стрелки и густых ресниц, кажется, на ней почти нет макияжа.
А эти малиново-розовые губы, готов поспорить, натуральные.
Я сглотнул, когда она убрала руку, и жжение в глазах прошло.
Но она не отошла.
И я тоже.
Между нами возникла какая-то магнитная тяга, и мне совсем не нравилось это осознавать. Больше всего на свете я хотел бы испытывать к ней отвращение – но не испытывал. И уж точно не ненавидел разглядывать её полные губы, гадая, такие же они терпко-сладкие на вкус, какими выглядят.
Мне стоило отступить. Разомкнуть руки. Глубоко вдохнуть и остыть.
Но я не мог.
Ноги не слушались, а взгляд не отрывался от её рта.
И потом…не знаю, кто начал первым, но наши губы столкнулись.
Моя рука взметнулась к её шее, её пальцы вцепились в мой пояс, прижимая меня к себе. Нежные изгибы. Тёплый аромат. Жадные прикосновения. Её рот вытеснял все мысли, пока не осталось только желание. Я шагнул вперёд, прижав её к раковине.
Нам стоило остановиться. Это противоречило всему, что я ей говорил.
Но она тихо поощрительно вздохнула – и во мне вспыхнуло что-то настолько острое, что сдержать это было невозможно.
Обычно я целуюсь не спеша. Медленно разжигаю чувственность, чтобы растянуть удовольствие. Но Амелия разблокировала во мне что-то нетерпеливое, ненасытное. Её язык скользнул по моему, и она была настолько сладка, что я будто горел заживо.
Я обхватил её за талию, уже готовый поднять и посадить на стол, когда…
Дзинь!
Звонок двери окатил нас ледяной реальностью.
Я резко отстранился, отпустил её и сделал три шага назад, ясно осознавая: что бы это ни было – это была ошибка. Амелия отпрянула к дальнему углу стойки. Мы избегали зрительного контакта, и атмосфера стала невыносимо неловкой.
– Амелия, прости. Этого не должно было…
– …случиться, – быстро закончила она за меня. – Я знаю. И мне тоже жаль. Давай просто забудем и пообещаем не повторять.
Обсудить это дальше нам не дали – и, возможно, к лучшему – потому что из зала раздался знакомый голос:
– Ной?
О нет.
Только не сейчас. Не сегодня! Они же должны были вернуться завтра!
– Наверное, он на кухне.
– Прячется, скорее всего.
Я взглянул на Амелию и скривился:
– Заранее прошу прощения.
У неё была всего секунда на недоумение, прежде чем в кухню ворвались все три мои младшие сестры – с горящими глазами и в режиме охоты.
– Вот ты где! – Эмили, старшая из сестёр (лучшее описание для неё – «бутылка острого соуса»), уставилась на меня. – Тебе есть что объяснять!
В прошлом году ей исполнилось двадцать девять, и у неё мамины зелёные глаза. Как у меня.
За Эмили следует Мэдисон, вторая по старшинству, протискивающаяся через дверь и выглядывающая у неё из-за плеча.
– Мы только вернулись в город, и первое, что слышим от Гарриет – у тебя ночевала какая-то женщина! – Мэдисон больше всех похожа на нашего отца: тёмные волосы, тёмные глаза. Притворяется такой же напористой и невозмутимой, как Эмили, но меня не обманешь – она всё принимает близко к сердцу.
И наконец – Аннабель (или просто Энни), младшенькая, двадцать шесть лет. Тихая, добрая, с невинным взглядом и единственная в семье с натуральными белокурыми волосами. Мы в шутку говорили, что она достала их у почтальона – ни у мамы, ни у папы таких не было. Даже у меня и Эмили волосы скорее песочные, чем светлые.
– Но потом мы услышали от Фила, который слышал от Джеммы, которая слышала от Мэйбл, что это не какая-то женщина, а сама Рэй Роуз! Та самая Рэй Роуз!
Мэдисон подходит и тычет мне в грудь пальцем:
– О чём ты думал, скрывая такое от нас? Ты нас больше не любишь?
Я слегка ухмыляюсь:
– Как прошла выставка цветов?
– Не пытайся сменить тему! Ну давай, Ной, скажи, что ненавидишь нас! – восклицает Эмили.
Энни упирает руки в бёдра:
– Это единственная причина, по которой ты мог не позвонить нам сразу и не сообщить, что у тебя поселилась поп-королева. – Она делает небольшую паузу, и её лицо слегка краснеет. – А выставка была прекрасна. Спасибо, что спросил.
Как я и говорил – энергия солнца. Они тараторят с такой скоростью, что только самый опытный слушатель сможет уследить. Я, например, могу.
Я прочищаю горло и бросаю взгляд за их спины – на бедную женщину в дальнем углу кухни, с глазами, круглыми от ужаса, похожую на загнанного кролика.
Что ж, даже хорошо. Может, это её окончательно спугнёт. Надо было натравить сестёр на неё раньше.
Они поворачивают головы, следуя моему взгляду, и теперь все смотрят на Амелию.
– Леди, это Рэй Роуз, – говорю я. (Амелия, – поправляет мой мозг.) – Её машина сломалась у моего дома пару ночей назад, и теперь она застряла здесь, пока Томми её не починит… или…
Я оставляю это «или» в воздухе.
Или пока ей не надоест и она не вызовет водителя. Или пока моё раздражение не выживет её. Или пока я не проснусь от этого сна/кошмара.
Рты моих сестёр раскрыты, словно они ловят мух, и они впервые в жизни онемели.
Амелия улыбается – и я не могу не заметить, насколько эта улыбка отличается от тех, что она дарила мне. С грацией, которую не описать, она поднимает руку и дружелюбно машет:
– Привет. Очень приятно познакомиться.
Две секунды полной тишины – и шок проходит.
Они набрасываются. Вихрь южных голосов обрушивается на Амелию вопросами.
К счастью для неё, в этом городе всего три её настоящих фаната. К несчастью для неё, все они сейчас в этой кухне.
Разговор звучит примерно так (но все говорят одновременно):
Эмили: Ты застряла у Ноя? У него даже вайфая нет, знаешь ли!
Мэдисон: Ной скучный. Пойдёшь с нами сегодня вечером?
Энни: Мы идём в «Хэнкс», хочешь с нами?
Эмили: «Хэнкс» – это местный бар, где мы тусуемся по пятницам.
Мэдисон: Мы можем за тобой заехать!
Энни: Мы проследим, чтобы тебя никто не доставал.
Эмили: Тебе понравится, обещаю.
Я полностью ожидаю, что Амелия раздвинет их руками и рванёт прочь. Невозможно даже разобрать этот словесный поток.
Но, конечно, я снова ошибаюсь.
Амелия, похоже, единственная женщина в мире, которая понимает язык взволнованных Уокер.
Её улыбка становится ещё шире, и, честно говоря, я никогда не видел, чтобы кто-то выглядел таким счастливым.
Или таким красивым, – добавляет мой мозг, потому что он – мелкий гадёныш.
– Эм…«Хэнкс»? Я бы с радостью пошла с вами. То есть, если… – её взгляд скользит ко мне, и улыбка слегка меркнет, – если Ной не против.
Мне даже не дают шанса ответить, прежде чем Эмили шагает между нами и заявляет:
– С какой стати тебе его разрешение? Насколько я знаю, это заведение ему не принадлежит. Ну, то есть, эта пекарня – да, но «Хэнкс» –нет. Так ты пойдёшь с нами?
Как эта женщина так быстро проникла в мою жизнь?
Кажется, торнадо проносятся по нашему городку медленнее.
И, возможно, причиняют меньше разрушений, чем она.
Глава десятая
Амелия
Должно быть странно ночевать в доме Ноя. Почему же это не кажется странным? Я не чувствовала себя так уютно даже в роскошных отелях, где мини-бар ломится от моих любимых закусок, а у двери дежурит охранник. В доме Ноя есть что-то по-домашнему теплое.
Я оглядываю комнату, в которой остановилась, и понимаю: всё в его доме кажется наполненным смыслом – историей, воспоминаниями. У него – лоскутное одеяло, наверное, сшитое бабушкой или тётей, а у меня – дорогое покрывало, выбранное дизайнером интерьеров. И именно этого не хватает моему дому в Нэшвилле. Он забит вещами, но не памятью.
Когда это случилось? Порой мне кажется, что в тот день, когда я приняла новое имя – Рэй Роуз, за мной пронесся огромный ластик и стёр всю мою прежнюю жизнь. Сердце сжимается при воспоминании о тихих вечерах с мамой, когда мы сидели на кухне, красили ногти и ели попкорн. Я никогда не знала отца: когда родители узнали, что ждут меня на последнем курсе колледжа, он ясно дал понять, что не хочет семьи. Если мама решит оставить меня, ей придётся справляться одной. Она говорила, что всегда мечтала стать молодой мамой и рано завести семью. И не понимала, почему мы не можем быть полноценной семьёй без отца – так что решение далось ей легко.
И она была права. Я никогда не чувствовала, что нам чего-то не хватает. Да, жили скромно, маме приходилось много работать, но мы были счастливы. Наши ежегодные поездки на море, когда мы снимали дешёвый номер с песчаным ковром, потому что не могли позволить себе ничего лучше, до сих пор остаются одними из самых ярких воспоминаний. Мама была всем, что мне было нужно. Моей лучшей подругой. А потом мой первый сингл возглавил чарты – и всё изменилось.
Когда пришёл успех и деньги, они медленно, но верно разъединили нас. При первой же возможности мы погрузились в грузовик и переехали из Аризоны в огромный дом в Лос-Анджелесе. Сначала он казался пустым и безжизненным. Новая мебель не хранила следов моего тела, и нигде не было по-настоящему уютно. Но маме нравилось, а её счастье делало счастливой и меня. Она всегда была душой компании и легко находила друзей среди знаменитостей, в круг которых я вошла. Сначала мы были близки, но через пару лет она стала пропадать. Она забывала о наших ужинах, утверждая, что вообще не помнит, чтобы мы что-то планировали, когда я звонила ей после часа ожидания в ресторане. Но я-то знала, что мы договаривались – Сьюзан всё подтверждала, а Сьюзан – самый педантичный человек на свете.
Подобных случаев становилось всё больше, не говоря уже о её постоянных просьбах к Сьюзан перевести ей ещё денег. Она всегда пыталась действовать за моей спиной, но Сьюзан держала меня в курсе, и я в итоге соглашалась. Понимаете, я готова отдать маме всё, что она захочет, – но мне бы хотелось, чтобы она хотела не только моих денег, но и меня.
Последней каплей стал её сорок пятый день рождения. Я устроила сюрприз – поездку только для нас двоих. Готовилась неделями. Сьюзан помогла забронировать билеты и виллу в Кабо на пять дней. Но когда по плану за мамой прислали машину, чтобы встретиться со мной в аэропорту, она отказалась. У неё уже были планы с друзьями, и отменять их она не собиралась.
В тот день я перестала пытаться сохранить наши отношения.
Несмотря на чувство, что мной просто пользуются, я продолжаю поддерживать её финансово – потому что это единственное, что ещё связывает нас. И, как оказалось, очень сложно говорить «нет» родителю, который просит снова и снова. А может, мне просто нравится то чувство собственной значимости, которое появляется, когда она наконец-то во мне нуждается.
Сейчас мы в основном общаемся через Сьюзен, и это помогло мне немного дистанцироваться от мамы. Но время от времени я всё же получаю от неё прямые сообщения с просьбами. Это больно, и обычно я стараюсь отвечать кратко.
В любом случае, мне нравится, что дом Ноя маленький. Интерьер довольно минималистичный, но видно, что он здесь живёт и не помешан на чистоте. После похода в заведение Ноя я не выходила из этого дома несколько дней и успела хорошо его изучить. Мне кажется, я немного узнала Ноя просто по тем вещам, которые он здесь хранит. На столе в кухне стоит простой букет прекрасных цветов в матовой стеклянной вазе. Я никогда раньше не встречала мужчин, которые держали бы дома цветы, и это кажется важной деталью. У него зелёный ополаскиватель для рта – точно такого же оттенка, как его глаза. Он стоит на полке в ванной рядом с зубной щёткой (обычной) и пастой (Crest, классическая). В его спальню я пока не заглядывала – он держит дверь закрытой, будто боится, что я ворвусь туда, как щенок, не приученный к туалету, и обгажу всю его постель.
Мне это нравится.
Мне нравится, что он не стелет передо мной красную дорожку. Он даже не пытался меня развлекать с тех пор, как я здесь, – на самом деле, он в основном держится на расстоянии. Думаю, это из-за того случайного поцелуя (тьфу, этого невероятного поцелуя!) сегодня, но мне всё равно, потому что он просто позволяет мне жить, как обычному человеку. Я не могу объяснить, как это прекрасно. Даже его сёстры относились ко мне иначе, чем большинство людей. Да, они были напористыми, но в хорошем смысле. И вот почему я сразу им доверилась: они пригласили меня сегодня вечером пойти с ними, вместо того чтобы что-то просить. Никаких селфи. Никаких автографов. Они просто хотели, чтобы я пошла с ними, потому что думали, что будет весело. А после трёх дней затворничества в этом доме и бесконечных переживаний о том, что мне делать со своей жизнью, веселье звучит просто сказочно.
Кстати, о сказочном…Поцелуй Ноя снова всплывает в моём сознании, как это происходит каждые двадцать секунд последние несколько часов. Как один поцелуй с практически незнакомым человеком мог так меня зацепить? Но я должна выбросить это из головы, потому что этого больше не должно повториться.
Теперь вопрос: что надеть в заведение под названием «Хенк’с»? Или «Хонк’с»? «Тонк’с»? Кажется, «Хэнкс».
– Ной! – кричу я в дверь спальни. – Что надеть в «Хонк’с»?
Я специально говорю неправильное название, потому что досаждать Ноя стало для меня особым удовольствием. Я превратила это в игру: сколько времени потребуется, чтобы у угрюмого владельца пекарни крышу снесло? Надо бы вести записи в телефоне. Или скачать приложение, чтобы отслеживать изменения в его выражении лица.
Я знаю, что он там, потому что слышала, как он зашёл в ванную и включил душ, когда вернулся с работы. Он провёл там двадцать минут. Двадцать мучительных минут, пока я ходила по комнате, как тигр в клетке, пытаясь не представлять, как этот мужчина выглядит без одежды. О боже…Это было бы зрелище, я уверена. Зрелище, которого мне никогда не увидеть, потому что не для этого я сюда приехала. И, честно говоря, уже стыдно, что я вообще это воображаю. Мне стыдно за тебя, внутренняя сексуальная богиня. Возьми себя в руки.
За дверью раздаётся ворчание.
– «Хэнкс». Оно называется «Хэнкс». Если собралась идти, запомни как следует.
– Ладно, а что надеть в «Хэнкс»?
– Что угодно, чёрт возьми.
Не знаю, как это возможно, но Ной стал ещё более угрюмым, чем сегодня (наверное, из-за того инцидента, который мы не будем упоминать). И каждый раз, когда он смотрел на меня после этого пузырькового фиаско, между его бровями залегала строгая складка. Я понимаю: мы нарушили личные границы, и он расстроен. Это больше не повторится.
Вот в чем дело: за все взрослые годы я встречалась всего с тремя парнями – актером, моделью, а последний был еще и певцом. Все они были мужчинами, над которыми слюни пускали глянцы и таблоиды, называя их самыми сексуальными и успешными. И все же ни к одному из них я не испытывала такой сильной тяги, как к Ною Уокеру.
Но я не могу позволить себе увлекаться им. В понедельник я уезжаю, а Сьюзан уже запрещала мне встречаться с «обычным» парнем, когда я раньше об этом задумывалась. Она говорит, что наши миры слишком разные. К сожалению, мне также запрещены капкейки, любые волнующие активности и даже моргание без одобрения Сьюзан.
Фух. Мысли о моей обычной жизни угнетают. Пора развлечься и позлить Ноя.
– Значит, коктейльное платье! У меня есть одно, все в пайетках, с разрезом до бедра…Ну, я уже носила его на день рождения Гарри Стайлза, но, думаю, тут никто не осудит, если надену его дважды. Плюс Гарри его обожал, так что… – Я прикусываю губу и жду.
Как и ожидалось, слышу тяжелые шаги Ноя, приближающегося к моей двери.
– Не надевай это. Ты будешь выглядеть нелепо, вся такая нарядная.
Этого мужчину точно не упрекнешь в неискренности. Прямолинейный, без капли сахара. Восхитительно.
P.S. Я даже не брала с собой коктейльное платье, потому что не идиотка, хоть он, видимо, так не считает.
– Просто…надень джинсы и футболку, – говорит Ной, и по голосу кажется, что роль моего стилиста для него – медленная пытка. Или, может, ему просто мучительно разговаривать со мной? Не знаю. Но, черт возьми, как же приятно не быть постоянно идеальной профессиональной «лучиком солнца». Он думает, что своей резкостью меня отпугивает. Мало он знает – его ворчливость только подстегивает.
Я распахиваю дверь, демонстрируя уже надетый наряд: джинсы, футболку и дерзкую ухмылку.
– Вот так?
Он окидывает меня взглядом с головы до ног, хмурится и разворачивается к своей двери. Приоткрывает ее буквально на щель, протискивается внутрь и быстро захлопывает за собой.
– Осторожнее! – кричу я в закрытую дверь. – В этот раз ты оставил почти достаточно места, чтобы я проскользнула под твоими ногами!
Заглушенное ворчание в ответ. Я улыбаюсь.
Два очка Амелии. Ноль – ворчливому владельцу пекарни.
